«Никогда не гаснет»

«Доверие, которое не проверено болью, ничего не стоит». — Из частной переписки неизвестного выпускника Слизерина, дата не установлена Тишина в пустом классе на третьем этаже была не такой, как в гостиной Слизерина. Там, внизу, под толщей озера, воздух всегда был густым и влажным, пропитанным дыханием веков и тенями тех, кто сидел у камина десятилетия назад. Здесь же, наверху, в комнате, залитой холодным октябрьским солнцем, тишина была звонкой и хрупкой. Пылинки танцевали в косых лучах света, падающих из высоких окон, и каждый звук — скрип половицы, шорох мантии, собственное дыхание — казался оглушительно громким. Драко стоял у подоконника, привалившись спиной к холодному камню. Стекло за его плечом было ледяным — он чувствовал, как холод пробирается сквозь плотную ткань мантии, сквозь рубашку, к самой коже. Это было даже приятно. Холод отрезвлял. Не давал окончательно провалиться в ту вязкую, липкую панику, которая подступала к горлу каждый раз, когда он думал о письме матери. Письмо всё ещё лежало в его кармане — смятое, но не сломленное. Как и он сам. Он машинально провёл ладонью по левому предплечью. Метка молчала, но кожа под рукавом всё равно зудела — фантомная боль, которая стала его постоянным спутником с того дня, как он принял эту проклятую печать. Иногда ему казалось, что он чувствует, как чернила шевелятся под кожей, словно живое существо. Словно змея, готовая ужалить в любой момент. — Ты сказал, что боишься его, — произнёс Драко, и его голос прозвучал глухо, будто из-под толщи воды. — Но не позволяешь страху управлять тобой. Как ты это делаешь? Он сам не знал, зачем спросил. Может быть, потому что больше не у кого было спросить. Может быть, потому что этот странный, похожий на покойника парень с глазами цвета выцветшего неба был единственным, кто смотрел на него без презрения. Или без страха. Джек, уже стоявший у двери, обернулся. Его костлявая рука всё ещё лежала на дверной ручке — старой, медной, стёртой тысячами прикосновений. Он чувствовал холод металла под пальцами и думал о том, сколько студентов касались этой ручки до него. Сколько из них были такими же испуганными? Сколько — такими же потерянными? — Я живу с этим страхом так долго, что он стал частью меня, — ответил он, и его голос звучал ровно, почти безразлично, но в глубине бледно-голубых глаз что-то теплело. — Как рука. Или сердце. Он сделал паузу. Перед его глазами на мгновение промелькнули картины, которые он старался не тревожить без нужды: приютский подвал, сырые каменные стены, крысиный писк в углах. Боль — не острую, не ту, что приходит от удара, а глубинную, разрывающую, когда собственная магия пожирает тебя изнутри. И голос Тома, единственный якорь в этом аду: «Я тебя не брошу. Дыши, Джек. Дыши». — Когда страх — это часть тебя, — продолжил он, глядя прямо в серые, воспалённые глаза Драко, — ты можешь выбирать, слушать его или нет. Как ты выбираешь, дышать или задержать дыхание. Драко судорожно сглотнул. Кадык дёрнулся — вверх, вниз. Джек видел, как он осмысливает услышанное. Как крутит эти слова в голове, примеряя к себе. Он знал этот момент. Момент, когда человек стоит на грани. Либо снова надеть маску — привычную, безопасную, ту, что носил годами. Либо сделать шаг в неизвестность. — Ты странный, Уоррен, — сказал Драко наконец. В его голосе не было враждебности. Только бесконечная, выматывающая усталость, от которой опускались плечи и тяжелели веки. — Ты говоришь о нём так, будто он… человек. — Он человек, — ответил Джек, глядя ему прямо в глаза. И в этом взгляде не было ни вызова, ни насмешки. Только простая, страшная правда. — Это и есть самое страшное. Он снова взялся за ручку, решив, что разговор