Правило тишины

Ночь в лагере была другой. Не как в городе, где даже в три часа утра где-то гудит мотор, светят одинокие фонари и жизнь теплится в круглосуточных магазинах. Здесь темнота была глухой, плотной, как чёрная вода. Ни огонька. Ни звука. Только ветер в соснах и собственное дыхание. Рома лежал на спине, закинув руки за голову, и смотрел в потолок. Спать не хотелось — никогда не хотелось в первую ночь. Слишком много мыслей лезло в голову. Отец. Мать. Брат в тюрьме. Школа, из которой его почти выгнали. И этот лагерь — четвёртый за три года. «Звёздный» был лучшим из худших. По крайней мере, здесь кормили три раза в день и не доебывали. — Ром. Голос из темноты. Тихий, хрипловатый — как будто его обладатель не пил воды несколько дней. Рома не вздрогнул. Он знал, что сосед не спит. Слышал, как тот ворочается, как дышит — неровно, с задержками, как человек, который борется с желанием закричать. — Чего тебе, Петров? — буркнул Рома, не поворачивая головы. — Ты тоже не спишь. — Угу. Ты гениальный сыщик. — Я слышу. Ты ногой дёргаешь. Кровать скрипит. Рома замер. Пятка и правда отбивала какой-то дурацкий ритм — он даже не замечал. Привычка, мать её. — Ну и что? — сказал он грубо, но не зло. — Тоже мне, Шерлок Холмс. — Я просто… — Антон замолчал. — Ладно. Неважно. — Чего «неважно»? Ты начал — говори. — Хотел спросить, почему ты такой… нервный. — А ты у нас психолог? Слушай, Петров, я спать хочу. Если у тебя нет конкретного дела — заткнись. Рома сказал это резче, чем хотел. Но он не умел иначе. В их семье не разговаривали — орали. Или молчали. Тоньше не получалось. К его удивлению, Антон не обиделся. Не замолчал обиженно. Он вообще, кажется, не умел обижаться — или умел, но не подавал виду. — Дело есть, — сказал Антон. — Я… рисунки хочу показать. Если не уснёшь. Рома приподнялся на локте. В темноте он видел только смутный силуэт — парень сидел на кровати, обхватив колени руками. Худой. До жути худой. — Какие рисунки? — спросил Рома. — Мои. — Ты рисуешь? — Да. — И что, хорошо? — Не знаю. Сам посмотри. Антон включил настольную лампу. Жёлтый свет резанул по глазам — Рома зажмурился, выругался сквозь зубы, но через секунду привык. Антон сидел на своей кровати, в руках — потрёпанный синий блокнот. Не альбом, не скетчбук из магазина — обычный общий блокнот в твёрдой обложке, но весь в пятнах, потёртостях, со следами пальцев на уголках. — Ну давай, — сказал Рома. — Показывай. Он не ждал ничего особенного. В лагере полно было «художников» — кто-то раскрашивал стены граффити, кто-то рисовал аниме в тетрадках. Обычно это выглядело так себе. Любительщина. Антон открыл первую страницу. Рома сел прямо. Слова застряли в горле. На листе был портрет. Женщина — не молодая, не старая, с усталым лицом и тёмными глазами, которые смотрели в никуда. Каждая складка на лбу, каждый седой волос, каждая тень под нижней губой — всё было вырисовано с такой точностью, что казалось — женщина сейчас вздохнёт и заговорит. — Это… — начал Рома. — Мама, — сказал Антон. — Я рисовал с фотографии. Она не любит позировать. Рома перевернул страницу без спроса — Антон не возражал. Дальше было дерево. Огромный старый дуб с раскидистой кроной, корни которого уходили глубоко в землю. Каждая ветка, каждый лист, каждая трещина на коре — работа на много часов. — Херово, — сказал Рома. — Дуб как дуб. Антон не