Второй шанс

      Молли еще несколько дней восстанавливался: много спал, много ел, быстро уставал и всего однажды выходил из спальни в реальном доме Калеба, пока он воссоздавал башню, и только чтобы просто осмотреться. Ему, как и Кингсли, обстановка показалась скудной, и Калебу вновь пришлось объяснять, что в роскоши и даже в удобстве не было необходимости: он создавал башню каждый день, кроме исключительных случаев, когда в нем не оставалось сил, но в таких ситуациях комфорт не имел значения.       Кингсли все еще был с ними, и они с Молли проводили много времени вместе: как Калеб и полагал, Молли изменил отношение к нему, и они делились историями о приключениях — кое-что из прошлого Молли Калеб тоже слышал впервые и потому никогда не пропускал их посиделки. Обычно они собирались в библиотеке — Молли еще в первое посещение обомлел от витража и долго разглядывал его, никак не комментируя, что было странно: обычно, если ему что-то нравилось — он сразу давал знать об этом и долго не умолкал, но в этот раз он молчал до тех пор, пока Калеб сам не спросил, что тот думает. И даже тогда Молли остался немногословен и просто сказал, что он очень красивый и что он не ожидал увидеть что-то подобное, а потом и вовсе задал не связанные с витражом вопросы: как давно Калеб научился создавать башню и действительно ли не вносил в ее внешний вид никаких изменений все это время. И только после замечания Калеба, что он может изменить витраж при следующем же возведении башни, Молли будто опомнился и стал с энтузиазмом заверять, что он без ума от него и что Калеб мог даже не думать что-то менять. Его поведение показалось странным, но настаивать и расспрашивать дальше Калеб не стал, а витраж все так же возвышался над ними в библиотеке на все три ее этажа.       – Что там?       Они стояли у центра башни и собирались спуститься вниз к завтраку, когда Молли задал этот вопрос, посмотрев на закрытые лепестки люка в потолке. Калеб сглотнул. Эту часть башни он ему еще не показывал.       – Мои воспоминания. – Молли удивленно посмотрел на него, и Калеб глубоко вздохнул, протягивая ладонь. Завтрак откладывался. – Я покажу.       Молли вложил в его ладонь свою, и они поднялись под потолок. Калеб вновь вздохнул, но произнес:       – Fort, doch nicht vergessen.       Лепестки люка раскрылись, и они поднялись на восьмой этаж с девятью закрытыми дверями. Калеб и сам давно здесь не был — пожалуй, за все четыре месяца, что он ожидал возвращения Молли, он ни разу не поднимался сюда.       Молли огляделся и вопросительно посмотрел на Калеба.       – Выбери дверь, – предложил Калеб, все еще сжимая ладонь Молли в своей, и он потянул его к одной из дверей, в которую сам Калеб заходил всего однажды. – Не заперто, – произнес он, едва они подошли ближе и Молли взялся за ручку.       Петли тихо скрипнули, и Калеб медленно вошел вслед за Молли в большую комнату с каменными стенами, тонущими в полумраке.       – Что это за место? – спросил Молли, разглядывая инструменты в лотке на столе рядом с тремя грубо сколоченными деревянными креслами с кожаными ремнями на подлокотниках.       – Здесь я получил свои шрамы, – тихо ответил Калеб, немного задрав рукав рубашки.       Молли хмуро посмотрел на него и перевел взгляд на кресла.       – ...Зачем? – после долгого молчания спросил он.       Никто его не понимал. Никто из Девятки не разделял его взглядов на этот вопрос, Эссек не раз говорил, что Калебу стоило избавиться от этого этажа или хотя бы заменить эти воспоминания какими-то другими, и вот теперь нужно было пытаться объяснить и Молли.       – Я должен помнить.       – Шрамы — недостаточное напоминание? – удивился Молли, но выражение его лица тут же изменилось: он будто что-то понял, и Калеб решил, что Молли осознал, почему он продолжал хранить эти воспоминания. – Ты... Каждый день. Ты создаешь эту башню каждый день заново — и заново воссоздаешь эту комнату. Как и витраж внизу.       – Ja, – просто согласился Калеб.       Молли покачал головой и вновь посмотрел на поднос с инструментами для извращенных опытов Икитона. Подошел к одному из кресел, и сердце Калеба, ускорившее ритм уже в тот момент, когда Молли попросил подняться на этот этаж, заколотилось еще быстрее. Молли сел в кресло, и Калеб сжал руки в кулаки, пытаясь спрятать охватившую их неконтролируемую дрожь. Все шрамы будто одновременно вскрылись, Калеб почувствовал боль в предплечьях — не зуд, как обычно, а вспарывающую, слепящую боль, ему показалось, что он ощутил, как острые края ризидиума скребут по костям, оставляя шрамы и на них. Калеб обнял себя вокруг живота и отшатнулся назад, когда Молли положил руки на подлокотники, его затошнило, а перед глазами все поплыло.       – Что-то не так? – буднично поинтересовался Молли, и Калеб сделал еще один неверный шаг назад, покачав головой.       – Nein. – Только не он. Только не с ним. – Можешь... встать... bitte? – дрожащим голосом попросил Калеб, но Молли только прищурился и склонил голову набок, разглядывая его.       – Это же всего лишь воспоминание, – пожал плечами Молли и взялся за один из ремней на подлокотнике.       – Nicht, – прошептал Калеб и вытянул руки вперед, но не смог шагнуть к Молли — ноги будто вросли в пол. Он с ужасом уставился, как Молли продел ремень в петлю и стал затягивать его на запястье. – Nein! – выкрикнул Калеб, наконец сумев преодолеть ступор и бросившись к Молли, но тот дернул ремень и пригвоздил свое запястье к подлокотнику. – Lass los! Lass los! – умолял Калеб, упав на колени рядом с ним и пытаясь отцепить руку Молли, удерживающую ремень. – Bitte, Molly, lass los! Hör auf! Nicht! – Из-за их борьбы ремень затягивался все сильнее — настолько, что содрал кожу на запястье — Калеб видел его кровь, видел ремень, и его охватила жуткая паника, он стал задыхаться, а глаза затуманило воспоминаниями, когда он сам сидел в этом кресле. Молли перестал сопротивляться, и Калеб высвободил его руку. – Warum? Warum? Es tut mir leid! Es tut mir so leid, entschuldige... – Калеб целовал его поврежденное запястье, влажное от его собственных слез и крови Молли. – Es tut mir so leid, mein Liebster. Verzeih mir. Verzeih mir. Du wirst eine Narbe davontragen. Die Narbe wird bleiben. Warum hast du das getan? Зачем? – он посмотрел Молли в глаза сквозь стоящие слезы.       – Вот что ты делаешь с собой каждый день, – тихо произнес над ним Молли, и Калеб нахмурился. Молли поднял руку с поврежденным запястьем до уровня его глаз: – Вот что ты делаешь. Раны не заживают, если их постоянно бередить. Для напоминания о прошлом существуют шрамы, Калеб, – Молли взял его лицо в ладони и утер слезы. – Если раны постоянно вскрывать — они начинают гнить. Ты так сойдешь с ума, мой дорогой, – прошептал он и склонил голову набок.       Калеб, все еще переживая волну эмоций и воспоминаний из-за поступка Молли, не мог сдержать слезы и уткнулся лицом в его колени, не в силах остановиться. Молли гладил его по голове и плечам и позволял выплакаться.       – Я бы хотел, чтобы ты однажды рассказал мне обо всем, что тут происходило. Чтобы ты не нес это бремя в одиночестве.       – Нас... нас было трое, – всхлипывая, произнес Калеб.       – И вы говорили об этом?       Калеб пытался вспомнить, обсуждали они происходившее здесь между собой или нет, и так и не смог. Ему всегда казалось, что в этом и не было необходимости: они все переживали одно и то же, они все знали, чему подвергались, и произносить это вслух казалось совершенно излишне.       Он покачал головой, и Молли вздохнул.       – Надеюсь, когда-нибудь ты поделишься со мной, – тихо повторил он, перебирая пряди на затылке Калеба.       – Можем... – Калеб шмыгнул носом, но не поднял головы, – можем уйти отсюда?       – Пожалуйста! – попросил Молли и помог ему подняться. – Прости, – он заглянул в глаза и пригладил волосы Калеба, – прости, что довел до такого состояния — я разозлился и потерял контроль, извини меня, – он вытер влажные щеки и поцеловал в лоб. – Чувствую себя чудовищем.       Калеб вздохнул, стараясь успокоиться, и покачал головой.       – Чудовище — это Икитон.       – Я запомню это имя.       – Он закрыт в подземельях. Мы с Бо сделали все, чтобы он оказался заперт подальше ото всех.       – Надеюсь, он мучается каждый день.       – Я тоже, – тихо ответил Калеб, и Молли грустно улыбнулся.       – Идем отсюда, – предложил он, и они вышли из пыточной Икитона. – Не уверен, что хочу смотреть остальные комнаты, – оглядевшись в центральном холле, произнес Молли. – Если они такие же, как эта...       – Здесь есть одна, которая должна тебе понравиться, – чуть улыбнулся Калеб и, вытерев остатки слез с глаз, завел его в «Уютный уголок».       Молли не сразу узнал обстановку и с легким недоумением посмотрел на Калеба, когда тот сел на то самое место за столом, где сидел, когда впервые увидел его. Калеб вдруг понял, что Молли не запомнил их знакомство, и это было понятно: Калеб тогда выглядел нищим, а Молли пришел зазывать людей в цирк, где они должны были потратить деньги не только на представление, но и на те скудные развлечения, что предлагала остальная труппа. Он наверняка его даже не заметил поначалу.       – Я сидел здесь, когда ты раскладывал карты для Джестер в первую нашу встречу, – пояснил Калеб, и Молли усмехнулся, садясь напротив. – Ты пришел звать постояльцев в цирк.       – Теперь припоминаю.       – Когда вы с Яшей вошли, я подумал, что ослепну от яркости твоего наряда, – улыбнулся Калеб.       – Ты не видел меня, когда на меня высыпался годовой запас блесток наших близнецов: я торчал в их палатке, они стали дурачиться и каким-то образом опрокинули на меня целую баночку. Я полгода сиял, как гора бриллиантов — уверен, можно все еще найти остатки где-нибудь в складках яиц Кингсли. – Они вместе рассмеялись, а Молли вновь огляделся в таверне. – Ты не только со мной здесь познакомился, но и с остальными, да?       – Кроме Ветт, – кивнул Калеб. – Ее я встретил раньше. Кстати, о ней. Как ты себя чувствуешь?       – Нормально, – пожал плечами Молли. – Обычно. Больше не чувствую усталости и тяжести в конечностях, если ты об этом.       – Тогда мы можем рассказать остальным, – посмотрев на столешницу перед собой, произнес Калеб. Он все еще переживал, кто и как воспримет его поступок, но сделать они все равно уже ничего не смогут. – Можем для начала навестить Яшу с Бо.       – Я с удовольствием, – Молли протянул раскрытые ладони, и Калеб вложил в них свои. – Я буду рядом.       – Я встречусь с последствиями, какими бы они ни были, – пожал плечами Калеб и чуть улыбнулся, посмотрев на Молли: – Ты жив — это стоит любых последствий.       Он рассказал Молли о своих опасениях, и тот, как и Кингсли, сомневался, что все настолько плохо, и в целом удивился, что такие мысли возникли в голове Калеба. Он не понимал, почему кто-то должен возмутиться, ведь речь, во-первых, шла о нем, а не о каком-то монстре, и, во-вторых, они постоянно пользовались магией, чтобы оградить кого-то от смерти, и в его представлении, это не настолько сильно отличалось от возвращения из мертвых.       – Или мы можем сбежать на необитаемый остров, – заговорщицким шепотом предложил Молли, – будем жить в башне и трахаться на песчаном берегу каждую ночь, – повел бровями он и ухмыльнулся. Таким был его способ поддержать Калеба в этом вопросе.       