Над пропастью во лжи

      12 часов назад. Йокогама, штаб-квартира Портовой мафии.       Мори Огай стоял в морге, который находился в подвальных уровнях штаб-квартиры. Туда не ступала нога посторонних, именно там проводились вскрытия, которых документально не существовало. Белый флуоресцентный свет падал на металлический стол, на котором лежало тело, накрытое простыней. Воздух был холодным, стерильным, пропитанным запахом формалина.       Рядом стоял главный патологоанатом организации — доктор Дайго — пожилой мужчина с седыми волосами, который работал на мафию более двадцать лет. Он держал в руках планшет с результатами токийского первичного анализа, и его лицо было озадаченным — не встревоженным, но определенно озадаченным.       — Мори-сама, — он говорил осторожно, взвешивая каждое слово. — Первичные результаты анализов... они не совсем соответствуют тому, что я ожидал увидеть.       Мори повернулся к нему, его лицо было спокойным, почти безразличным, но глаза были острыми, внимательными.       — Объясните.       Патологоанатом пролистал данные на планшете, нахмурился.       — Группа крови совпадает с медицинской картой Накахары-сана — B(III). Внешние характеристики тоже совпадают: рост, вес, телосложение, шрамы на теле в тех же местах, что зафиксированы в документах. Отпечатки пальцев тоже совпадают. Стопроцентное совпадение по всем шестнадцати точкам идентификации.       — Но? — Мори произнес это слово тихо, почти нежно, как всегда делал, когда чувствовал, что собеседник скрывает что-то важное.       — Но биохимические маркеры вызывают вопросы, — патологоанатом провел пальцем по экрану, выделяя конкретные показатели. — Уровень креатинина в крови, мочевины, некоторых ферментов печени... они не соответствуют тому, что должно быть у человека возраста Накахары-сана с его физической формой и образом жизни. Показатели ближе к тем, что мы видим у людей... сильно старше.       Мори подошел ближе, взял планшет из рук врача, внимательно изучил цифры. Его лицо не изменилось, но что-то в его позе стало более напряженным.       — Насколько старше?       — Сорок пять — пятьдесят лет, — патологоанатом говорил неуверенно. — Может, чуть больше. У меня нет точного объяснения этому. Возможно, это связано с использованием способности, с Порчей, которая могла влиять на метаболизм необычным образом. Но я никогда не видел таких показателей у Накахары-сана при жизни, когда мы проводили плановые медосмотры.       Мори молчал долго, глядя на экран, на цифры, которые не складывались в правильную картину. Потом медленно поднял взгляд на тело под простыней.       — Проведите дополнительный анализ, — сказал он ровно. — Полный биохимический профиль. Гистологию тканей. ДНК-тест с максимальной детализацией. И сделайте это быстро. У нас есть три часа до того, как тело нужно будет готовить к церемонии.       Патологоанатом кивнул и вышел, оставив Мори одного в морге.       Огай подошел к столу, медленно откинул ткань, обнажая лицо. Накахара Чуя лежал неподвижно, бледный, с закрытыми глазами, рыжие волосы разметались по металлической поверхности стола. Выглядел мирно — почти как спящий, если не считать той неестественной бледности, того отсутствия жизни, которое невозможно подделать.       Но Мори Огай не дожил бы до поста главы Портовой мафии, будучи доверчивым. Он изучал лицо, каждую деталь, каждую черту, сравнивая с тем образом, который хранился в его памяти. Маленький шрам над бровью — на месте. Родинка у виска — на месте. Форма носа, линия челюсти, даже микроскопические шрамики на подбородке от старых драк — все совпадало.       Но что-то было не так. Что-то неуловимое, что он не мог определить сразу, но что цеплялось за край сознания, требовало внимания.       Мори наклонился ближе, всматриваясь в волосы. Рыжие, густые, с тем характерным медным оттенком, который был у Чуи. Но среди них, почти незаметно, были другие — несколько волосков, более тусклых, с сероватым оттенком.       Седые волосы.       Мори замер.       Чуе двадцать два года. У него не было седых волос. Ни одного. Мори это знал точно. Ни одного седого волоса.       