Take my hand

Сотри меня, смотри в меня,

Останься…

Прости меня

За слабость

И за то, что я так странно

И отчаянно люблю

Ты такая красивая в этом белом сверкающем платье. Такая красивая, что я задыхаюсь, глядя на тебя. Конечно, я на тебя его надеваю — поправляю запавший рукав, разглаживаю вышитый кружевами шлейф, запускаю пальцы под изящный ворот, чтобы распрямить подчеркивающее выглядывающие ключицы декольте. Мы выбирали его вдвоем. Я яростно кивала на каждое платье, от которого у тебя светились глаза, смаргивая невовремя подкатившие к горлу слезы, пока ты кружилась около зеркала, глядя на то, как свет, отражающийся с пайеток, скачет по стенам примерочной. — Ты думаешь… Это правильно? — Что правильно? — То, что мы женимся. Я чувствую странный, волочащийся под заданным вопросом посыл, и спрашиваю в ответ: — Ты не чувствуешь, что это правильно? Ты поднимаешь на меня свои добрые-предобрые глаза, и я вижу, что они тронуты поволокой сомнения. — Я не знаю, — от твоей честности у меня по позвоночнику пробегает жар. Как ты можешь не знать? — Ты его любишь? — Да, — киваешь, но в каждом твоем слове все меньше и меньше уверенности, — Но вдруг… Он не тот самый? Нет, нет, хватит. — Ты не чувствуешь, что он тот самый? — растерянно снова переадресую тебе вопрос, все больше топя тебя в сомнении. Что нужно говорить в такой ситуации? — Я не знаю, должна ли я чувствовать это. Как это чувствуется? — ты разглаживаешь руками платье, хотя это совсем не требуется, в который раз поправляешь рукава и одергиваешь плечами, будто пытаясь стрясти с себя что-то. Прекрати, пожалуйста, хватит. — Я не знаю, — ты повторяешь, и голос дает петуха. В моих движениях потерянности еще больше, чем в мыслях, но я заставляю себя аккуратно отбросить букет из рук и подступить к тебе. Аккуратно обнимаю твои ладони своими, с тревогой ощущая, насколько они холодные. — Слушай, — я заставляю тебя смотреть мне в глаза, не удивляюсь скопившимся там слезам, — Ты переживаешь, это нормально. Это ответственный шаг, все переживают перед свадьбой. Он наверняка сейчас тоже волнуется. — Он счастлив, — ты выдыхаешь с истеричной ноткой, — Бегает от гостя к гостю и светится. Я никогда в жизни не видела, чтобы он столько улыбался. — А ты? — ненавижу себя за то, что решаюсь вытащить из себя этот вопрос, — Ты счастлива? Остатки твоей уверенности во взгляде гаснут, а из глаз все-таки начинают вытекать слезы. — А что если нет? Я замираю, боясь сделать лишний вздох. И что мне сейчас говорить? Знаешь, ты права. Тебе нужно отменить всю свадьбу, распустить гостей и сбежать со мной. Представляешь, как это было бы круто? Да, знаю, твой жених прекрасный человек, и ты в нем души не чаешь, и вместе вы выглядите, как самая красивая пара, которую я когда-либо видела, но, думаю, тебе все-таки стоит разбить ему сердце и бросить прямо под алтарем. Знаешь, как я завидую ему? Самой черной завистью, которую только может вместить человеческое сердце. Знаешь, как я люблю тебя? Знаешь, как смываю с кожи каждое твое прикосновение, тру жесткой мочалкой горящую кожу, потому что не выдерживаю мысль, что ты касалась меня просто так. Не потому что чувствуешь то же, что и я, а потому что я твоя лучшая подруга, которую можно просто так обнять и звонко чмокнуть в щеку. Знаешь, как я ненавижу то, с каким наслаждением упиваюсь этой болью после наших встреч, с какой злостной расчетливостью подмечаю про себя каждый неудачный поступок твоего парня, думая, что никогда бы так не поступила. Думая о том, как могла бы носить тебя на руках вместо них всех, как закрывала бы все твои нужды еще до того, как ты успеешь об этом попросить. Знаешь, я думаю, что никогда в жизни не смогла бы полюбить никого больше тебя. Как будто ты уже знаешь меня всю, как будто разгадала каждую мою трещинку еще до того, как я смогла о ней рассказать. Мы понимаем друг друга на уровне, далеком от простой дружбы, словно наши души были собраны так, чтобы идеально совпадать в сложенном пазле. Я честно пыталась противостоять этой глупой слабости, выбить из себя другими знакомствами и