обиделся. — Это не дуб, — сказал он спокойно. — Это мой дед. Я его не знал, он умер до моего рождения. Мать говорит, я на него похож характером. Упрямый. — А дуб тут при чём? — Он сажал этот дуб. За домом. Ещё мальчишкой. Я рисую его, чтобы… ну, чтобы он был не просто словом. Чтобы я его видел. Рома замолчал. — Ладно, — сказал он, не желая показывать, что впечатлён. — А ещё что есть? Антон листал дальше. Рисунок за рисунком. Осенний лес. Чья-то спина в тёмной куртке. Старый дом с покосившейся крышей. Чьи-то руки, сцепленные в замок — пальцы тонкие, нервные, с обкусанными ногтями. Рома листал молча. Иногда хмыкал. Иногда молчал дольше, чем обычно. — Ты реально умеешь, — сказал он наконец. — Спасибо, — Антон потупился. Странно было видеть, как этот угловатый, молчаливый парень смущается, как девчонка. — Не благодари. Я правду говорю. Он дошёл до середины блокнота и замер. На развороте была девочка. Лет десяти — одиннадцати. Светлые волосы, заплетённые в две косички. Большие глаза, настороженные, как у котёнка, который боится, что его сейчас пнут. Очень худая — ключицы торчат, плечи острые. Улыбается, но улыбка не дотягивается до глаз. — Это кто? — спросил Рома. Антон долго молчал. Смотрел на рисунок, потом на стену, потом снова на рисунок. — Оля, — сказал он. — Сестра. Младшая. — Сколько ей? — Десять. В августе будет одиннадцать. — А почему она такая… — Рома подбирал слово. — Забитая? — Потому что ей тоже достаётся, — сказал Антон глухо. — Не так сильно, как мне. Она девочка, отец её меньше трогает. Но она всё видит. И слышит. И боится. — Чего боится? — Что он меня убьёт. Или я убью его. Она говорит: «Антон, не умирай. Антон, не злись. Антон, будь тихим, тогда папа не будет бить». — И ты стал тихим? — Я стал никаким, — сказал Антон. — Я просто стёр себя. Чтобы ей было легче. Рома смотрел на рисунок. На девочку с испуганными глазами. — Она знает, что ты её рисуешь? — Знает. Она даже позирует иногда. Говорит: «Антон, нарисуй меня красивой. Чтобы я была как принцесса». А я не умею рисовать принцесс. У меня выходят только такие — грустные. — Она красивая, — сказал Рома. — Не вру. Так и есть. Антон поднял голову. В его глазах мелькнуло что-то живое — благодарность? Удивление? — Ты просто не хочешь меня обидеть, — сказал он. — Пошёл ты, Петров. Я если хочу обидеть — обижаю. А здесь — правда. Антон ничего не сказал, но Рома заметил, как он чуть-чуть расслабился. Плечи опустились. Дыхание стало глубже. — А эта? — Рома кивнул на следующий рисунок. Женщина с красными волосами. Сидит на стуле, прямая спина, руки сложены на коленях. Взгляд — пустой. Как у куклы. — Полина, — сказал Антон. — Я рисовал в прошлую смену. Она сидела в библиотеке и читала. — Почему она красная? У неё волосы черные. — Я иногда меняю цвета. Реальность скучная. Рома усмехнулся. — Ты странный, Петров. — Я знаю. — как на автомате ответил Антон. — И бесишь. — Знаю. — Ладно, — Рома захлопнул блокнот и сунул его обратно в руки Антона. — Хватит на сегодня. А то я размяк — не люблю. Он откинулся на подушку и уставился в потолок. Лампу не выключили — Антон, видимо, ждал чего-то ещё. — Ты чего? — спросил Рома. — Спать иди. — Не могу. — Опять? Не выёбывайся. — Я не выёбываюсь, — Антон сжал блокнот. — Я правда не могу. Если ложусь — сразу начинает крутиться. Отец, Оля, мать. Как он орёт. Как она молчит. Как Оля плачет