Он протянул руку, аккуратно выдернул один такой волосок — медленно, осторожно, как делал бы хирург во время операции. Поднес к свету, изучил. Седой, определенно седой, не выцветший, а именно поседевший от возраста.       Мори положил волос в стерильный пакет, запечатал, написал на нем пометку маркером. Потом выдернул еще два — для контроля, для перепроверки — и тоже запечатал отдельно.       Его сердце билось ровно, дыхание было спокойным, но мозг работал на полную мощность, выстраивая версии, отбрасывая невозможное, оставляя только то, что укладывалось в логику.       Способность.       Это могла быть только способность. Та, что создает иллюзию настолько совершенную, что обманывает даже медицинские приборы. Которая копирует внешность, отпечатки пальцев, шрамы, каждую деталь до мельчайших подробностей. Но не может скопировать биологический возраст. Не может изменить биохимические маркеры крови. Не может превратить седые волосы пятидесятилетнего мужчины в рыжие волосы двадцатидвухлетнего.       Мори накрыл тело простыней, вышел из морга, поднялся в свой кабинет. Сел за стол, включил компьютер, открыл защищенную базу данных мафии, где хранилась информация о способностях, известных организации, о носителях, о тех, кто мог представлять угрозу.       Он искал больше часа, фильтруя данные, отбрасывая невозможные варианты, сужая круг. Способностей, которые могли создать такую совершенную копию человека, было не так много. Большинство работали либо как иллюзии — обманывающие зрение, но не тактильные ощущения, — либо как трансформации — изменяющие тело самого носителя, но не создающие отдельный объект.       Нужна была способность, которая создает физическую копию. Материальную. Настолько точную, что она проходит медицинское обследование. Которая может воспроизвести тело до клеточного уровня.       Таких способностей в базе было три. Две из них принадлежали мертвым носителям. Одна — активна, носитель жив, местоположение неизвестно, последнее упоминание — Токио.       Мори откинулся на спинку кресла, сложил пальцы домиком, глядя в экран.       Токио. Китайцы. Лунная триада.       Слишком много совпадений.       Телефон на столе зазвонил — внутренняя линия, патологоанатом. Мори поднял трубку.       — Мори-сама, — голос был взволнованным, почти срывающимся. — Результаты второго анализа готовы. Вам нужно это увидеть. Это важно.       — Я спускаюсь.       Мори положил трубку, встал, вышел из кабинета. Лифт вниз, коридоры, морг. Патологоанатом встретил его у двери, протянул планшет, и Мори увидел на его лице не просто озадаченность — страх.       — ДНК, — патологоанатом говорил быстро, показывая на экран. — Мы провели полный генетический анализ. Сравнили с образцами, которые были в медицинской карте Накахары-сана, взятыми при его поступлении в организацию семь лет назад.       Он сделал паузу, и его рука дрожала.       — Не совпадает. ДНК этого тела и ДНК Накахары Чуи из архива — разные. Полностью разные. Это... это не он, Мори-сама. Это чужое тело.       Мори взял планшет, изучил результаты. Цифры были однозначными — совпадения не было. Совсем. Это было тело другого человека, замаскированное под Чую настолько совершенно, что обмануло визуальный осмотр, дактилоскопию, даже базовые анализы крови.       Но не обмануло генетику.       Накахара Чуя жив. Определенно жив. Где-то в плену, возможно. Или мертв, но не здесь, лежит не на этом столе. Перед ними — подделка, созданная чьей-то способностью, призванная убедить мафию, что их исполнитель мертв.       Зачем?       Чтобы выиграть время. Чтобы мафия прекратила поиски, оплакала потерю, похоронила «тело» и закрыла дело. Чтобы те, кто похитил Чую, могли работать с ним без помех — извлекать информацию, использовать его способность, или что-то еще, что требовало времени.       Патологоанатом вернулся через двадцать минут, его лицо было бледнее обычного.       — Седые волосы, — он протянул результаты. — ДНК совпадает с ДНК тела. Это волосы того же человека, чье тело лежит на столе. Мужчина, возраст около пятидесяти лет, по митохондриальной ДНК — азиатского происхождения.       