чужими ночами, но это никогда не выходило. Я точно не стану достаточно наглой, чтобы переложить на тебя груз моей тишины, я унесу грязь этой тайны в могилу, но просто позволь быть рядом, пока ты будешь говорить «Да» этому вылизанному веснушчатому переполоху, имеющему наглость в будущем называть тебя своей женой. Но вместо этого я выдавливаю из себя только: — Ты уверена? Замолкаешь, теряя свой взгляд у меня за спиной. Я скольжу пальцами по твоей коже, умоляя, чтобы в них не была ощутима моя дрожь, разворачиваю нас обеих, чтобы подвести тебя за плечи к собственному отражению. Белая ткань волнами спускается по длинной юбке, стекая до самого пола, закрывая от общих глаз изящные туфельки с невысоким каблуком. Фата, серебристой вуалью вплетенная в собранные на затылке волосы, прикрывает плечи тонким шлейфом, расшитым перламутровыми бусинами. Из-за фаты не видно твою татуировку, но я знаю, что она там есть — маленький рисунок желтой лилии прямо за ухом. Твои любимые цветы. — Ты красивая, — слова вылетают из меня раньше, чем я успеваю их толком обдумать. Ты тянешь улыбку, ловя мои глаза в отражении, но в твоем взгляде столько печали, что у меня посреди горла встает ком. Все должно быть не так. Ты должна радоваться, скакать на своих каблучках, отбивая по паркету неловкую чечетку, должна трещать без остановки о чем-то легком и неважном, должна сдерживать себя, чтобы не рвануть к алтарю бегом, чтобы скорее упасть в объятия любимого жениха. Я снова нахожу твою руку, стискиваю так крепко, как только могу себе позволить. Бьюсь в необъяснимом страхе, отчаянно не понимая, что же мне нужно делать дальше. Ты отворачиваешься, не выпуская мою ладонь из рук. Говоришь тихо-тихо, будто самой себе, доверенным дрожащим шепотом: — Знаешь, я никогда не могла представить себя в браке. — Знаю, — отвечаю в унисон таким же шепотом, тихонько кивая. Завороженно рассматриваю твой профиль, пока ты прячешь глаза в стыке кафельной плитки, пытаясь догадаться, что нужно тебе прямо сейчас. — Послушай, ты не должна делать это прямо сейчас. Ты никак не реагируешь на мои слова, но смаргиваешь с ресниц неосторожные слезинки, пока я продолжаю говорить: — Мы можем уйти. Знаешь, погулять. Не навсегда, мы можем вернуться. Или не возвращаться. Ты можешь все отменить. Или перенести, — ты мелко вздрагиваешь на этих словах, а слезы продолжают сыпаться более крупным градом, — Да, уже довольно поздно, но ты можешь соврать. Сказать, что отравилась, и стало плохо. Можешь сказать это сейчас или чуть позже, после церемонии. Ты можешь уйти одна, объяснить все ему и уйти. Можешь уйти с ним. Можем уйти вдвоем. Ты кусаешь губы, гонясь за своим дыханием, пытаясь успокоить подкатывающую истерику. Я глажу тебя по спине, по плечам и рукам размашистыми медвежьими движениями. — Я не буду пить. У меня в машине будут твои кроссовки, а ключи всегда будут в кармане. Ты извинишься перед всеми потом. Конечно, это ужасно по отношению к жениху и всем гостям, но сейчас меня это совсем не волнует. — Это неправильно. О, поверь, я знаю. — Тогда тебе нужно просто успокоиться и выйти к алтарю, — придаю своему голосу жизнерадостную твердость, чуть-чуть встряхивая тебя за плечи, пытаясь растормошить внезапно сковавшую тебя панику. От ужаса в твоих глазах я снова растерянно замираю. — Это тоже неправильно, — шепчешь разбитым голосом, и я теряюсь окончательно. — Почему неправильно? — выдавливаю после тридцати секунд молчания и поиска ответа в глубине твоих глаз. Ты молчишь, и это молчание пугает меня больше всего на свете. — Просто скажи, что нужно сделать. Я это сделаю. Мы всё решим, — твердость в голосе больше не наигранная, а самая настоящая, живая. Я действительно верю в те слова, которые говорю. Скажешь увезти тебя в другой город, другой регион, другую страну — я сделаю это, не моргнув глазом. Обещала же. Скажешь отвести тебя к жениху, передать ему в руки, оставив разбираться с твоей болью и твоими следами — передам, молча отступив в сторону. Скажешь уйти — уйду, не оборачиваясь, так быстро, чтобы ты не увидела блестящие на щеках