по ночам, а я ничего не могу сделать. — А рисовать можешь? — Рисовать — могу. — Вот и рисуй. Чего ты мне душу вынимаешь? Антон замолчал. Потом тихо сказал: — Потому что ты первый, кто не ушёл. Когда увидел рисунки. Рома хотел огрызнуться — что-то вроде «не ной, сопли размазывать будешь в другом месте». Но не смог. Что-то застряло в горле. — Слушай сюда, Петров, — сказал он грубо. — Я не ушёл, потому что мне насрать на твои рисунки. Я ушёл бы, если бы ты начал ныть про то, какой ты несчастный. А ты просто показал их. Молча. Это я уважаю. — И всё? — спросил Антон. — Всё. А чего тебе ещё надо? — Не знаю. Может, чтобы кто-то сказал: «Ты молодец, что не сломался». — А ты не сломался? По тебе не скажешь. — Я сломался, — сказал Антон. — Но я всё ещё дышу. И рисую. И Олю защищаю — как могу. — Вот и молодец. Не ной. Антон почти улыбнулся. — Ты жестокий, Ром. — А ты нет. Но ничего. Я за нас двоих пожёстче буду. Он выключил лампу — щелчок, и комната снова утонула в темноте. — Ложись спать, — сказал Рома. — Завтра зарядка. Если ты на неё опоздаешь — Полина тебя убьёт. — Ты же меня защитишь? — С чего бы? — Потому что ты мне сказал: «Не ной». А если тебе не всё равно — ты защитишь. Это логично. Рома усмехнулся в темноте. — Хитрожопый, — сказал он. — Ладно. Если что — прикрою. А теперь — спать. — Спокойной ночи. — Спи уже. Рома закрыл глаза. Перед ним всё ещё был рисунок девочки с косичками — Оли. Десять лет. Смотрит на мир большими испуганными глазами и просит: «Антон, нарисуй меня красивой». Рома сжал кулаки. «Дерьмовый мир, — подумал он. — Если детей рисовать красивыми приходится» Антон засопел на соседней кровати. Дышит ровно — впервые за ночь. Динамик на первом этаже заорал ровно в 7:30. Пионерская песня — «Взвейтесь кострами, синие ночи» — ворвалась в комнату №7 как удар током. — Какого хрена? — рявкнул Рома, подскочив на кровати, словно его окатили ледяной водой. — Серёга, твою мать! Нормальных песен нет?! Рома терпеть не мог это дурацкое пробуждение. Каждое утро одно и то же — бодрый голос диктора, песни о пионерах, которые он никогда не слышал и знать не хотел. Вожатый Сергей Иванович утверждал, что это «воспитывает дух». Рома считал, что это просто издевательство. Он сел, потёр лицо ладонями. Глаза слипались — спал он часов пять, не больше. Всю ночь ворочался, слушал, как Антон дышит. Тот заснул только под утро, и Рома боялся пошевелиться, чтобы не разбудить. А теперь этот чёртов динамик. — Антон! — рявкнул он, повернувшись к соседней кровати. — Подъём! Антон уже сидел. Он вообще не спал — это было видно по лицу: бледное, опухшее, глаза красные, как у кролика. Волосы торчат в разные стороны, футболка перекручена, на щеке — след от подушки. — Я не сплю, — сказал он тихо. — Врёшь, — Рома натянул штаны прямо поверх спортивных трусов. — Ты спал. Я слышал. Ты храпел. — Я не храплю. — Ещё как храпишь. Как трактор. Я всю ночь мучился. Антон посмотрел на него исподлобья. — Ты врёшь. — А ты проверь. Спроси у соседей. — Нет у нас соседей. Комната на двоих. — Ну вот. Доказательств нет. Считай, что храпел. Антон покачал головой, но спорить не стал. Он вообще не любил спорить — это Рома заметил ещё в прошлую смену. Антон мог промолчать, уйти в себя, сделать вид, что не слышит. Но спорить — нет. Слишком много энергии. Слишком много риска. Рома это бесило. Иногда хотелось тряхнуть