Врач сделал паузу.       — Я пробил базу данных пропавших без вести в Токио за последний месяц. Нашел совпадение. Ли Чжэн, пятьдесят два года, рабочий с завода, пропал три недели назад. Никаких связей с криминальными организациями, обычный человек. Нашли его одежду у реки, предположили самоубийство, но тело не обнаружили.       Мори слушал, и картина складывалась, обретала форму, становилась ужасающе ясной.       Чую похитили. Убили случайного человека — может, того же Ли Чжэна, может, другого, неважно. Использовали способность, чтобы превратить труп в копию Чуи. Подбросили в клинику, инсценировали смерть от сердечной недостаточности. Отправили тело в Йокогаму, где оно прошло поверхностный осмотр, где Коё-сан опознала его, потому что внешне оно было безупречным.       И мафия должна была похоронить эту подделку, оплакать Чую, закрыть дело. А настоящий Чуя где-то в руках тех, кто это спланировал.       Мори повернулся к патологоанатому.       — Сколько времени у нас есть до того, как эффект способности исчезнет?       Патологоанатом моргнул, не ожидая такого вопроса.       — Я... я не знаю точно. Зависит от типа способности. Некоторые держатся часами, некоторые — днями. Судя по тому, что тело уже около суток находится в таком состоянии и эффект не ослаб... я бы сказал, до недели. Может, больше.       — Хорошо, — Мори кивнул. — Продолжайте изучать. Все, что можете узнать — тип способности, механизм действия, возможные носители. Привлеките лучших специалистов. Но делайте это тихо. Никто не должен знать о ваших находках. Никто.       Патологоанатом кивнул, понимая.       — А церемония? — спросил он осторожно. — Мы... мы все равно будем ее проводить?       Мори посмотрел на тело.       — Да, — сказал он спокойно. — Мы проведем похороны. Полноценные, официальные. Опустим гроб в землю. Будем оплакивать потерю. И все, кто наблюдает за нами, кто ждет нашей реакции, увидят, что Портовая мафия поверила в смерть Накахары Чуи.       Босс сделал паузу.       — Пусть они думают, что обманули нас. Пусть чувствуют себя в безопасности. Пусть продолжают делать то, что задумали. А мы... мы будем искать. Без шума и публичности. Найдем, кто это сделал. Найдем Чую-куна и вернем его.       — Понял, Мори-сама.       — И ещё одно, — Мори повернулся к выходу, остановился у двери. — Дазай-кун. Если он попытается приблизиться к телу — не допускайте его. Ни под каким предлогом.       — Почему?       Мори посмотрел на него через плечо, и в его глазах была та холодная расчетливость, которая делала его таким опасным.       — Вы же знаете, что его способность нейтрализует любые способности при прикосновении. Если он коснется этого тела, эффект маскировки исчезнет. И все увидят, что это не Чуя. Все, включая тех, кто это подстроил. И тогда мы потеряем единственное преимущество, которое у нас есть: они не знают, что мы знаем.       Патологоанатом кивнул и улыбнулся гениальности босса.       — Поэтому Дазай-куна держим подальше. Поэтому вы запретили ему присутствовать на церемонии. Потому что его присутствие разрушит всю операцию.       Мори кивнул.       — Именно. И если он все же попытается прорваться — мы остановим его. Даже если придется применить силу. Я дам соответствующие указания охране.       Огай вышел, оставив патологоанатома в морге с телом, которое выглядело как глава исполнительного комитета, но таковым не являлось.       В лифте, поднимаясь обратно в свой кабинет, Мори Огай позволил себе тонкую улыбку. Те, кто похитил Чую, совершили ошибку. Они думали, что Портовая мафия поверит в смерть своего исполнителя без тщательной проверки. Они недооценили его, Мори, его внимание к деталям, его недоверие к удобным объяснениям.       Теперь у него было время. Время найти Чую. Время вычислить врагов. Время подготовить ответный удар.       А все остальные. включая Коё-сан, остальных исполнителей, самого Дазая, будут думать, что Чуя мертв. Будут горевать. Будут злиться. Будут искать виноватых.       