Калеб рассмеялся.       – Мне нравится эта идея. Если тебе и правда так понравится море, мы можем на какое-то время сбежать на Рамблкасп. Найдем уединенный пляж, подальше от деревни и... – Калеб не закончил, но улыбнулся. – Но сначала Задаш и Бо с Яшей.       – Звучит, как план, – согласился Молли и вновь огляделся в таверне. – Это воспоминание мне нравится.       – Одобряешь? – хмыкнул Калеб, и Молли снисходительно кивнул:       – Его можешь оставить.       – Как же ты сейчас похож на Кингсли, – покачал головой Калеб, и Молли мстительно прищурился:       – Я тебе это припомню.       – Не сомневаюсь, – улыбнулся Калеб и поднялся из-за стола. – Идем, есть еще кое-что, что я хочу тебе показать.       Они вышли из «Уютного уголка», и Калеб провел его в центр башни и поднялся вместе с ним на последний этаж.       – О!.. – Это место Молли узнал с первого взгляда.       Люк под ними закрылся, и они остались в бесконечной преломляющейся черноте светоча Люксона, подсвечиваемой мириадами крупиц возможностей и множественными отражениями их самих.       – Мне всегда хотелось остаться здесь подольше, – тихо произнес Молли.       Они все еще держались за руки, но Молли все равно шагнул ближе, как и бесконечное число его отражений, и Калеб почувствовал и увидел, как вокруг его голени обвивается хвост. Калеб улыбнулся и потянул Молли вниз, садясь на пол:       – Мне тоже, – он склонил голову Молли на плечо и уставился на светящиеся крупицы. – Здесь так спокойно.       – И красиво, – согласился Молли и погладил предплечье Калеба — шрамы все еще болели, и от его прикосновений боль утихала, ощущение, что крупицы ризидиума продолжали резать мышцы острыми краями, исчезло, и Калеб вздохнул свободнее. – Ты научился создавать невероятные вещи, веснушка, – Молли поцеловал его в макушку и прижался к ней щекой.       Все эти иллюзии не имели значения, пусть они и были красивыми и могли существовать продолжительное время, главное — Калебу удалось вернуть к жизни Молли. Это его самое большое достижение.       Калеб перевернул его кисть ладонью вверх и медленно провел пальцем по складкам на ней, скользнул ниже, по жилам, и, перескакивая через браслеты на запястье, по едва различимым венам на предплечьях, не встречая ни одного шрама, ни одной царапины — это так радовало, что Калеб не мог сдержать улыбку. Он помнил каждый и мог прямо сейчас расчертить сетку, но надеялся однажды забыть их и никогда не увидеть новых. Последнее было несбыточной мечтой — Молли вряд ли грезил о тихой и спокойной жизни, и Калеб ничего не мог с этим поделать, кроме как смириться. Он только надеялся, что его непоседливый тифлинг проведет с ним еще какое-то время, прежде чем начнет сходить с ума от скуки.       – Непривычно видеть руки без татуировок, – тихо произнес Молли.       – После Задаша отправимся в Никодранас. Есть там один моряк — мастер своего дела. Он делал татуировку Бо — посмотришь и оценишь. Я в этом ничего не понимаю.       – Никогда не хотел украсить свое тело? – спросил Молли.       – Я... – Калеб закусил губы и нахмурился, вновь почувствовав зуд на предплечьях. – Даже не хочу думать, что у меня под кожей что-то будет... постоянно... – он почесал предплечье, царапая кожу, и Молли тут же перехватил его руку и принялся медленно оглаживать кожу Калеба, подвернув рукава его рубашки.       Калеб уткнулся лицом в его плечо и едва слышно поблагодарил.       – Не подумал об этом. Извини.       – Но тебе стоит сделать. Мне нравилось прослеживать рисунки на твоей спине и руках.       – Я знаю, – усмехнулся Молли и чмокнул Калеба в макушку.       