окончен. Ему нужно было переварить всё, что он узнал: и письмо Нарциссы, полное отчаянной материнской любви, и то, насколько глубоко отчаяние этого мальчишки. И то, как странно перекликалось это отчаяние с его собственным — тем, что он носил в себе пятьдесят лет. — Уоррен, — снова окликнул его Драко. Джек обернулся. Малфой всё ещё стоял у окна, и за его спиной ветер гнал по серому небу рваные облака. В этом освещении он выглядел почти призраком — бледный, с синими тенями под глазами, с заострившимися скулами, которые делали его похожим на собственного предка с фамильного портрета. — То, что ты сказал о Тёмном Лорде… — Драко запнулся, подбирая слова. — О том, что он не убьёт мою мать… Это правда? Или ты просто хочешь, чтобы я перестал трястись у тебя перед глазами? Джек отпустил ручку. Медленно, почти лениво, он прислонился плечом к дверному косяку. Дерево было старым, тёплым на ощупь — не то что камень подземелий. — Это правда, Драко, — сказал он без тени насмешки. А затем позволил себе лёгкую, почти незаметную усмешку. — Мир не вертится вокруг тебя. Следить за тобой — довольно скучное занятие. Я же сказал, что не лезу в дела своего брата. Пусть сам разбирается со своими пешками. Эффект был подобен взрыву — только беззвучному. Драко замер. Его лицо, только что искажённое тревогой, начало медленно, словно по капле, приходить в себя. Он моргнул. Раз. Другой. Его губы дрогнули, но не издали ни звука. Джек видел, как кровь приливает к его щекам — не от гнева, а от какого-то сложного, почти болезненного облегчения. Видел, как разжимаются побелевшие пальцы, вцепившиеся в край подоконника. Видел, как расширяются зрачки, поглощая серую радужку. — Б... брата? — повторил Драко, и его голос прозвучал неожиданно тонко и по-детски беспомощно. Словно у маленького мальчика, который проснулся от ночного кошмара и зовёт мать. — Ты назвал его... братом? Ноги перестали его держать. Он медленно, почти неловко опустился обратно на подоконник, и его спина сгорбилась — поза, совершенно не подобающая наследнику Малфоев. Поза смертельно уставшего человека, который только что понял, что казнь откладывается. — Значит, ты... ты не от него? — его голос сел до хриплого шёпота. — Ты не... следишь за мной? Он провёл дрожащей рукой по лицу, убирая со лба прилипшие светлые пряди. Волосы были влажными от пота — Джек только сейчас заметил, что Драко вспотел, хотя в классе было прохладно. Запах страха. Он знал этот запах. В приюте он чувствовал его каждый день. Несколько долгих секунд Драко просто сидел, пытаясь восстановить дыхание. Его грудь вздымалась и опускалась под дорогой тканью мантии, а пальцы всё ещё дрожали, хотя он явно пытался унять эту дрожь. А затем его глаза снова обрели привычный холодный блеск — тот самый, с которым он смотрел на гриффиндорцев, на полукровок, на всех, кто был ниже его по праву рождения. Но Джек видел: этот блеск — лишь тонкий лёд, под которым всё ещё колышется тёмная вода недавнего ужаса. — Ты... — Драко замолчал, подбирая слова. — Ты мог сказать это раньше, Уоррен. А не пугать меня до полусмерти. Он попытался придать голосу привычную надменность — ту самую, с которой он годами третировал младшекурсников. Но интонация сломалась, треснула, как старая маска, которая больше не сидит как прежде. Слишком многое случилось за последние полчаса. Слишком многое было сказано. — И всё равно... не стоило тебе так со мной разговаривать. Я — Драко Малфой, и... Он осёкся. Джек видел, как он осознаёт: все его обычные угрозы, все упоминания отца и его связей сейчас прозвучат просто жалко. Как блеф игрока, который уже проиграл все фишки, но продолжает делать ставки. Драко замолчал и уставился в пол. Его плечи опустились, спина