его, заставить ответить, заорать в ответ. Но потом он видел эти глаза — пустые, затравленные — и понимал, что не может. Бесило это ещё больше. — Одевайся, — бросил Рома, натягивая футболку через голову. — Зарядка через пятнадцать минут. Серёга убьёт, если опоздаем. — Я быстро, — Антон встал, потянулся за формой. Рома отвернулся. Не потому, что стеснялся — его вообще мало что смущало. Просто когда Антон раздевался, он видел синяки. Жёлтые, зелёные, фиолетовые — на рёбрах, на плечах, на предплечьях. Старые и новые, слоями, как будто кто-то раз за разом перекрашивал его тело в цвета боли. Рома сжимал челюсти до скрежета. «Стерпится — слюбится», — говорила его мать. — «Каждая семья живёт как умеет» Рома эту фразу ненавидел. Плац представлял собой ровную асфальтированную площадку за столовой. Когда-то здесь был футбольное поле, потом его залили бетоном — дешевле и проще. Теперь три раза в неделю отряды строились здесь на зарядку. Утро было свежим, градусов пятнадцать. Сосны пахли хвоей и смолой. Где-то в кустах заливалась птица — звонко, радостно, как будто насмехалась над сонными подростками. Седьмой отряд построился в три шеренги. В первой — Полина, староста, с идеальной осанкой и бесстрастным лицом. Во второй — Катя, которая уже успела причесать свои розовые волосы и даже подвести глаза. В третьей — Рома и Антон, рядом, как и в комнате. Рома стоял, ссутулившись, руки в карманах. Ему было плевать на зарядку. Он мог отжаться сто раз без подготовки, подтянуться двадцать, пробежать километр без одышки. Нефиг тут выёживаться. Антон стоял рядом, как статуя. Не двигался, не смотрел по сторонам. Только пальцы сжимали блокнот — он взял его с собой, сунул в карман спортивки. — Пятифанов! — гаркнул Сергей Иванович. — Вынуть руки из карманов! Не в кинотеатре! — А где? — спросил Рома с ленцой, но руки вынул. — В лагере! Который воспитывает из тебя человека! — Плохо воспитывает, раз до сих пор не вышло, — буркнул Рома себе под нос. Катя фыркнула. Полина сделала вид, что не слышала. Антон дёрнул уголком губ — почти улыбка. Зарядка началась. Сергей Иванович включил музыку — какую-то ритмичную ерунду с дискотеки девяностых — и начал показывать упражнения. Рома делал спустя рукава. Наклоны — вполсилы. Приседания — через раз. Разминка для шеи — просто крутил головой, как жираф. — Пятифанов, ты невеста на выданье?! — орал Сергей Иванович. — Амплитуду! Вперед наклонись! — Амплитуда у меня в драке проявляется, — ответил Рома. — Хотите демонстрацию? — Рот закрой! — А вы меня накажите. Катя прыснула. Пара человек заулыбались. Рома чувствовал — сегодня он всех достанет. Настроение такое — с утра пораньше всех бесить. Антон делал упражнения молча. Тщательно, аккуратно, даже педантично. Наклоны — почти до пола. Приседания — глубокие, с идеальной спиной. У Ромы даже челюсть свело — не от злости, от непонятного раздражения. — Петров, — сказал он тихо, чтобы слышал только Антон. — Ты коня на ипподроме готовишь? Делай как все. — Я делаю как надо, — ответил Антон, не сбиваясь с ритма. — Надо не надо... Старательный нашёлся. — А ты халтурщик. — Чего? — Рома повернул голову. — Ты мне дерзишь? Антон сделал ещё один наклон, выпрямился. Посмотрел на Рому спокойно, без вызова. — Сказал. Халтурщик. Не обижайся. — Я не обижаюсь. Я констатирую: ты зануда. — А я констатирую: тебе лень. Даже размяться