слезы. Скажешь дать тебе сбежать одной, а самой отвлекать ничего не подозревающих гостей, чтобы дать тебе фору — я не стану даже колебаться. Я отвратительно послушная, когда дело касается тебя. — Правда? — ты говоришь, и сквозь панику прорывается тонкий лучик надежды. — Правда, — киваю со всей уверенностью, которую только могу придать своему голосу. — Почему? — ты спрашиваешь, так вымученно ища простые ответы на сложные вопросы. Потому что люблю тебя. — Потому что люблю тебя. Ты улыбаешься снова, на этот раз по-настоящему, и у меня всё внутри плавится от этой улыбки. — Я тоже тебя люблю. Неуклюже обхватываешь меня за плечи, зарываешься носом у меня в шее. Я чувствую, как ты глотаешь слезы, тревожно поглядываю на время на часах. Вспоминаю, что у нас нет всего времени в мире, и тут же сокрушаюсь по этому поводу. — Надо уже выходить, да? — ты как-то догадываешься интуитивно, — Давай ещё так постоим. — Хорошо, — складываю руки тебе на талию и прикрываю глаза. В голове несинхронными толпами пляшут мысли, белугой воют сирены, тревога жаром растекается по всему телу, оседая дрожью на кончиках пальцев. Ничерта не хорошо. Но я здесь, если сейчас тебе это нужно. — Будь со мной, когда я пойду туда. — Хорошо, — бесцветно отвечаю я, пытаясь звучать настолько спокойно, насколько могу сейчас. Если она в панике, за это спокойствие можно будет ухватиться. Мы стоим так еще минуту? Две? Час? Я не замечаю время и совсем не хочу это делать, но в конечном итоге ты все же отстраняешься. Подходишь к зеркалу, схватив со стола рядом пачку салфеток. Решительно поправляешь макияж, делаешь пару глубоких вдохов и выдохов. Расправляешь плечи и задираешь подбородок со всем возможным в данной ситуации благородством. Я стою все время неподвижно, с онемевшими руками и ногами, пытаясь свыкнуться с мыслью, что упускаю тебя. Я смогу с ней смириться, хоть и дышать с этой болью в груди довольно трудно. Ты разворачиваешься ко мне на каблуках, нагоняешь на лицо улыбку и тянешь руку. Я обещала, что буду рядом. Мы выходим в светлый коридор, и я понимаю, что ты забыла букет невесты, собираюсь было вернуться обратно, но не успеваю — ты направляешься прямиком к комнате жениха, не выпуская мою руку из своей. Стучишь. Я хочу спросить, что ты собираешься сделать, но слова застревают в горле — он открывает. — Прости меня, но мне надо уехать. Мир вокруг начинает шататься. Я пропускаю мимо ушей всю твою полуправду-полуложь, разглядываю тебя потеряно, смотрю, как движутся твои губы, когда ты говоришь что-то своему жениху, едва сдерживая слёзы, смотрю, как ты болезненно улыбаешься, киваешь, шепчешь ему что-то неразборчивое. О, какой же он хороший человек. Он тоже плачет? Хватает твою ладонь, только одну. Ты все это время держала мою руку? Хорошо, это хорошо. Он отпускает тебя, и ты никогда в жизни не выглядела более счастливой. Мы отходим от двери, позволяя жениху спрятаться за ней, чтобы скрыть боль разочарования. — Кроссовки в машине? — ты поворачиваешься ко мне, пока я стою все еще оглушенная твоим решением, — Эй, приём. — Да-да, в машине, — я бью по карманам пиджака, чтобы нащупать там ключ, и утверждающе киваю. — Увези меня отсюда. Тебе не приходится просить дважды. — Мне нужна сумка, — деловито вспоминаешь, ежишься, словно стараешься собрать себя по кускам. Ты срываешься с места, утягивая меня дальше по коридору. — Организатор сказала, тут есть другой выход, там курилка для работников, — мы забегаем в комнату невесты и ты тратишь считанные секунды, чтобы сгрести в сумку паспорт? Как он вообще здесь оказался? телефон и банковскую карту, и тут же снова вылетаешь в коридор. Я едва поспеваю поддержать подол платья, чтобы неудачно не запутаться в нем каблуком, когда ты вытягиваешь меня на улицу через черный ход, ошалело озираясь в поисках парковки. Твои безупречные туфли топчат валяющиеся на асфальте бычки, но ты не уделяешь этому никакого внимания, задирая тяжелый подол платья, чтобы тот не мешал при ходьбе. — Ближайший путь через газон, — я киваю в сторону парковки, и ловлю твой весёлый взгляд. Рот против