ссутулилась, и он обхватил себя руками — худой, замёрзший, потерянный. В наступившей тишине он казался маленьким и беззащитным — совсем не тем слизеринским принцем, которого знали и боялись все. Джек смотрел на него и чувствовал, как внутри что-то дрогнуло. Не жалость. Жалость была бы оскорблением — для них обоих. Скорее, странное, почти родственное узнавание. Он видел себя. Того себя, что остался в приюте пятьдесят лет назад: испуганного, затравленного, но всё ещё пытающегося держать спину прямо, потому что иначе — смерть. И он расхохотался. Смех вырвался неожиданно — громкий, искренний, заливистый. Он был чужд этим древним стенам, привыкшим к шёпоту заговоров и ледяному молчанию. Он был эхом их далёкого детства — того, что осталось в лондонском приюте, когда они с Томом могли хохотать над глупой шуткой, забыв о голоде и холоде, забыв о том, что завтра может не наступить. — Я знаю, кто ты! — сквозь смех выдавил Джек, и его бледно-голубые глаза на мгновение вспыхнули живым, почти мальчишеским огнём. — Да, великий тёмный лорд — мой названый брат. Тебе не интересно, почему он в свои почтенные годы выглядит максимум на тридцать пять, а я и вовсе на семнадцать? Драко уставился на него. Его лицо выражало полное, абсолютное неверие. Он открыл рот, закрыл его, потом открыл снова, напоминая выброшенную на берег рыбу. Его брови поползли вверх, и без того бледное лицо стало почти прозрачным — такого оттенка достигает только очень дорогой пергамент или очень сильный испуг. — Ты... ты издеваешься надо мной, да? — его голос звучал хрипло и неуверенно, словно он сам не знал, хочет ли услышать ответ. — Это какая-то глупая шутка? Поттер тебя подослал? Или Дамблдор? Он вцепился в край подоконника — камень был холодным и шершавым под пальцами. В этом жесте было столько отчаянной потребности в опоре, что Джек почти физически ощутил его. — Названый брат? Великий Тёмный Лорд — твой... — Драко не закончил фразу, сглотнув ком в горле. — Ты говоришь, он выглядит на тридцать пять? Ему за семьдесят, Уоррен! Что за бред... Он внезапно замолчал. Джек видел, как в его глазах мелькнуло что-то похожее на понимание — страшное, болезненное, как удар под дых. Драко подался вперёд, его дыхание стало прерывистым, а голос упал до заговорщицкого шёпота: — Крестражи? — выдохнул он, и это слово повисло в воздухе, как проклятие. — Это из-за них? Он говорил... о бессмертии. О том, что победил смерть. Но... но ты? Ты тоже? Он откинулся назад, уставившись на Джека с новым, незнакомым выражением — страхом пополам с болезненным, жадным любопытством. Так смотрят на опасного зверя, который ещё не решил, нападать или нет. — Ты поэтому не боишься его? Потому что ты... такой же? — в его голосе послышалась горечь, глубокая и старая, как трещина в фамильном серебре. — И поэтому ты здесь? Он послал тебя присматривать за школой? Или... или за мной? Джек покачал головой. Веселье схлынуло так же быстро, как появилось, оставив место спокойной, чуть усталой серьёзности. Он выпрямился, отлепившись от дверного косяка, и сделал шаг вперёд. Его мантия — простая, без гербов и серебряных застёжек — тихо зашуршала по каменному полу. — Нет, я не такой же, — ответил он, и его голос прозвучал ровно, почти буднично. — Но весьма занятно, что ты знаешь о крестражах. Я их не создавал, у меня история другая. Расскажу как-нибудь, если это будет мне выгодно. Он широко улыбнулся, показав зубы. Улыбка вышла скорее волчьей — острой, опасной, но не лишённой странного обаяния. — А пока тебе стоит определиться, будешь ты меня бояться или нет. Драко нахмурился. Его лицо исказилось от смеси раздражения и неуверенности — как у человека, который привык быть главным, но внезапно обнаружил, что