В декабре 1916-го

      Моя дорогая Анна, прежде всего прошу тебя – не пугайся того, что я сейчас напишу, и дочитай письмо до конца спокойно. Со мной всё уже хорошо, насколько это возможно, и опасность миновала. Я был ранен, но врачи говорят, что дело идёт к лучшему, а потому у тебя нет причины слишком сильно тревожиться.       Ранение получил около двух недель назад. Всё произошло очень быстро, как здесь обычно и бывает. Мы тогда находились недалеко от передовых позиций, и с самого утра было беспокойно. Потом начался сильный обстрел, а дальше я помню всё словно в тумане – шум, земля, крики и вдруг сильный удар, будто меня с силой толкнули. Сначала даже не понял, что случилось. Только потом почувствовал боль.       Осколок попал в плечо и задел бок. Врачи сказали, что мне повезло, хотя в тот момент мне так вовсе не казалось. Меня быстро перевезли в перевязочный пункт, а потом уже сюда, в госпиталь. Пришлось делать операцию, чтобы вынуть осколок, она прошла удачно. Доктор, пожилой человек с очень усталыми глазами, сказал, что если не будет лихорадки, то через некоторое время я снова смогу нормально двигать рукой.       Так что, пожалуйста, не думай самого страшного. Я уже могу сидеть, немногу хожу по палате и даже пишу тебе сам, хотя рука ещё быстро устаёт. Медсестра сказала, что почерк у меня теперь как у старика, но, надеюсь, ты всё же разберёшь мои каракули.       Должен признаться, здесь, в госпитале, всё кажется почти непривычно спокойным после фронта. Ночью никто не кричит команд, не дрожит земля и не приходится прислушиваться, летит ли следующий снаряд ближе. Иногда я просыпаюсь от того, что вокруг слишком тихо, и лишь потом вспоминаю, где нахожусь.       В палате нас шестеро. Один парень из Саксонии, Пауль, потерял два пальца на руке и всё повторяет, что теперь ему не вернуться к работе кузнеца. Он старается шутить, хотя видно, что ему тяжело. Другой — совсем юный доброволец, его зовут Гюнтер – ранен в ногу и постоянно просит кого-нибудь читать ему газеты. Вчера мы спорили о том, когда всё это закончится, но никто, кажется, уже не знает, что думать.       Иногда приходит сестра милосердия и приносит нам чай. Ты бы удивилась, как человек начинает ценить такие простые вещи. Горячий чай. Чистая постель. Возможность заснуть, сняв сапоги и не опасаясь, что тебя разбудит обстрел.       Знаешь, странная мысль пришла мне недавно: только оказавшись здесь, я понял, насколько сильно устал. На передовой будто живёшь изо дня в день и не замечаешь ничего, кроме следующего часа. А теперь, когда появилась возможность спокойно лежать и смотреть в окно, вдруг начинаешь вспоминать всё сразу.       Я часто думаю о доме. О нашей улице после дождя. О лавке на углу. О том, как ты поправляешь волосы, когда ветер мешает тебе читать. Даже о старых часах у нас дома, которые всё время немного спешили, а я никак не находил времени их починить.       Особенно часто вспоминаю тот день у реки, о котором тебе уже писал раньше. Странно, какие воспоминания остаются с человеком. Мне кажется, я теперь помню даже цвет неба в тот вечер.       Не сердись, что раньше мои письма были короткими. Иногда не хватало ни времени, ни сил. А иногда, признаться, просто не хотелось писать о том, что происходит вокруг. Не потому что хотел скрыть что-то от тебя, а потому что есть вещи, которые трудно передать словами. И потом – какой смысл приносить тревогу тому, кто ждёт тебя дома?       Но теперь мне легче. И, думаю, впервые за долгое время у меня появилась настоящая надежда.       Доктор сказал, что на поправку уйдёт несколько недель, а возможно, и дольше. Пока никто не знает, отправят ли меня обратно на фронт сразу или дадут немного времени для восстановления. Не хочу загадывать, но признаюсь тебе честно – мысль о том, чтобы ещё немного побыть подальше от окопов, кажется мне сейчас настоящим подарком. Если же мне дадут отпуск, хотя бы на неделю, я буду вне себя от счастья.       Не тревожься о моём здоровье. Аппетит уже вернулся, хотя боль иногда ещё напоминает о себе, особенно по утрам. Но это пустяки. Главное – рана заживает хорошо. Мне даже разрешили немного выходить во двор госпиталя, когда нет дождя. Там растут голые зимние деревья, и воздух уже совсем холодный. Но всё равно приятно видеть не разбитую землю и колючую проволоку, а что-то спокойное.       Напиши мне, как ты живёшь. Всё ли хорошо у твоей матери? Выпал ли уже снег? Работает ли ещё пекарь на площади? Ты, наверное, смеёшься, но я иногда так ясно представляю запах свежего хлеба, будто он совсем рядом.       И пожалуйста — не вини себя, что тебя не было рядом, когда я был ранен. Я почему-то уверен, что ты бы именно это подумала. Но здесь такое случается внезапно, и никто не может этого предугадать. Главное сейчас – всё уже позади.       Я всё ещё ношу твою фотографию. Её нашли вместе с моими вещами, и, представь себе, она почти не пострадала. Лишь слегка запачкалась и надорвался уголок. Иногда вечером, когда в палате становится тихо, я смотрю на неё и думаю, что если сумел пережить всё случившееся, то должен однажды снова увидеть тебя не на карточке, а по-настоящему.       Пиши чаще, моя дорогая. Твои письма здесь значат больше, чем ты можешь представить. Один солдат вчера сказал очень верную вещь: пока кто-то ждёт дома, человек держится крепче.       Крепко обнимаю тебя и прошу – не тревожься слишком. Навсегда твой, Фридрих. P.S. Если сможешь, пришли тёплые носки и, может быть, немного табака. Здесь многие меняются вещами, и это иногда помогает раздобыть что-нибудь нужное.