effingo

      Это больно.       Очень больно.       Грудная клетка Элизабет горит огнем, пульсирует и сжимается, не давая нормально вздохнуть. Она не понимает, что происходит. Не может понять, не может даже думать об этом, когда её разум кричит от боли, а перед глазами стоит туман из непролитых слёз.       Это больно.       Очень больно.       Похоже на кошмарный сон, без возможности выбраться из него. Или сделать хоть что-нибудь, чтобы спастись. Она будто сходит с ума.       Где-то на фоне кричит эльф, зовя на помощь непонятно кого. Кого ты зовёшь? Здесь никого нет. Только она и её боль.       Боль, которая прекращается только со звуком глухого удара.       Кажется, это было её тело?

***

      Элизабет Берри потеряла своих родителей в девятнадцать лет, когда уже переступила порог магического совершеннолетия, но ещё не считалась достаточно взрослой.       Она хотела бы, чтобы тогда ей сообщили это иначе. Не тогда, когда она сдавала листок с письменной частью экзамена по Зельям, собираясь уйти, но её остановил профессор:       — Мне сообщили, что ваши опекуны умерли сегодня в полдень.       Он сказал об этом как о факте. Трава зелёная, небо голубое, ваши опекуны мертвы. И это слово — опекуны. Элизабет знала, что она является приёмной дочерью, из-за которой от четы Берри даже отвернулись все родственники, потому что они посмели принять в род какую-то девчонку, а не родить собственного ребенка. Вот только Пенелопа Берри была бесплодна. Артур Берри никогда не ставил ей это в укор и не говорил родственникам об этом, которые потребовали немедленного развода. Поэтому они усыновили ребёнка, о котором не было ничего известно. Но это было так давно. Все и она сама называли их родителями, когда требовалось подобное обращение. Не опекуны. Никто не называл их опекунами.       И именно этим словом ей сообщили об их смерти. Словно уменьшив значимость этого события.       С такими мыслями она стояла, замерев посреди немого класса. Люди вокруг не знали, что делать, преподаватель лишь поднял бровь, будто спрашивая, почему она всё ещё тут.       Таким был её последний экзамен в Шармбатоне.

***

      Следующие месяцы прошли как в тумане. Берри были всем, что у неё было. Они дали ей так много, относясь как к собственному ребенку. Она и была их ребенком. И вот их нет. Всё произошло так резко, что она не могла в это поверить, всё время ища их в их поместье взглядом. Вот сейчас они выйдут и скажут, что это была шутка. Неудачная.       Но никто не выходил, только эльфы всё время крутились рядом.       И никого больше нет.       А потом происходит это.       Боль. Как будто её грудную клетку разрывает на части.       И никого рядом нет.       Есть только она и боль, что разрывает её пополам, будто деля надвое магическое ядро. Всю её. Всё, из чего она состоит. Разрывает её на две части, оставляя её с одной.       И больше ничего нет.

***

      На следующий день она очнулась уже в своей кровати, перенесённая эльфами, когда вчера она потеряла сознание. Лизи не понимает, что это было. Магический выброс?       Элизабет никогда не думала, что от горя может произойти магический выброс. Даже не так. Волшебница думала, что она сильнее. Эмоционально сильнее подобного. Но оказалось, что нет. Грудь жгло, как после ожога. Берри знает это чувство. В семь лет она уронила на себя подсвечник. Если бы не магическая мазь, втираемая с особой заботой её матерью, красоваться ей с этим ожогом до конца своих дней.       Потирая кожу в солнечном сплетении, там, где больше всего болит, она не думает ни о чём. Какие-то фоновые мысли просто плывут в её сознании, не цепляя своей мрачностью и безнадёжностью.       Взгляд блуждает по комнате её родителей, цепляясь за призраки жизни до того, как в лаборатории произошёл взрыв. Открытая шкатулка — Пенелопа часто забывала закрыть её, после того как брала из неё украшения. Стакан на небольшом столе со следами высохшего огневиски, даже эльфы не осмелились его убрать. Оставленный шёлковый шарф на спинке стула, запонки рядом со стаканом, загнутый определённым образом балдахин — разницу в том, как он должен быть загнут, видела только миссис Берри, какие-то бумаги с рисунками на полях, которые оставлял Артур, пока обдумывал решения. Вся комната в её постельных тонах казалась говорящей о том, что её хозяева скоро вернутся. И почему Элизабет лежит в этой кровати? Она же не глава их побочной и забытой всеми ветви Рода, чтобы находиться в ней. Ах, да. Она ею является.       Рода, состоящего из одного человека. Словно человек, купивший средневековое поместье вместе с титулом. Вот только, вероятнее всего, как только родственники узнают о смерти четы Берри, волшебница потеряет и это. Они не прибежали к ней с гневными криками только потому, что им до того всё равно на маленькое семейство, что они приказали не сообщать никаких новостей о них, пока они сами не спросят у гоблинов.       — Леди, — тихо зовёт её Мими, её личный эльф, беспокойно поглядывая на неё.       — Да, Мими.       — Мими не хотела вас беспокоить. Но Мими принесла газету. Мими обеспокоена одной новостью. Мими не специально её прочла.       — Ничего, Мими. Давай сюда газету.       Элизабет ожидает увидеть какую-нибудь незначительную новость, которая обеспокоила эльфийку. Увидеть и успокоить тревожное существо, что так боится этого мира.       Но видит фото детской комнаты с телом на полу. С женщиной, похожей на неё как две капли воды. С мёртвой женщиной.       Что за чёрт?       Кто такая Лили Поттер?