правила игры изменились. Он сполз с подоконника, и его ботинки — дорогие, из драконьей кожи, начищенные до блеска — гулко стукнули по каменному полу. Он провёл рукой по светлым волосам, пытаясь вернуть себе хоть какое-то подобие самообладания, но пальцы дрожали. — Ты... ты играешь со мной, Уоррен. — его голос прозвучал глухо, словно из-под земли. — Как кошка с мышью. Я ненавижу, когда со мной играют. Он выпрямил плечи, пытаясь принять свою обычную надменную позу — ту, что была отточена годами тренировок перед зеркалом под придирчивым взглядом отца. Но в его взгляде всё ещё мелькала тень сомнения, и Джек видел её так же ясно, как видел тени рыб за окнами слизеринской гостиной. — Бояться тебя? — Драко издал короткий, нервный смешок, и этот смешок получился слишком высоким, слишком ломким для наследника древнего рода. — Я никого не боюсь. Особенно какого-то... названого братца Тёмного Лорда, который почему-то учится в Хогвартсе вместо того, чтобы... не знаю... завоёвывать мир? Он сделал шаг вперёд, вглядываясь в лицо Джека с прищуром. Теперь они стояли друг напротив друга — двое подростков в пустом классе, залитом холодным октябрьским солнцем. За окном ветер гнал по небу рваные облака, и их тени скользили по каменному полу, то наползая друг на друга, то разбегаясь в стороны. — Но... — Драко запнулся, и его голос стал тише, почти интимным. — Но если ты говоришь правду... если ты действительно знаешь его так хорошо... Он замолчал, борясь с собой. Джек видел эту борьбу — она отражалась в каждой чёрточке его лица, в каждом судорожном движении кадыка, в каждой дрожащей реснице. Было видно, как каждое слово даётся ему с неимоверным трудом, ломая многолетнюю броню высокомерия, за которой он прятался с самого детства. — Может быть... может быть, мы могли бы... помочь друг другу? — он произнёс эти слова с таким видом, будто они жгли ему язык, как кислота. Его щёки слегка порозовели — то ли от стыда, то ли от унижения, то ли от чего-то третьего, чему ещё не было названия. — Только не подумай, что я... что мне нужна помощь. Просто... Он отвернулся, уставившись на пыльный глобус в углу класса — старый, забытый кем-то из профессоров, с выцветшими континентами и стёртыми границами. Его голос упал почти до шёпота: — Просто иногда полезно иметь союзников. Даже таких... странных, как ты. Джек склонил голову набок — тот самый «кошачий» жест, который Том когда-то назвал его самой опасной привычкой. Он чувствовал, как напряжение в комнате достигло пика. Как воздух стал плотным и вязким, словно перед грозой. Момент был слишком серьёзным, чтобы просто отмахнуться, но и показывать слабость он не собирался. В их мире уязвимость была разменной монетой, и этот мальчишка только что выложил на стол всё, что у него было. — Коне-е-ечно, — издевательски протянул Джек, растягивая слово, как тянут лакричную тянучку. Он видел, как лицо Драко дёрнулось от этой интонации. — И чем же ты можешь быть мне полезен? Драко резко обернулся, словно от пощёчины. Его лицо — только что растерянное, почти умоляющее — мгновенно побагровело от унижения и ярости. Он сжал кулаки так, что костяшки побелели, и несколько секунд просто сверлил Джека взглядом, тяжело дыша. Воздух со свистом вырывался из его ноздрей, а на висках выступили капли пота. — Ты... ты невыносим, Уоррен! — прошипел он, и это шипение эхом разнеслось по пустому классу, отражаясь от голых каменных стен. — Я — Драко Малфой! Мой отец... Он осёкся. Джек видел, как он осознаёт: эта фраза, которая работала безотказно последние шестнадцать лет, сейчас прозвучит просто жалко. Как заезженная пластинка, которую никто уже не слушает. Драко судорожно сглотнул и продолжил уже тише, сдерживая дрожь в голосе: — Я могу... я знаю Хогвартс как свои пять пальцев. Все тайные ходы, все секреты, о которых даже Филч не знает. Я могу... — он запнулся, подбирая слова, как подбирают рассыпавшиеся монеты. — Я могу открывать тебе двери, куда другим вход запрещён. Я — староста, в конце концов! Он попытался придать голосу уверенности, но она прозвучала неестественно — как фальшивая нота в хорошо знакомой мелодии. Как треснувший колокол, который всё ещё пытается звонить. — И потом... — его голос упал до шёпота, и в этом шёпоте было больше правды, чем во всех его громких заявлениях. — Если ты действительно брат... его... то тебе может понадобиться кто-то, кто знает внутреннюю кухню. Кто знает, кто на чьей стороне на самом деле. Кто... кто не спит по ночам, потому что слишком много знает. Он замолчал. Его плечи опустились, спина ссутулилась, и вся его аристократичная выправка исчезла, как исчезает утренний туман под лучами солнца. Вся его бравада растворилась, оставив лишь усталого, отчаявшегося подростка, который стоял посреди пустого класса и не знал, куда ему идти. — Или можешь просто смеяться надо мной дальше, — добавил он глухо, и в его голосе не было ни злобы, ни вызова. Только бесконечная, выматывающая усталость. — Как и все остальные. Мне не привыкать. Джек выдержал паузу. Долгую. Такую долгую, что в тишине стало слышно, как где-то далеко, в коридоре, хлопнула дверь и раздались чьи-то шаги. Он видел достаточно. Перед ним был не просто высокомерный хорёк, каким его видели гриффиндорцы. Не просто слизеринский принц, кичащийся фамилией. Перед ним был сломленный, но не сдавшийся до конца наследник, готовый торговаться за свою жизнь и жизнь матери. Пришло время выложить карту, которая перевернёт игру. — Драко, я, видишь ли, тоже знаю Хогвартс изнутри, — произнёс Джек, и его голос стал холодным, как лёд подземелий в январе. Он сделал шаг вперёд, и его мантия — простая, без гербов — тихо зашуршала по каменному полу. — Все ходы и выходы, тайны и… многое другое. Я учился здесь задолго до твоего рождения. Он выдержал драматическую паузу, наблюдая, как расширяются глаза Драко. — Кажется, с твоей... кхм, кхм... бабушкой, Вальбургой Блэк. О, Вал была замечательной девушкой, жаль, что характер… Ну да ладно. Твоих знаний мне будет маловато. Драко замер. Его лицо — только что пылавшее унижением — приобрело цвет старого пергамента, того самого, на котором пишут завещания и долговые расписки. Он несколько раз моргнул, будто пытаясь прогнать наваждение, а затем медленно, словно все силы разом покинули его, опустился на ближайшую парту. Ноги явно отказывались его держать. — Ты... ты знал мою бабушку? — голос его прозвучал хрипло и надломленно, как у человека, который только что пробежал несколько миль. — Вальбургу Блэк? Но это... это невозможно. Она умерла, когда я был ещё... она была старой. Очень старой. Он уставился на Джека расширенными глазами, в которых смешались недоверие, ужас и странное, почти детское любопытство. Так смотрят дети, когда им рассказывают страшную сказку — боятся, но хотят дослушать до конца. — Ты говоришь, что учился здесь... до моего рождения? — он сглотнул, и его кадык дёрнулся. — Но ты выглядишь... ты же мой ровесник! Что ты такое, Уоррен? Он подался вперёд, вцепившись в край парты, и его дыхание стало прерывистым. Сейчас в нём не было ни грамма той надменности, которая обычно сквозила в каждом его движении. Только чистый, неприкрытый страх перед необъяснимым. Страх человека, который привык думать, что знает все правила игры — и вдруг обнаружил, что игра идёт совсем по другим законам. — Вальбурга... она была... — он запнулся, вспоминая семейные предания — те, что шёпотом рассказывали на кухне эльфы, те, что отец