Overdose

— Только не говори мне, что ты собрался проваляться здесь до заката. Тэхен навис над лежаком тёмным силуэтом, закрывая собой солнце, небо и любую надежду на спокойный, ничем не омрачённый сон. Юнги, не открывая глаз, почувствовал, как тень друга легла на лицо прохладой, и понял: мир снова требует от него действий, на которые у него не было ни сил, ни желания. Он приоткрыл один глаз. — Я умираю от солнца, усталости и твоей навязчивости, — сообщил он голосом, который, по его замыслу, должен был звучать как предсмертный хрип. — Дай мне спокойно завершить этот процесс. — Вода тёплая, народу никого. Ты себя со стороны не видишь: лежишь тут как тюлень, который потерял смысл жизни. Поплыли. — Тюлени не плавают. Они просто существуют. Это метафора моего идеального отдыха. Тэхен не дрогнул, и Юнги знал: проще подняться сейчас, чем потратить следующие полчаса на препирательства, которые всё равно закончатся его поражением. Он сел, щурясь от ударившего в глаза света, и театрально вздохнул. Пляж был почти пустым — будний день, вода лежала стеклянная, и только где-то вдалеке плескалась компания подростков. У кромки прибоя Тэхен уже скинул шлёпанцы и вошёл в воду. Юнги подошёл медленно, дал волне лизнуть ступни и тут же отступил. — Она ледяная. — Ты просто на жаре перегрелся. Зайди хотя бы по колено. — Мне хватило тактильного контакта. Информация получена, решение принято: я возвращаюсь на лежак. — Юнги. — Тэхен. Несколько секунд напряжённого молчания, и он всё же зашёл. Холод обжёг щиколотки, потом колени. Юнги замер, привыкая, уговаривая разум и тело, что ничего страшного не происходит и что через минуту он даже получит удовольствие. У него почти получилось. А потом на него обрушилась стена воды. — Чон Чонгук… — выдохнул он, вытирая капли с лица. Чонгук стоял по пояс в воде с улыбкой, ослепляющей ярче солнца. — Ты бы ещё полчаса заходил, — сказал он с ухмылкой. — Пришлось ускорить процесс. — Я тебя сейчас утоплю. — Попробуй. Юнги тут же забыл о холоде. Он уже почти настиг его, когда новая порция брызг прилетела со спины — и, обернувшись, он увидел Тэхена. Тот стоял, сияя, как человек, который только что совершил предательство века и ни капли об этом не жалеет. — Ну всё, — выдохнул Юнги. Дальше случилось то, что всегда случалось в их школьные годы: хаос. Тэхен визжал, уворачиваясь, Чонгук заходил с фланга, Юнги отбивался от обоих, и смех его, которого он не слышал уже много месяцев, разносился над водой. Тэхен нырнул под воду, и Юнги, пытаясь его найти, потерял бдительность. Чонгук поймал омегу, когда он меньше всего этого ждал. Поднял над водой — легко, будто Юнги ничего не весит. Тот инстинктивно обхватил альфу ногами за талию, чтобы не упасть, и оказался прижатым к нему вплотную. От контраста холодной воды с горячей кожей перехватило дыхание. Улыбка альфы медленно исчезла, капли, падая с волос, стекали по его лицу, и в глазах у него было что-то, от чего Юнги вдруг перестал слышать и плеск волн, и крики чаек, и даже собственное сердце. — Попался, — шёпот почти в губы. Одна его рука всё ещё держит Юнги за бедро, а вторая ложится на талию, медленно, едва ощутимо, скользя вверх по позвоночнику, оставляя после себя дорожку из мурашек. Лёгкие забились ароматом лайма, омега приоткрыл рот, пытаясь вдохнуть, но вместо воздуха получил поцелуй — солёный, горячий, жадный. Юнги цепляется пальцами за широкие плечи альфы, как за спасательный круг, обвивая шею, ближе прижимаясь. Чонгук этот момент смакует, каждой секундой наслаждается, пробуя столь желанную мяту на вкус. Где-то позади засмеялся Тэхен — звонко, заливисто, — и Юнги вернулся в реальность. Он отстраняется и слегка хмурится, будто его обманом заставили это сделать. Поняв, что он всё ещё обвивает Чонгука ногами, Юнги заёрзал, пытаясь слезть, но альфа его не отпускал. — Ты проиграл, Мин Юнги, — улыбнулся Чонгук, оставляя невесомый поцелуй в уголке губ. Юнги распахнул глаза. В комнате было темно и душно. Сердце колотилось где-то в горле, одеяло сбилось в ногах. Он сел на постели и несколько секунд просто дышал, глядя в пустоту перед собой. Это был сон. То лето осталось в прошлом, в той жизни, где не было ни этой квартиры, ни преследующего его последние полгода чувства, что он что-то безвозвратно упустил. Он провёл ладонью по лицу, стирая остатки сна, и взглянул на телефон. 