воли растекается в какой-то бешеной улыбке. — По газону наверняка запрещено ходить, — ты бормочешь, скидывая с себя туфли. Мгновения спустя ты уже бежишь по траве, задрав подол платья до самых бёдер. Я бегу за тобой следом, перебирая босыми ногами по прохладной зелени. Мы заталкиваем себя в машину в пьяном приливе адреналина. Я не помню, как я завожу её и как выезжаю на трассу, руки действуют заученно и отдельно от мозга, но ты показываешь, куда нужно заворачивать, и я послушно поворачиваю руль. Мы дышим часто-часто, тишина поездки наполняется нашим загнанным дыханием. Я ловлю твой взгляд, и мы срываемся на истерический смех. Ты хохочешь, пока в легких не кончается кислород, подбираешь под себя босые ноги, отряхиваешь от кусочков травы и грязи, ставишь на их сидение и обхватываешь колени руками. Мы замолкаем на долгую минуту, сосредотачившись на простирающейся перед глазами трассой. Вслед за адреналином приходит непривлекательная трезвость. — Я плохой человек? — ты прерываешь молчание рваным испуганным голосом. Я хуже. — Хуже было бы, если бы вам пришлось развестись на следующий день после свадьбы. Или врать ему всю жизнь. Врать себе самой всю жизнь. Ты не плохой человек, потому что сделала этот выбор. Это сложно, с какой стороны ни посмотри. Я очень надеюсь, что моих слов достаточно, хоть и знаю прекрасно, что это не так. Ты молчишь о чем-то своем, но вновь набираешься сил спросить: — Но почему ты это сделала? Почему меня не отговорила? Потому что плохой человек? — Я тебе обещала, что сделаю все, о чем ты меня попросишь. Если тебе нужно было уехать, я могла это устроить. Если бы ты захотела остаться, то я отвела бы тебя прямо к алтарю. Ты смотришь на меня так проницательно, что у меня по спине сползает запоздалый страх. — А чего хотела бы ты? Я бросаю на нее взгляд, на секунду оторвавшись от дороги, притворяюсь, будто не понимаю, что заложено в ее вопрос. — Что значит, чего бы я хотела? Речь же о тебе и о твоем счастье. — Да, но я спросила про тебя. Настает моя очередь молчать. Ты не давишь, отворачиваешься, цепляя свой взгляд за дорогу. — Куда мы едем? — Пока никуда. Скоро въедем в город. — Я хочу есть. — Я тоже. Спустя полчаса я сворачиваю возле первой попавшейся заправки. Покупаем на кассе по хот-догу и гадкому кофе, едим прямо в машине, не удосужившись отъехать от места, пропахнувшего бензином. Ты достаешь телефон, неприятно сморщившись, пролистываешь ворох пропущенных звонков и сообщений, отвечаешь только маме. Лепечешь что-то извиняющее в трубку, просишь дать тебе время, а сама сжимаешься от непомерного чувства вины. Я кладу руку поверх твоей, теша себя надеждой, что это хоть чуточку поможет тебе. Ты благодарно сжимаешь мои пальцы, улыбаясь мимолетно сквозь неприятный разговор. Наконец, он заканчивается, и мы снова едем по трассе, проезжая поворот к городу, отдавая себя неизвестному направлению дороги — все равно не заблудимся. — Ты так и не ответила, — ты напоминаешь мне о невысказанности, дамокловым мечом повисшей над моей головой, — Чего ты хочешь? Тебя. — Тебя, — мои слова тонут, едва успевая вылететь изо рта — так тихо я их говорю. Но тебе этого достаточно — ты их слышишь, — Нас. Оу. Это было легче, чем ожидалось. Я впиваюсь обеими руками в руль с непомерной силой, ожидая твоего вердикта. — Ох, блять. Из груди помимо воли вываливается смешок. — Ох, блять, — вторю я, нервно стискивая пальцы на оплетке руля. — Остановись, — ты отрезаешь резким выпадом, и я податливо сворачиваю на обочину дороги, врубая аварийку. Накричи на меня, прошу. Обвини во всех смертных грехах. Прогони. Скажи отдать тебе ключи от машины, а сама высади меня посреди трассы. Покрой меня трехэтажным матом и вернись на свадьбу к своему жениху. Прикажи довести тебя до ближайшего мотеля и больше никогда не вспоминать твой номер телефона. Ты угловато обнимаешь меня, неудобно перегибаясь свадебным платьем через приборную панель. Я застываю, не понимая, куда себя деть. Чувствую короткий поцелуй в висок. Ты шепчешь мне на ухо: — Спасибо. Я обнимаю тебя в ответ, крепко прижимая к себе.