обрывал на полуслове. — Говорят, она была жестока. Что её портрет до сих пор кричит в доме на площади Гриммо. — он посмотрел на Джека почти умоляюще, и в этом взгляде было что-то бесконечно уязвимое. — Ты правда её знал? Какой она была? Джек задумался. Воспоминания были смазанными, как старая фотография, которую слишком долго пролежала на солнце. Но достаточно яркими, чтобы воскресить эмоции — те, что он не тревожил уже полвека. — Хм... надменной, высокомерной, — протянул он, и его голос звучал задумчиво, почти мечтательно. Он наблюдал за реакцией Драко — за каждым движением его лица, за каждой дрогнувшей ресницей. — Такой как ты. Он позволил себе лёгкую усмешку — не злую, скорее ностальгическую. — А ещё очень властной. Считала, что выше всяких законов — и магических, и магловских. Но против семьи пойти не решилась. Вышла замуж за Ориона, чего не хотели ни он, ни она. Он замолчал, и в его голосе проскользнула настоящая, неподдельная печаль. Печаль человека, который видел, как чужие жизни ломаются о колесо традиций и долга. Как прекрасные, гордые люди превращаются в сломленные тени самих себя. — Это сломало их обоих… Драко побледнел ещё сильнее — если это вообще было возможно. Его губы дрогнули, и он отвёл взгляд, уставившись на свои побелевшие пальцы, всё ещё вцепившиеся в край парты. — Она... она не хотела? — его голос прозвучал тихо и глухо, словно из-под толщи воды. — Их никто не спрашивал. В наших семьях всегда... браки по договорённости. Ради крови. Ради магии. Ради... — он запнулся и горько усмехнулся, и в этой усмешке было больше боли, чем в ином крике. — Ради того, чтобы дети рождались с правильной родословной. Он замолчал, и в наступившей тишине было слышно только их дыхание и далёкий шум ветра за окном. Его плечи поникли, и он выглядел старше своих лет — загнанным, уставшим, раздавленным грузом семейных традиций, которые давили на него с самого рождения. — Мои родители... — он начал и снова замолчал, словно сама мысль была слишком болезненной. — Они тоже не спрашивали друг друга. Отец говорил, что это было... неизбежно. Что Малфои всегда... — его голос сорвался, как старая струна. — Но иногда я думаю... что, если бы они могли выбирать? Что, если бы никто не говорил им, кого любить и за кого выходить замуж? Он поднял на Джека глаза, и в них мелькнуло что-то отчаянное, почти болезненное. Что-то, что он, вероятно, никогда никому не показывал. — Я не хочу... — он запнулся, будто боясь произнести эти слова вслух, будто они были запретным заклинанием. — Я не хочу жениться на той, кого выберут для меня. Но что я могу сделать? Я — Драко Малфой. Моя жизнь не принадлежит мне. Никогда не принадлежала. Он провёл рукой по лицу — устало, обречённо, — и несколько секунд просто сидел молча, уставившись в одну точку. В этом жесте было столько безысходности, что Джек почувствовал, как внутри что-то дрогнуло. Не жалость. Нет, не жалость. Скорее, понимание. Глубокое, почти болезненное понимание. Потому что он знал, каково это — когда твоя жизнь тебе не принадлежит. Когда ты — заложник обстоятельств, магии, чужой воли. Когда единственное, что тебе остаётся — это надеяться на чудо. Он ждал своего чуда пятьдесят лет. И оно пришло — в лице брата, который стал чудовищем, но не разучился любить. — Что-то ты совсем расклеился, мой король, — произнёс Джек, и его голос прозвучал шутливо, почти тепло. Он сделал шаг ближе, и его мантия тихо зашуршала по камню. — Давай-ка вернёмся к нашей вероятной сделке. Как я понял, твой отец — тот самый, которому ты всё порываешься нажаловаться, — сильно опростоволосился перед моим братцем. Верно? Драко вздрогнул, словно от пощёчины. Его лицо исказилось от смеси боли и унижения, но он быстро