6:30 утра. Опустив телефон, омега прислушался к квартире. Тихо. Осмотревшись, он понял, что Намджуна уже не было дома. Впрочем, ничего нового, — подумал он, — надо вставать. Пол был холодным, как и весь этот дом. На кухне его ждала кружка с остывшим кофе и рабочие бумаги Намджуна — папки, распечатки, листы с пометками, сделанными его твёрдым, почти печатным почерком. Юнги машинально скользнул по ним взглядом и отвёл глаза. Ему не хотелось знать, чем занимается его альфа в те часы, которые раньше принадлежали им двоим. Он заварил свежий кофе и сел в кресло, поджав ноги под себя. За окном медленно просыпался город: большой и равнодушный. Юнги смотрел на машины, на ранних прохожих, на то, как свет наползает на крыши, и пытался понять, когда всё изменилось. Он не мог назвать точный момент. Просто однажды он перестал ждать Намджуна к ужину. Потом перестал обижаться, что тот не звонит или опаздывает. Перестал рассказывать о том, как прошёл день, — потому что рассказывать было некому. А теперь он сидит на кухне в шесть утра и смотрит на город, в котором у него есть всё — но нет ощущения, что он по-настоящему живёт. Эти мысли угнетали. Надо было что-то делать. Доделать заказ — лейбл ждал аранжировку ещё неделю назад. Но Юнги знал, что не сядет за неё сегодня: просидит так до вечера, глядя в окно, и это будет ещё один день, который он не вспомнит. Телефон зазвонил ближе к полудню, когда Юнги уже почти сросся с креслом. На экране высветилось фото: Тэхен. На пшеничных волосах ободок с медвежьими ушками, он улыбается, показывая знак V. Снимок был старый, но у Юнги он все еще вызывал улыбку. — Я думал, ты умер. — Я бессмертен. — Голос Тэхена, искажённый связью через полмира, всё равно отозвался теплом. — Боги сцены меня берегут. Слушай, у меня к тебе дело. — Опять? — Не «опять», а наконец-то. Я возвращаюсь. В Корею. Насовсем. Юнги выпрямился в кресле. — В смысле — насовсем? — В прямом. Наелся я этой Америки по горло. Красиво, дорого, и никто не понимает моих шуток. — Твоих шуток нигде не понимают. — Вот поэтому и еду домой. К единственному, кто их терпит. Юнги засмеялся. — У меня уже почти есть работа, — продолжал Тэхен. На фоне у него шумела улица, чужая английская речь. — Позвали вип-хостес в клуб. «Обсидиан», слышал? Лучшее место в районе, говорят. Платят прилично, а главное — это же я. Мне на роду написано украшать высшее общество. — Скромность тебя погубит. — Скромность для тех, кому больше гордиться нечем. Они проболтали ещё минут двадцать. Тэхен рассказывал про показы, про фотографа, который преследовал его три недели и слал цветы в отель. Юнги слушал, и впервые за день в груди стало чуть просторнее. — А ты-то как? Юнги замялся. Можно было сказать про Намджуна, про то, что вся стабильность, которую он выстраивал все эти годы, сыплется, как песок сквозь пальцы. Слова были наготове — наружу не пошло ни одного. — Нормально, — сказал он. Тэхен молчал, и стало ясно: не поверил. — Угу, — сказал он наконец, без нажима. — Я скоро приеду. Сядем, и ты мне всё выложишь. А я налью тебе чего покрепче и буду умно кивать. — Договорились. — И, Юнги. — Голос Тэхена смягчился. — Ты там не один. Понял? Я лечу. Горло сжалось. Юнги несколько секунд просто дышал. — Лети уже, легенда. Тэхен рассмеялся, пообещал скинуть рейс и отключился. В квартире снова стало тихо — но тишина была другая. В ней ещё держался чужой голос. Тэхен возвращался. Хоть что-то в этой жизни двигалось к нему, а не от него. Два дня прошли тихо. Юнги доделывал куски аранжировки, Намджун возвращался поздно, уходил рано; пару раз они столкнулись на кухне, перекинулись ничего не значащими фразами — о самочувствии, работе. Он ждал годовщину так, как ждут экзамена: с надеждой и тошнотой одновременно. В день годовщины он целый час простоял перед раскрытым шкафом. Домашние спортивные штаны и растянутая футболка манили комфортом, но он знал, что Намджуну нравится, когда он выглядит в соответствии с его статусом. Альфа занимал высокую должность, и Юнги чувствовал груз ответственности. Вещи грудой лежали на кровати — он перемерил половину гардероба и в итоге остановился на чёрных кожаных брюках и шёлковой рубашке молочного цвета с глубоким вырезом. Поверх застегнул тонкий чокер. Намджун подарил его два года назад — когда ещё дарил подарки и помнил даты. Юнги посмотрел на себя в зеркало. Идеально. Стол он заказал сам, ещё неделю назад. Утром написал Намджуну время. Тот ответил только к обеду, одним словом: «Буду». «Может, сегодня всё будет иначе», — подумал он, набрасывая пиджак. Юнги вызвал такси, сел на заднее сиденье и назвал адрес.