нормально. Рома хотел огрызнуться — придумать что-то поязвительнее, чтобы осадить этого тихоню. Но почему-то не смог. «Ты чего, Пятифанов? Стыдно стало перед ним? Перед этим тощим, забитым?» Он отвернулся и начал делать упражнения честно. Наклоны до пола. Приседания с полной амплитудой. Даже пот выступил на лбу. Сергей Иванович удивился. — Роман, ты заболел? — Нормально всё, — буркнул Рома. — Просто решил, что нефиг позориться. Катя посмотрела на него с подозрением. Потом перевела взгляд на Антона. Улыбнулась — как будто что-то поняла. Рома этого не видел. Он делал зарядку. После зарядки — умыться, переодеться и в столовую. Времени давали двадцать минут. Те, кто успевал занять очередь пораньше, получали выбор — перловка или рисовая каша. Рома не успевал никогда. Очередь тянулась медленно. Младшие отряды толкались, пионервожатые покрикивали, старшие девочки из отряда Полины стояли с блокнотами и записывали опоздавших. Рома стоял за Катей, которая вертела головой во все стороны. — Рома, — сказала она шёпотом, — ты в порядке? — А с чего мне быть не в порядке? — Ты сегодня странный. На зарядке вдруг начал стараться. Это не похоже на тебя. — Просто настроение хорошее, — буркнул Рома. — Не ври. Я тебя знаю. Ты стараешься только тогда, когда хочешь кому-то что-то доказать. Или — когда тебе стыдно. — Не выёбывайся, Смирнова. — Я не выёбываюсь. Я констатирую факт. Катя часто использовала слово «констатирую» — говорила, что это делает её старше. Рома считал, что выглядит глупо, но спорить не лез. — Отвали, — сказал он. — Иди лучше посмотри, где Бяша. А то он опять в очереди рисовать начнёт — и его оставят без завтрака. Бяша — Игорь — стоял в начале очереди, с блокнотом. Рисовал. Кого — Рома не видел, но готов был поспорить, что Морозову. — Влюблённый дурак, — сказал Рома. — Как все. — А ты не влюблённый? — спросила Катя невинно. Рома замер. — В кого? — Не знаю. В жизнь, например. — В жизнь я не влюблён. Она мне по-другому нравится. Без соплей. Катя хмыкнула, но настаивать не стала. После завтрака был час свободного времени — до отрядных мероприятий. Рома вышел на улицу, сел на скамейку у крыльца. Достал из кармана транзисторный приёмник — маленький, китайский, ловил всего три волны. Покрутил колёсико. «Маяк» — там крутили Высоцкого, но сегодня — какой-то доклад о перестройке. Рома выключил. Писать было некому. Мать на работе. Отец — даже если подойдёт к телефону, то либо пьяный, либо злой. Брат в тюрьме. Уже почти два года. Антон вышел через минуту. Рома услышал его шаги — лёгкие, почти неслышные. Петров вообще двигался тихо, как кошка. Или как человек, который привык, что его не должны замечать. — Свободно? — спросил Антон, кивнув на другой конец скамейки. — А я тебе не мать. Садись, — Рома даже не повернул головы. Антон сел. Не рядом — на другом конце. Между ними было место ещё для двоих. Блокнот он держал в руках — синяя обложка, потёртые углы. Рома заметил, что пальцы у Петрова в графите. Опять рисовал. — На зарядке ты хорош, — сказал Антон. — Это комплимент? — Рома покосился на него. — Констатация факта. — А ты халтурщик, — Рома усмехнулся. — Я видел. Наклоны делал через раз. — У меня спина болит. — Вечно у тебя что-то болит. Антон ничего не ответил. Рома и не ждал. Петров вообще не был разговорчивым — за всё время, что они жили в одной комнате, Рома слышал от него от