взял себя в руки. Джек видел, как он борется с собой — как выпрямляет спину, как пытается придать лицу надменное выражение. Получалось довольно жалко. — Мой отец... — его голос дрогнул, но он продолжил с вызовом, который явно давался ему нелегко. — Мой отец сделал всё, что мог. Он верой и правдой служил Тёмному Лорду. И его... его посадили в Азкабан не за ошибки. А за преданность. За то, что он не бросил своё дело. Он сжал кулаки, и в его глазах промелькнула такая отчаянная боль, что даже самая жестокая насмешка замерла бы на губах. Джек видел: он не врёт. Он правда верит в то, что говорит. И эта вера — единственное, что у него осталось. — Да, — выдавил Драко наконец, и это слово упало в тишину, как камень в воду. — Тёмный Лорд недоволен. Отец... он провалил задание. Ему доверили пророчество, а он... — Драко судорожно сглотнул, и его кадык дёрнулся. — Теперь моя очередь доказывать верность. Если я провалюсь... Он не закончил фразу, но и так было понятно. Джек видел, как он машинально коснулся левого предплечья — того самого места, где под тканью мантии скрывалась метка. Драко поднял на него глаза, и в них мелькнул странный, почти умоляющий блеск. — Ты сказал — «наша сделка». Значит, ты всё-таки готов... сотрудничать? — он поморщился от этого слова, словно оно было кислым на вкус. — Что тебе нужно, Уоррен? Информация? Деньги? Доступ к запретным книгам в библиотеке? Говори. Только... не смейся больше. Не надо. Джек посмотрел на него долгим, оценивающим взглядом. Он видел всё: и браваду, и страх, и отчаянную надежду. И, наконец, решился. Пришло время назвать настоящую цену — ту, которую Драко, вероятно, не ожидал услышать. — Преданность, Драко, — сказал он тихо, но веско. Каждое слово падало в тишину, как капля воды в пещере. — Всего лишь преданность. Лично мне. Доверие и преданность. Драко замер. Его лицо вытянулось от неожиданности — он явно ожидал чего угодно, но не этого. Несколько секунд он сверлил Джека взглядом, будто пытаясь разглядеть подвох, а затем горько усмехнулся и отвёл глаза. — Преданность, — повторил он, словно пробуя слово на вкус, как пробуют незнакомое зелье. — Ты хочешь, чтобы я стал твоим... слугой? Ещё одним Пожирателем, только твоим? Он сжал край парты так, что дерево жалобно скрипнуло, и его голос зазвучал глухо, с надрывом. Джек слышал в этом голосе эхо многих бессонных ночей, многих подавленных криков, многих слёз, которые так и не пролились. — Я устал быть чьей-то марионеткой, Уоррен. Сначала отец дёргал за ниточки. Потом Тёмный Лорд. Теперь ты. — он провёл рукой по лицу, устало и обречённо. — Когда это кончится? Когда я смогу сам решать, кому мне... Он замолчал, не закончив фразу, и его плечи опустились. В этой позе было столько отчаяния, что Джек на мгновение увидел в нём не Малфоя, не наследника древнего рода. Просто мальчишку. Мальчишку, который тонет в дерьме, в которое попал не по своей воле, и не знает, как выбраться. — Но... — его голос предательски дрогнул, и в этом дрожании было больше правды, чем во всех его громких заявлениях. — Ты не похож на других. Ты не угрожаешь мне. Не давишь. Ты просто... говоришь. — он поднял на Джека взгляд, в котором смешались надежда и страх, и это сочетание было почти невыносимым. — Что ты мне дашь взамен? Если я обещаю... тебе преданность. Что я получу? Джек сделал шаг ближе. Теперь они стояли совсем рядом — достаточно близко, чтобы он мог разглядеть каждую ресницу Драко, каждую крошечную трещинку на его пересохших губах. Он чувствовал запах его страха — острый, кисловатый, как старое вино. И под этим запахом — что-то ещё. Что-то, похожее на надежду. Он понял, что следующие слова решат всё. Либо Драко поверит ему, либо захлопнется навсегда, сочтя