***

      Единственное, что ей приходит в голову, — это идти к гоблинам. С газетой. Возможно, ей просто скажут, что они двойники, похожие друг на друга люди, что не являются родственниками. Лизи даже уже не понимает, что она чувствует по этому поводу. Это же может быть просто совпадение? Зачем так волноваться?       Она убеждает себя, что все её чувства связаны с переживаемым ею горем, заходя в кабинет.       — Мисс Берри, в жизни бывает так, что люди выглядят одинаково, — настаивает гоблин, хмуря кустистые брови и выглядя так, будто она отнимает у него время со своими глупыми вопросами.       Ей бы засомневаться, начать задавать вопросы себе, но в груди ноет и болит при каждом упоминании имени девушки с фото.       — Но всё же…       — Мисс Берри, — раздражённо выдыхает он.       — У меня был магический выброс, — быстро проговаривает Элизабет. — Вчера. В день её смерти.       Любые признаки раздражения пропадают с морщинистого лица. Они оба понимают, что всё может быть не простым совпадением. Это может значить то, от чего она гонит все свои мысли, стараясь не думать об этом, стараясь отводить взгляд от любого намёка на это.       — Мы сейчас же начнём проверку, мисс Берри. Оставайтесь здесь, — разворачивается он к двери во внутренние помещения.       Лиза нервно сглатывает.       — Вы думаете, это оно? — шепчет она, надеясь, что её не услышат, и она не получит ответ, который не хочет слышать.       Гоблин кладёт когтистую руку на ручку двери, поворачиваясь к ней в полуобороте.       — Если бы вы были просто похожи, это было бы совпадением. Магический выброс может быть тоже совпадением. Но два совпадения подряд… Я думаю, вы знаете ответ, мисс Берри, — проговаривает он, выходя из комнаты.       Волшебница сжимает ткань своей юбки дрожащими пальцами. Она не хочет знать ответ.       У неё просто нет выбора.

***

      — Мисс Берри, мне жаль.       Текст на листе в её руках расплывается, не давая ей шанса сосредоточиться и перечитать, даже если она знает, что текст не изменится.       Effingo — копия. Проклятье и искупление Рода. Кто-то умудрялся называть их даром Рода. Элизабет хотела бы рассмеяться им в лицо, если бы горло не сжимала безысходность.       Effingo — это близнецы, которые рождаются в семье магов. Точнее, не совсем близнецы. Один ребёнок — оригинал, другой — его точная копия. Полная копия: внешность, характер, даже чувства по отношению к другим людям не принадлежали копии, они были чувствами оригинала, которые передавались копии. В истории есть множество примеров того, что делали с копиями. Их даже не считали за людей, используя как вещь, замену, откуп, всё что угодно, но никто не считал их даже за людей. Какая разница на «это», если всё его существо — лишь копия оригинала?       Лишь пару десятилетий назад запретили ритуалы по выявлению копий, стараясь создать среду, где к ним будут относиться как к человеку, близнецу, равному. Но кровавый след из них остался.       И, вероятнее всего, она — копия. Потому что только копия испытывает боль, когда умирает оригинал. Оригиналу никогда не больно от того, что страдает копия.       Теперь ей предстоит жить с этой болью до самой своей смерти. Ведь вся её жизнь — лишь отражение той, что умерла вчера.