И это тоже было частью плана. Потому что искренняя скорбь не подделывается. А те, кто наблюдает за мафией, должны видеть именно его — настоящий, глубокий, убедительный траур.       Лифт остановился, двери открылись. Мори вышел, прошел по коридору к своему кабинету, сел за стол. Открыл защищенную линию связи, набрал номер.       — Хиротцу, — сказал он, когда на том конце ответили. — Соберите лучших разведчиков, но не привлекайте ваш отряд «Мертвых ящериц». Начинайте операцию по поиску Чуи-куна. Задача — найти, где его держат. Работайте тихо. Никаких публичных действий. Никаких вопросов, которые могут вызвать подозрения. И самое главное… Никто не должен знать, что мы ищем живого человека. Для всех остальных Чуя-кун мертв. Это приказ.       — Понял, Босс, — голос Хиротсу был спокойным, профессиональным, без лишних вопросов.       Мори положил трубку, откинулся на спинку кресла, сложил руки на груди.       Игра началась. И он собирался выиграть.       Настоящее время. Раннее утро следующего дня.       Дазай не спал всю ночь.       Он сидел в своей комнате в общежитии, при свете единственной лампы, и смотрел на разрешение, которое дала ему Коё-сан. Белый лист бумаги с четкими иероглифами, с красной печатью внизу. Это официальный, неоспоримый документ, дающий право на эксгумацию тела Накахары Чуи для проведения дополнительного патологоанатомического исследования.       Бумага лежала на столе перед ним, и Дазай не мог перестать на нее смотреть. Не мог перестать думать о том, что сейчас, через несколько часов, он либо получит ответы, либо совершит самую страшную ошибку в своей жизни.       Ацуши спал на футоне в углу — он отказался уходить, сказал, что останется, пока все не закончится. Дазай не стал спорить. Было странно успокаивающе знать, что кто-то рядом, даже если этот кто-то просто тихо дышит в темноте.       В пять утра Дазай встал, умылся холодной водой, оделся в тот же черный костюм. Взял разрешение, сложил его в нагрудный карман. Пистолет Чуи остался за поясом — он не расставался с ним с того момента, как получил от Акутагавы.       Ацуши проснулся от звука шагов, поднялся, протер глаза.       — Дазай-сан? Уже пора?       — Пора.       Ацуши кивнул, быстро оделся. Они вышли из комнаты в предрассветную темноту, когда город еще спал, улицы были пусты, а воздух — холодным и влажным от ночного тумана.       Такси до кладбища ехало двадцать минут. Дазай смотрел в окно, на проплывающую мимо Йокогаму, которая медленно просыпалась. Первые огни в окнах, редкие машины, дворники, подметающие улицы. Обычное утро. Мир продолжал существовать, несмотря на то, что для Дазая каждая секунда была пыткой ожидания.       Кладбище встретило их густым, белым туманом, стелющимся по земле, превращающим надгробия в призрачные силуэты. Ворота были открыты, у входа стоял черный фургон с логотипом частной медицинской компании. Рядом несколько человек в темной одежде, один из них — мужчина с планшетом в руках.       Независимый патологоанатом. Человек Коё.       Дазай вышел из такси, подошел к нему. Ацуши остался на несколько шагов позади, не вмешиваясь, просто присутствуя.       — У вас есть разрешение? — патологоанатом кивнул охране вежливо, без улыбки.       Дазай молча протянул документ. Патологоанатом и охранник Портовой мафии по очереди взяли его, изучили внимательно — каждый иероглиф, каждую печать, потом удовлетворенно кивнули.       — Все в порядке. Коё-сама действительно подписала это. — Патологоанатом сложил документ, вернул Дазаю. — Вы понимаете, что процедура эксгумации... непростая? Физически и эмоционально?       — Понимаю, — Дазай говорил ровно.       — И вы уверены, что хотите присутствовать при этом? Обычно родственники предпочитают подождать, пока тело доставят в морг...       — Я буду там, — Дазай перебил жестко. — От начала до конца.       Патологоанатом изучал его лицо долгим взглядом, потом медленно кивнул.       — Хорошо. Тогда следуйте за мной.       Они прошли через кладбище. Мимо рядов надгробий, каменных ангелов и старых крестов, цветов, оставленных на могилах. Туман клубился вокруг ног, делая каждый шаг нереальным, как будто они шли не по земле, а по облакам. Дазай шел механически, не глядя по сторонам, сосредоточившись только на одном — на том месте, куда они направлялись.       