силы тридцать фраз. Остальное — мычание, кивки и это вечное «не твоё дело». Рома выключил приёмник. Высоцкий замолк на полуслове. — Ты чего с зарядки ушёл, как только Серёга отвернулся? — спросил Рома. — Не хотел, чтобы он меня отжиматься заставил. — Боишься? — Не люблю, когда на меня смотрят. — А я на тебя смотрю. И ничего. Антон поднял голову. Глаза — тёмные, с красными прожилками. Не спал опять. — Ты — другое дело, — сказал он. — Почему? — Потому что ты смотришь не как проверяющий. Ты смотришь как... не знаю. — Как кто? — Как человек, которому насрать, что у меня спина болит. Рома хмыкнул. — А мне и правда насрать. Хочешь — болей, хочешь — не болей. Твоя спина — твои проблемы. — Вот поэтому ты и не бесишь, — сказал Антон. — Ты не лезешь с жалостью. — А я и не умею жалеть. Меня не научили. — А меня научили. Теперь отучиться не могу. Они замолчали. Ветер шевелил сосновые лапы, и они скрипели — мерно, как старые качели. Где-то вдалеке залаяла собака. Рома посмотрел на блокнот в руках Антона. — Покажешь, чего нарисовал? — Нечего показывать. — А я вижу, есть чего. Ты на зарядке в перерывах строчил. — Наброски. Ничего серьёзного. — Покажи, — Рома настаивал. Не потому, что ему было интересно. Просто хотелось понять, что у этого парня в голове. Антон помолчал. Потом открыл блокнот. Рисунок был не закончен. Углём — чья-то спина, широкая, сутулая. Человек стоял, засунув руки в карманы, и смотрел вдаль. Плечи напряжены, голова чуть наклонена. На заднем плане — сосны, крыша корпуса, полоска неба. Рома узнал себя. — Это я? — спросил он. — Ага. — Похоже, — Рома не умел льстить. — Только я не такой кривой. — Ты всегда сутулишься, — сказал Антон. — Как будто ждёшь, что кто-то в спину ударит. — Привык. — Видно. Рома смотрел на рисунок. На свои руки в карманах — грубые пальцы, широкие костяшки. На шею — напряжённую, как струна. На тени под лопатками. — Здорово, — сказал он. — Хотя мне не нравится. — Что именно? — Что ты меня видишь лучше, чем я сам. — Художники видят больше, — сказал Антон. Рома хмыкнул. — Это ты у нас художник? — Ну да. — А кто я? — А ты — тот, кого я рисую, когда не могу уснуть. Рома не нашёлся, что ответить. Слова застряли в горле. Он просто сидел и смотрел на рисунок, на эти угольные штрихи, которые складывались в его собственную спину. — Ты всех рисуешь? — спросил он. — Нет. Только тех, в ком есть что-то... живое. — А во мне есть? — Есть, — Антон закрыл блокнот. — Бесит. Рома усмехнулся. — Взаимно. Он хотел спросить что-то ещё — про синяки, про сестру, про то, почему Петров вообще не спит по ночам. Но не спросил. Потому что знал — не ответит. Или ответит, но потом замкнётся ещё сильнее. — Слушай, Петров, — сказал Рома. — Что? — Ты не думай, что я добрый. Я не добрый. Я просто ненавижу, когда люди... ну, в общем. — Когда страдают? — закончил Антон. — Ага. Особенно если они могут этого не делать. — Ты не можешь это контролировать, — сказал Антон. — Мою жизнь. — Не могу. Но я могу быть рядом. — Зачем? — Потому что тебе нужен кто-то, кто не будет врать. Я вру, когда надо. Но тебе — не надо. Ты и так наврался. С головой. Антон посмотрел на него. Долго. Пристально. Рома под этим взглядом почувствовал себя неуютно — как будто Петров видел его насквозь. — Ты странный, Пятифанов, — сказал Антон. — А ты нормальный? — парировал Рома. — Я — нет. Я сломанный. — Ну и