***

      Дорожка ведёт по улице с одинаковыми домами, похожими друг на друга как две капли воды. Тисовая улица, названная гоблином, не внушает и не успокаивает её натянутые, как струны, нервы.       — Вы можете забрать мальчика, — сказал гоблин, перебирая бумаги на той встрече несколько недель назад. — Вам нужна подпись миссис Дурсль. Бумаги я подготовлю.       Не было даже вопросов, хочет ли она забрать ребёнка. Хочет? Да. Её ли это чувство? Она больше не уверена.       Элизабет не знает, что ей делать на самом деле. Её мир полностью разрушен на мелкие кусочки. Родителей больше нет, сама она оказалась лишь копией человека, которого даже никогда не знала, а от того человека остался лишь её сын. Берри была лишь копией, которой предстоит жить свою жизнь с вечной болью в груди, без собственных чувств, мыслей и внешности. Всё это — лишь копия с оригинала.       Ей хочется кричать: «Но ведь я чувствую! Я живу! Это испытываю я!». Но реальность от этого не изменится. Она всё ещё будет копией. Она всё ещё будет лишь чьей-то тенью.       Подходя к дому под номером четыре, волшебница вновь обдумывает, как ей начать разговор. Что ей сказать?       «Здравствуйте, вы не знаете меня, я близнец вашей сестры. Меня зовут Элизабет, при рождении мне дали имя Роза. Я не знаю, почему я не была с вами. Отдали меня ваши родители или меня забрали у них? Я не знаю. Ведь нигде нет упоминания, что у Эванс родились близнецы. Но они успели дать мне имя. Откуда тогда имя, если упоминания о близнецах не существует? Я не знаю. Гоблины нашли где-то в архивах это имя, сказав, что оно моё. Да, что я знаю, раз всё время отвечаю, что не знаю? Знаете, кажется,… Я ничего не знаю.»       И последнее будет самой откровенной правдой, в которой она готова признаться себе. Она больше ни в чём не уверена. Ей страшно, что её мир продолжит рушиться, и она ничего не сможет с этим сделать. Даже имя, которое якобы является её, было лишь предположительно её именем. Просто потому, что гоблины нашли записку на потрёпанной временем бумаге, которая якобы была с ней, когда её удочерили Берри.       «Роза и Лили», — говорилось в ней. И больше ничего.       Тропинка к дому стучит под её дорожными туфлями, созвучно громко бьющемуся сердцу в её груди. Она пытается не волноваться, но нервно поправляет пальто, приглаживая одежду. Эти люди впервые увидят её, она впервые увидит их. Они только начнут составлять о ней представление, а её чувства по отношению к ним уже существуют. Это чувства Лили.       Элизабет стучится три раза, слыша приглушённые голоса и звук приближающихся шагов.       — Да, кто там так поздно? — раздаётся женский голос перед тем, как дверь распахивается. Ей открывает худая блондинка с длинной шеей, тонкими губами, распахивающимися в готовящемся вылететь изо рта крике, и небольшими глазками, что округляются в шокирующем удивлении. У Берри есть секунда, прежде чем эта женщина в элегантной, но простой одежде накинется на неё с кулаками и перекошенным от гнева лицом.       — Это по-твоему смешно? Смешно притвориться мёртвой? Смешно подбросить своего сына нам на порог? Что вы за люди, если смеётесь над таким?! — кричит та в ярости, ударяя волшебницу по плечам.       — Постойте, — пытается остановить её Лиза, хватая её запястья, отступая на пару шагов под напором хрупкой женщины. Одновременно замечая, как в проёме двери крупный мужчина с усами-щёткой и с его лицом происходят те же перемены.       — Ты меня будешь останавливать? Ты?! Ты, что вышла замуж за этого шутника? Это же он додумался со своими дружками? Или это ты? Вот чего можно ждать от вас, волшебников! Вы не люди! Вы ненормальные! — дёргает женщина в некрепкой хватке свои тонкие запястья.       — Я вызову сейчас полицию! Немедленно отпустите мою жену! — кричит мужчина.       — Я не Лили! — перекрикивает она их наконец, добиваясь короткой передышки в тишину, где женщина переводит дыхание, глубоко дыша после криков, но продолжая смотреть, не веря её словам. Мужчина рядом хмурит брови, оставшись на месте.       — Думаешь, я поверю тебе после всех ваших фокусов? — хрипит миссис Дурсль, больше не крича.       — Лили мертва, — твёрдо повторяет волшебница, сжимая запястья женщины, будто пытаясь убедить её в своих словах. — Вы можете мне не поверить, но это ничего не изменит. Лили мертва. А я не она. Даже если я её точная копия, но я не она. Она мертва.       Недоверие на лице Петуньи ломается, давая сомнению проникнуть в её чувства.       — Тогда кто ты? — шепчет она.       — Элизабет Берри. Я узнала о Лили в день её смерти, увидела фото в газетах, увидела нашу внешнюю схожесть и решила проверить, — сглатывая, она продолжает, говоря теперь не так торопливо. — Мне сказали, что она была моей сестрой. Мне сказали, что меня зовут Роза.       Имя оказывает воздействие. Миссис Дурсль вздрагивает, смотря на неё по-новому несколько секунд, прежде чем легко освободить свои запястья из теперь слабой хватки и повернуться к мужу.       — Иди в дом.       — Но…       — Иди. Проверь, как там дети, и ложись спать.       Тот хмурится, но кивает, уходя.       Когда он скрывается в проёме, оставляя после себя незакрытую входную дверь и постепенно удаляющиеся шаги по лестнице, Петунья вновь поворачивается к ней, смотря внимательно, поджимая свои тонкие губы со складкой между бровями.       — Пойдёмте на кухню. Думаю, разговор будет долгим.       Развернувшись, она уходит, предоставляя волшебнице выбор: уйти под взглядами парочки проснувшихся соседей, что тихо подглядывают из своих окон, или зайти внутрь для долгого разговора.       Конечно же, она выбирает второе, закрывая за собой дверь.