Могила Чуи была в дальней части кладбища, в секторе, принадлежащем мафии. Свежая, земля еще темная, влажная, не успевшая осесть. Огромное количество свежих цветов, свидетельствующие о том, что похороны были совсем недавно. Временный деревянный маркер с именем, выгравированным простыми буквами: Накахара Чуя. 29 апреля 2003 — 8 февраля 2026.       Двадцать два года. Слишком мало прожил. Слишком рано ушел.       Дазай остановился в нескольких шагах от могилы, и что-то внутри него сжалось так сильно, что стало трудно дышать. Это было реально. Здесь, под этой землей, в деревянном гробу, лежало то, что должно было быть Чуей. И сейчас они собирались это вскрыть.       Рабочие уже стояли наготове. Двое мужчин с лопатами, еще двое с механической лебедкой для подъема гроба. Патологоанатом дал знак, и они начали работу.       Копать было быстро — земля еще рыхлая, не утрамбованная временем. Лопаты входили легко, выбрасывая влажные комья в стороны. Дазай стоял и смотрел, не в силах отвести взгляд, как яма становилась глубже, как проступали контуры гроба — темное дерево, простое, без украшений, стандартный гроб мафии.       Процесс занял двадцать минут. Когда гроб был полностью откопан, рабочие закрепили ремни лебедки, медленно подняли его наверх. Дерево скрипело, металлические петли звенели, и этот звук казался слишком громким в утренней тишине кладбища.       Гроб положили на носилки рядом с могилой. Крышка была закрыта, зафиксирована винтами по периметру.       Патологоанатом посмотрел на Дазая.       — Мы откроем его здесь для первичного осмотра, — сказал он тихо. — Потом перевезем в морг для полного вскрытия. Вы готовы?       Дазай кивнул, не доверяя своему голосу.       Патологоанатом достал инструмент, начал откручивать винты — один за другим, методично, без спешки. Каждый виток отвертки казался вечностью. Дазай слышал собственное сердцебиение, слышал дыхание Ацуши позади, слышал, как где-то вдалеке кричала ворона.       Последний винт выпал. Врач убрал инструмент, положил руки на крышку гроба.       — На счет три, — сказал он рабочим. — Один. Два. Три.       Они подняли крышку.       И Дазай увидел.       Чуя лежал совершенно неподвижно, и руки его были сложены на груди чужими руками, и рыжие волосы были уложены с той аккуратностью, которую он никогда бы не потерпел при жизни. Лицо было бледным, восковым, таким непохожим на то лицо, которое Дазай помнил — всегда разгоряченное, живое той яростной, непримиримой жизнью, которую Чуя нес в себе как огонь в фонаре, — и именно это несоответствие, этот зазор между тем, каким он был, и тем, каким он лежал сейчас, начало медленно, необратимо разрушать что-то внутри Дазая. Что-то очень глубокое, что он строил долго и тщательно и считал достаточно прочным.       Это был Чуя. Каждая черта лица, каждая деталь, которую Дазай столько лет носил в себе с таким старательным равнодушием, что почти поверил в него сам. Шрам над бровью от старой драки, о которой Чуя никогда не рассказывал, родинка у виска, — все было на месте, все совпадало, все было настоящим, и именно поэтому смотреть на него было невыносимо. Потому что это был не чужой человек в гробу, это был Чуя, живой Чуя, только без жизни, и разум отказывался соединить эти два факта в одно целое.       Дазай стоял и не чувствовал под собой ног, и не слышал людей за спиной, и не замечал запаха цветов — он видел только Чую. Думал о том, что готовился к этому, что знал, как это будет, что выстраивал внутри достаточно стен, чтобы устоять — и все это было правдой, он действительно держал лицо, — но он не думал, он не мог думать, он ни разу за все эти годы не позволил себе подумать о том, что Чуя уйдет раньше него.       Осаму вдруг почувствовал острое, почти физическое желание, чтобы он открыл глаза и сказал что-нибудь злое — что угодно, любую грубость, любое оскорбление, пусть даже самое банальное из всего, что он говорил за эти годы, — лишь бы это молчание закончилось. Горло сжалось так, что Дазай не смог бы сейчас произнести ни слова, даже если бы захотел, даже если бы знал, что говорить.       