что? Я тоже. Только по-другому. — И как мы будем жить дальше? — Не знаю. Но вместе как-то веселее. Антон почти улыбнулся. Настоящей улыбкой — не той дежурной, которую он показывал в столовой, когда кто-то шутил. А настоящей. Рома это понял по морщинкам в уголках глаз — их раньше не было. — Что-то я размяк с тобой, — сказал Антон. — Со мной можно, — Рома сплюнул на асфальт. — Я не стучу. — Откуда мне знать? — А ты проверь. Время покажет. Рома встал, отряхнул штаны. — Пошли на линейку, — сказал он. — Опоздаем — Морозова убьёт. А она это умеет. Молча. — Идём, — Антон тоже поднялся. Он сунул блокнот в карман — блокнот был больше кармана, торчал наружу. Рома хотел сказать: «Зашей уже карман, порвёшь», но не сказал. Не его дело. Они пошли к плацу. Рядом. Не касаясь, но так близко, что плечи почти соприкасались. — Петров, — сказал Рома. — М? — На зарядке завтра делай нормально. А то Серёга тебя отправит в штрафной отряд. Там голые стены, рисовать негде будет. — А ты? — А я как хочу. — Тогда и я как хочу. — Упрямый, — Рома покачал головой. — А ты — нет? — Антон покосился на него. — Я — да. Но я могу себе позволить. — Почему? — Потому что я ничего не теряю. Если выгонят — и хрен с ним. А тебе блокнот нужен. Антон не ответил. Но Рома заметил, как он чуть придвинулся ближе. Может, случайно. А может, и нет. На плацу уже строились. Полина Морозова стояла в первой шеренге, с блокнотом в руках, проверяла наличие. — Пятифанов, Петров, — сказала она, когда они встали в строй. — Не опаздывайте. — Слушаемся, товарищ староста, — Рома приложил руку к козырьку. Галстук висел криво. Полина сделала вид, что не заметила. Катя Смирнова из второй шеренги подмигнула Роме. Рома сделал вид, что не заметил. Антон стоял рядом, глядя себе под ноги. Но когда Рома кашлянул — негромко, специально — Антон поднял голову. — Чего? — спросил он шёпотом. — Ничего, — так же шёпотом ответил Рома. — Смотри вперёд. А то Морозова заметит. — Она всегда замечает. — Вот поэтому и смотри вперёд. Антон посмотрел. На линию горизонта, на сосны, на белые облака, которые медленно плыли над лагерем. Рома смотрел туда же. Август 1987 года. Солнце пекло. Ветер шевелил галстуки. Рома вдруг подумал: «А может, этот лагерь — не самое худшее место? Может, есть в нём что-то... правильное?» Он не стал додумывать эту мысль. Не любил философию. Линейка началась. Сергей Иванович объявил план на день: отрядные мероприятия, подготовка к конкурсу стенгазет, вечером — костёр. — Пятифанов, Петров, — добавил он, глядя в их сторону, — после обеда ко мне в штаб. Разговор есть. — За что? — спросил Рома. — Придёте — узнаете. Антон побледнел. Рома заметил — напряглись плечи, сжались кулаки. — Не ссы, — сказал Рома тихо. — Если что — я скажу, что это я виноват. — В чём? — Не знаю. Но что-нибудь придумаю. Антон не ответил. Но чуть заметно кивнул. Линейка кончилась. Отряды разошлись. Рома и Антон остались стоять на плацу — ждали, когда освободится место у штаба. — Пойдём, — сказал Рома. — Раньше придём — раньше отматерит. — Ты не боишься? — спросил Антон. — Чего? — Что выгонят. — Не выгонят. Трудных не выгоняют — их перевоспитывают. А я не перевоспитываюсь. Это сто процентов. Антон усмехнулся. — Ты уверен в себе, Пятифанов. — А то. Они пошли к штабу. Рома — впереди, размашистым шагом. Антон — чуть сзади, почти в ногу. Галстуки болтались на ветру.