***

      — Копия? Ваш мир сошёл с ума?       — Это не самое его страшное проявление.       — Но жестокое.       Элизабет не может с ней не согласиться.       Они сидят на кухне уже несколько часов. Поздний вечер стал ночью. Свет погас во всех соседних домах и даже на втором этаже, где мистер Дурсль долго не выключал свет ночника, ожидая, когда они закончат говорить, но, так и не дождавшись, лёг спать.       Наверное, ей всё же стоило подождать следующего дня, а не врываться в дом к незнакомым ей людям, как только она прибыла в Лондон.       Отпивая чай, Берри смотрит на задумчивую женщину перед собой. У неё нет неприязни к миссис Дурсль, о которой та говорила, что к ней испытывала Лили, есть только тихая вина. И чья она ей уже непонятно: её за позднее вторжение и новости, которые шокировали и так тихо оплакивающую потерю сестры женщину, или Лили.       Петунья барабанит по своей чашке, собираясь с мыслями.       — Я не могу сказать тебе многого. Я знаю лишь по нескольким случайно брошенным фразам наших родителей, что у мамы должны были быть близнецы. Но то ли один не выжил при родах, то ли произошло «исчезновение близнеца», — она крутит запястьем в воздухе, подбирая слова. — Когда… Когда один близнец поглощает другого в утробе. В общем, — отрешённо говорит она, потирая лоб. — При Лили об этом старались не упоминать. Я даже не уверена, знала ли она хоть что-нибудь. Да, и что в конечном итоге произошло, я тоже не могу сказать. Родителей теперь не спросишь, они уже как год мертвы.       Берри кивает. Информации не так много, но это лучше, чем ничего. И даёт хоть какое-то представление о произошедшей тогда картине.       — Насчёт ребёнка… Гарри, — осторожно пробует она.       — Я подпишу бумаги, — прерывает её Дурсль. — Не пойми меня неправильно, но я не люблю магию. Я её ненавижу. И я не смогу с ним управиться. Я буду его ненавидеть, — сглатывая, она обхватывает руками чашку. — У меня есть сын. Я бы не хотела, чтобы его ненавидели, если бы с нами что-то случилось. Но и поменять себя я не могу. А он её даже не контролирует в таком возрасте… Он поджёг недавно занавеску. Я не сдержала крика, пока он плакал, не понимая, что сделал не так и где его любящая мама, а не эта кричащая женщина, — выдыхая, она смотрит Элизабет в глаза. — Я не смогу его любить, ему будет здесь плохо, я даже не уверена, что не наврежу ему не специально или намеренно. Поэтому я хочу отдать его тебе. Забери этого ребёнка. Спаси его от меня и моей семьи.       Элизабет кивает, ощущая ком в горле. Из вежливости она произносит:       — Вы можете его навещать, я сделаю вам порт-ключ, которым вы сможете воспользоваться.       Но она знает, что им никогда не воспользуются.       — Спасибо. Надеюсь, следующая наша встреча будет спокойнее.       Но и она знает, что это их единственная встреча, после которой она окончательно вычеркнет волшебство из своей жизни, живя нормальную и спокойную жизнь со своим любимым мужем и сыном.       Больше они не встретятся. Хотя и будут помнить этот вечер всегда.

***

      Ребёнок улыбается и тянет к ней свои маленькие ручки, счастливо щурясь, видя знакомый рыжий цвет волос. Счастливо смеётся, когда его берут на руки. Мама вернулась, прижимает его к себе, согревая теплом и знакомым запахом с незнакомыми нотками духов.       Гарри счастливо зевает, успокоенный знакомым чувством защищённости, засыпая на руках самого близкого человека. Не зная, что это не тот человек. Что этот человек сейчас тихо плачет, унося его из дома под номером четыре, ощущая, как тупая боль в груди становится меньше с каждой секундой, проведённой рядом с ним.       Где-то гоблины суетливо заполняют документы, отсылая отказ на магическое опекунство одному великому волшебнику, записывая во всех строчках одного и того же человека, переписывая вместе с тем и все остальные документы, меняя в них имя на другое, стирая из истории имя Элизабет Берри, оставляя другое имя, которое теперь будет она носить.       Роза Эванс.