Калеб надеялся, что у Молли на уме были татуировки, в которые можно будет добавить сапфировую и алмазную пыль — он начал собирать ее, еще когда только обдумывал, как вернуть его. Он знал, что тот захочет разукрасить свое тело, и помнил, что Орли обладал весьма специфическими навыками в этом ремесле. Раз Калебу вряд ли удастся заставить Молли оставаться в тихой скучной безопасности девятисторонней башни, то он намеревался снабдить его всем, что могло уберечь его от опасностей.       – У меня тоже есть воспоминание из «Уютного уголка», – вдруг произнес Молли, и Калеб посмотрел на него: он чуть улыбался, разглядывая светящиеся крупицы. – Мы думали, что дальше делать, а ты читал про нергалиидов. Я тогда был... честно говоря, абсолютно потерян: труппа явно была в беде, Яша пропала, никто ничего не понимал, но ты просто сидел и запойно читал, будто ничего не происходило. Еще и Джестер без конца пыталась тебя отвлечь. Безрезультатно, – хмыкнул Молли и встретил взгляд Калеба: – И я подумал: какой же ты странный. – Калеб усмехнулся и посмотрел на их объединенные руки. – Все третировали тебя за нечистоплотность, но я видел только твои восторженно горящие голубые глаза — я прежде не встречал настолько увлеченного человека. Я тогда увидел тебя с другой стороны, не просто как нелюдимого бродягу.       – А как нелюдимого бродягу со странностями? – улыбнулся Калеб.       – Именно, – ответил на улыбку Молли. – Мне нравятся странности, и чем больше я наблюдал за тобой, тем больше их подмечал. Даже в тот раз заметил сразу несколько: ты поглаживал уголок книги указательным пальцем, пока читал, а когда переворачивал страницу — обязательно проводил ладонью по центру, будто без этого страница снова могла перевернуться назад, хотя книга не была новой.       – Мне нравится звук, – признался Калеб.       – Хм, а я думал, что дело в текстуре пергамента.       – Это тоже, – согласился Калеб, поразмыслив. – Меня все это успокаивает.       – Настолько возбуждает чтение, что нужно на что-то отвлекаться и успокаиваться? – беззлобно рассмеялся Молли, и Калеб поджал губы, отводя взгляд, безуспешно стараясь не подхватить смех и скрыть смущение. – Не представляю, что же тогда с тобой происходило, когда ты читал «Переплетение трех тел», «Жатву сладострастия», «Демонический соблазн», – с улыбкой перечислил Молли, и Калеб прикрыл лицо ладонью, отгораживаясь от него. – Кингсли показал мне обширный раздел порока и разврата в твоей библиотеке. Впечатляюще. «Любовник лорда Хардвуда», Калеб?       За эту книгу ему действительно было стыдно, и не из-за откровенных сцен, коих во всех перечисленных книгах было в достатке, а из-за персонажей: в ней речь шла об отношениях между человеком и тифлингом, и последнего не очень жаловали в описываемом обществе.       – Я уберу ее из списка, – пообещал Калеб.       – Что? Нет! – возразил Молли. – Она вопиюще пошлая — ей место в центре твоей коллекции!       – Но отношение к тифлингам в ней...       – Ерунда, – отмахнулся Молли. – Уверен, лет пятьдесят назад все так и было, зато какие там сочные описания, – низким голосом протянул он. – И есть интересные идеи, вроде садовых качелей.       Калеб тяжко выдохнул и достал из портупеи записную книжку, в которой у него хранились все детали для башни — он собирался вычеркнуть книгу из списка прямо сейчас, но Молли остановил, накрыв его руку ладонью.       – Я правда думаю, что нам стоит попробовать, – прошептал он на ухо и легко прикусил мочку, и Калеб недоверчиво глянул в его глаза. – И Хардвуд в ней весь такой тихий и зажатый, пока не открывает для себя все прелести жаркого секса с тифлингом. Напоминает мне кого-то, – с ухмылкой пробормотал Молли, и Калеб сдержал улыбку, закусив губы. Он был зажат и тих в начале их знакомства не по причине отсутствия опыта, но влияние Молли тоже нельзя было списывать со счетов.       – Из тебя вышел бы ужасный лакей, – заметил Калеб, надеясь сместить внимание Молли на другого персонажа.       – И не говори, – рассмеялся Молли. – Я бы и на день не задержался на такой должности. Вообще на любой должности, на которой нужно постоянно лебезить и пресмыкаться.       – Это определенно не твое, – согласился Калеб. Вообще какие-то рамки были не для Молли, и поэтому Калеб отчасти не хотел показывать ему океан — он очень хотел, чтобы Молли увидел эту красоту, и одновременно боялся, что в тот же момент потеряет его. Кингсли с таким восторгом рассказывал о море, о путешествиях на корабле, и Молли загорался, слушая его — Калеб смотрел на него в такие моменты и думал, что, может быть, уже упустил его, пусть такие мысли были эгоистичными и жалкими.       В руках все еще была записная книжка, и Калеб принялся листать ее: шелест страниц, шорох пергамента о кожу успокаивали, прогоняли непрошенные мысли, он потерялся в монотонном действии и даже забыл, о чем они говорили. Он знал каждую страницу наизусть, знал, что будет следом, и остановился только тогда, когда дошел до описания восьмого этажа. Пролистал до описания пыточной и вздохнул. Он помнил, как писал все это: к тому времени он уже научился создавать защитный купол для ночлега, все вокруг безмятежно спали под ним, а Калеб воссоздавал в памяти каждую деталь пыточной. Предплечья потом чесались еще несколько дней, а после — еще и долго заживали: он разодрал кожу в кровь. И зуд начал беспокоить сейчас — Калеб еще сдерживался, но очень скоро мог сорваться.       Он глубоко вздохнул, решаясь, и аккуратно вырвал страницу с описанием пыточной и, смяв листок, поджег — его быстро охватило огнем, частички догорающего пергамента стали отрываться от пылающих остатков и подниматься вверх, объединяясь со светящимися крупицами возможностей. Спустя пару секунд на руке Калеба осталась кучка пепла и он сдул ее. Хвост вокруг его голени чуть затянулся, и Калеб улыбнулся, переведя взгляд с него на глаза Молли.       – Правильное решение.       – Надеюсь, – вздохнул Калеб.       – Такое не забывается, веснушка. Шрамы — достаточное напоминание. – Калеб только кивнул, а Молли положил ладонь на его щеку и чуть улыбнулся. – Я знаю, что ты помнишь каждую букву. Это правильное решение, – повторил он, и Калеб улыбнулся, прижимаясь к его теплой ладони.       – Ты слишком хорошо меня знаешь.       – Достаточно хорошо, чтобы знать, что ты сомневаешься.       Калеб закрыл книжку, решив позже подумать, какое воспоминание стоит поместить в освободившуюся комнату, и вернул ее в портупею.       – Красивая, – Молли пробежался пальцами по ремню с тиснением в виде языков пламени. – Всегда нравилось, как ты выглядишь в ней. А когда ты впервые позволил мне снять ее с себя... – Молли покачал головой и ухмыльнулся: – Тот момент был интимнее, чем когда я впервые стащил с тебя штаны. Ты позволил забрать твои книги с заклинаниями — это ли не доверие?       Калеб опустил взгляд, улыбнувшись. Вот, что он мог поместить в вакантную комнату на этаже памяти: номер Молли в «Кладези подушек» со всем его беспорядком на кровати и вокруг нее, остатками фруктов на подносе, запахами масел и секса и теплым светом свечей. В тот вечер и ночь случилось много всего, и воспоминание стоило того, чтобы оказаться на этаже.       Молли заставил его поднять голову и нежно поцеловал в губы. Ощущение все еще воспринималось, как давно забытое, и от этого у Калеба каждый раз замирало сердце — он и сам застывал на мгновение, пытаясь прочувствовать, распробовать и еще точнее запомнить, будто в любое мгновение у него могли отобрать эту частицу счастья. Молли замечал это в его поведении, но никак не комментировал и не пытался повлиять или изменить Калеба — он был не из тех, кто пытался подстроить другого под себя, и эта его особенность была одной из причин, почему Калеб вообще доверился ему. Молли никогда не торопил: он то и дело проверял границы дозволенного и тут же отступал, если замечал, что Калебу некомфортно, но если отрицательной реакции не следовало — он закреплялся на отвоеванной территории и продолжал осаждать неприступный бастион Калеба уже с нового, более близкого расстояния.       