всё изощрённой издёвкой. Либо они выйдут из этого класса союзниками — либо врагами, что в их мире часто означало одно и то же. — А кто сказал, что я Пожиратель? — спросил Джек, и его голос прозвучал почти лениво, почти безразлично. Он засунул руки в карманы мантии — привычный жест, который делал его похожим на обычного подростка, а не на человека, проспавшего полвека. — Том не ставил мне метку. Драко замер. Его глаза расширились — Джек видел, как зрачки поглощают серую радужку, оставляя лишь тонкий ободок. Он несколько раз моргнул, переваривая услышанное, и на его лице мелькнуло выражение недоверия, смешанного с растерянностью. — Ты... ты не Пожиратель? — его голос прозвучал хрипло, почти шёпотом. — Но тогда... кто ты, Уоррен? Зачем ты здесь? Он подался вперёд, вглядываясь в лицо Джека с новым, почти жадным интересом. В его взгляде мелькнула надежда — робкая, неуверенная, но от этого ещё более острая. Так смотрят люди, которые уже не верят в чудеса, но всё ещё не могут перестать их ждать. — Ты не носишь метку. Значит, он не контролирует тебя. Не может... — Драко запнулся, подбирая слова, и Джек видел, как трудно они ему даются. — Не может заставить тебя делать то, что ты не хочешь. — в его голосе прозвучала зависть, чистая и неприкрытая. — А я... я ношу. И она жжёт меня каждую ночь. Особенно когда он... недоволен. Он провёл рукой по левому предплечью — почти машинально, почти неосознанно. Джек видел этот жест много раз — у разных людей, в разных обстоятельствах. Так касаются раны, которая никогда не заживает. — И ты предлагаешь мне преданность. Но без метки. Без... контроля? — Драко поднял на него взгляд, полный недоверия и отчаянной надежды. — Зачем тебе это, Уоррен? Что ты с этого имеешь? Джек посмотрел на него — на этого бледного, измученного парня с дрожащими руками и красными глазами. На человека, который только что вывернул перед ним душу наизнанку, даже не заметив этого. На того, кто мог бы стать его врагом, но вместо этого стал его отражением. И он улыбнулся. Но на этот раз в его улыбке не было ни яда, ни насмешки. Только странная, непонятная Драко теплота — та самая, которую он сам когда-то увидел в глазах Тома, когда проснулся после пятидесяти лет сна. — Ответить тебе честно? — спросил он, и его голос прозвучал мягко, почти интимно. — Ты можешь не поверить. Но я скажу. Он сделал паузу. За окном ветер бросил в стекло пригоршню дождевых капель, и они забарабанили по стеклу, как чьи-то нетерпеливые пальцы. — Я устал от одиночества, Малфой. Пятьдесят лет — долгий срок. Я проснулся в мире, где у меня нет никого, кроме брата, который превратился в чудовище, и магии, которая когда-то меня убивала. Мне нужен тот, кто будет на моей стороне. Не из страха, не из выгоды, а потому что он сам так решил. Он сделал ещё один шаг — теперь они стояли почти вплотную. Драко смотрел на него снизу вверх, потому что всё ещё сидел на парте, и в его глазах отражался холодный октябрьский свет. — Я предлагаю тебе не цепь, Драко, а руку, — сказал Джек. — Я помогу тебе спасти твою мать и выбраться из этой ямы. А ты поможешь мне не сойти с ума в этом столетии. Идёт? Тишина повисла в классе — плотная, осязаемая, как туман. Драко смотрел на протянутую руку Джека — худую, костлявую, с синими венами под бледной кожей. Руку человека, который выглядел как покойник, но говорил как живой. Руку, которая не держала метки. За окном шумел дождь. Где-то далеко, в коридоре, раздались шаги — студенты спешили на следующий урок. В камине догорали угли. А в пустом классе на третьем этаже два наследника чужих войн стояли друг напротив друга, и между ними, невидимое, трепетало что-то новое. Хрупкое. Едва родившееся. Что-то, похожее на доверие.