Ничего не изменилось и сейчас: Калеб не отстранился, и Молли продолжил поцелуй, лаская неспешно, неторопливо, не пытаясь повалить Калеба на спину и тут же овладеть, но искусно намекая на свое желание через прикосновения. Калеб почувствовал, как он медленно потянул один из ремней портупеи с плеча и, прервав поцелуй и заглянув в красные глаза, позволил Молли снять ее с себя. В чем-то Молли был прав: Калеб не позволял посторонним касаться своих книг, и даже Эссеку понадобилось время, чтобы заслужить такое доверие со стороны Калеба.       Молли склонился и поцеловал его под ухом, проводя ладонью от шеи к яремной впадине. Калеб смотрел на их совместное отражение и кусал губы. Пусть они и не были в пространстве Люксона, но представлять, что все возможные версии его личности в данный момент были так же счастливы, как и он, переживали то же, что и он, было невероятно. Это одновременно успокаивало и приятно волновало. Он, как и сотни и сотни его отражений, лег на спину, едва почувствовал напор Молли и ответил на поцелуй, слепо отыскивая пуговицы на его рубашке и расстегивая их.       Ему еще ни разу не приходилось выпрашивать ласку или близость за все время их отношений — он следовал за желаниями и аппетитами Молли, и тот даже однажды завел разговор о том, не слишком ли он донимал Калеба. Один из тех разговоров, в которых Калеб предпочел бы не участвовать, но поговорить пришлось: Молли выглядел едва ли не виноватым, когда пришел к этой мысли. На деле же, Калеб был только рад таким аппетитам: он тосковал по прикосновениям, несущим заботу и любовь, пусть на тот момент все еще воспринимал каждое действие в свою сторону с настороженностью и недоверием. Молли отогрел его, счистил грязь и кровавые корки прошлого с тела Калеба и научил снова наслаждаться собственной уязвимостью в присутствии другого существа.       Перезвон подвесок на рогах и цепочек на шее Молли сопровождал каждое его движение, и Калеб улыбался, слушая нестройную мелодию, вторящую ритму его сердца, пока Молли рылся в своих вещах, брошенных кучкой вместе с одеждой Калеба. Над ними все еще летали имитации крупиц возможностей, но Калеб впервые, кажется, наблюдал за ними без желания ухватиться за одну и изменить курс нынешней реальности. Все шло именно так, как он хотел. Его прекрасный, любвеобильный, ненасытный тифлинг был рядом и забавно ругался себе под нос, пытаясь отыскать масло в карманах своей одежды, он не собирался исчезнуть из жизни Калеба — по крайней мере, в ближайшем будущем, а совсем скоро должен был оказаться настолько близко, что между ними не останется и дюйма свободного пространства. Чего еще можно было желать? Только чтобы все возможные версии Калеба пережили этот момент вместе с ним. Он посмотрел на отражения и улыбнулся себе.       Молли наконец отыскал флакон и навис над Калебом — он перевел взгляд на него и взял лицо в ладони, разглядывая украшенные рога, свисающие, чуть завивающиеся волосы, брови, глаза, нос, губы, растянутые в теплой улыбке, и провел большими пальцами по его щекам.       – Ты прекрасен, – прошептал Молли и поцеловал центр его ладони.       – И это говоришь мне ты, – хмыкнул Калеб, убирая прядку волос за один из рогов.       – Мгм, – протянул Молли и оставил поцелуй на губах, следом — на подбородке, опустился на шею — Калеб вздохнул и прикрыл веки, отгораживаясь от крупиц возможностей — сейчас они были без надобности.