Патологоанатом наклонился, осторожно коснулся шеи трупа специальным термометром, проверяя что-то. Потом взял планшет, начал делать записи.       — Температура тела соответствует времени нахождения в земле, — бормотал он себе под нос. — Трупное окоченение прошло, начальная стадия разложения... все в пределах нормы.       Он поднял взгляд на Дазая.       — Внешне все выглядит так, как должно выглядеть. Сейчас я возьму образцы для анализа, и мы...       Дазай шагнул вперед прежде, чем успел принять решение — просто шагнул, как шагают в воду, не думая о температуре. Патологоанатом что-то сказал, слова долетели, но не сложились в смысл, растворились где-то на полпути, потому что Дазай смотрел на Чую и думал только об одном: что не верит. Не принимает происходящее как факт. Он видел. Он смотрел. Он узнавал каждую черту. И все равно не верил, потому что Чуя Накахара не мог вот так просто лежать и молчать, и разум отказывался принять это как то, с чем теперь придется жить.       Ему нужно было коснуться. Осаму просто не мог стоять в двух шагах от Чуи и не коснуться его, не мог вынести это расстояние, такое маленькое и такое огромное одновременно.       Патологоанатом шагнул наперерез, и Дазай обошел его так, будто того не было. Он протянул руку — медленно, почти осторожно. и коснулся кончиками пальцев щеки Чуи. И остановился.       Холодная.       Кожа была холодной — не как металл, не как камень, а именно как кожа, человеческая кожа, из которой ушло тепло, — и это было хуже всего остального: хуже бледности и неподвижности. Чуя всегда был теплым, от него всегда исходило какое-то яростное внутреннее тепло, даже когда он стоял под дождем, даже когда молчал, даже когда смотрел с той холодной злостью, которую умел один он, — тепло было всегда, и Дазай настолько привык к нему как к чему-то неизменному, что только сейчас, только здесь, только под пальцами, понял, что никогда не думал о мире, в котором его не будет.       Он провел пальцами по линии челюсти. Медленно, почти не дыша, и подумал о том, что Чуя бы не позволил. Что он бы отвел руку, или сказал что-нибудь оскорбительное. Что он никогда, ни разу за все те годы, что они знали друг друга, не позволял прикасаться к себе вот так, если это не касалось Порчи — и то, что он позволял это сейчас, было самым страшным из всего, что Дазай пережил за последние несколько дней.       Патологоанатом молчал за спиной.       Дазай не убирал руку.       Сначала Осаму почувствовал это кожей — легкую вибрацию. Потом увидел, как контуры лица начали размываться.       Рыжие волосы тускнели, теряли цвет, становились серыми, а позже совсем седыми.       Он видел это так отчетливо, что у него перехватило дыхание — как тускнеют пряди, как исчезает последнее, что было в этом лице безошибочно его, — и в эту секунду Дазай понял, что все это время, пока он стоял над этим гробом и касался холодной кожи — все это время что-то было не так, что-то было неправильным, что-то не совпадало, и он на несколько мгновений позволил себе верить, что это настоящий Чуя лежал перед ним такой настоящий, такой невыносимо настоящий, что он не искал несоответствий.       Кожа менялась, черты лица смещались, становились другими, чужими.       Дазай отдернул руку, отступил на шаг. Теперь он стоял, глядя на то, что происходило в гробу, и не мог дышать, не мог думать, не мог собрать из этого хаоса ни одной связной мысли, кроме одной, которая билась в нем с той тупой и безжалостной настойчивостью, с которой бьется боль, — что Чуи здесь никогда не было, что он стоял над чужим телом и плакал внутри себя по человеку, который, может быть, был жив, а может быть, был мертв где-то в другом месте, и он не знал, что хуже.       Патологоанатом замер с открытым ртом, уставившись на гроб.       Ацуши ахнул коротко, сдавленно, как человек, которому не хватает воздуха, чтобы выразить то, что он видит.       В гробу лежал незнакомец.       Мужчина лет пятидесяти с глубокими морщинами вокруг глаз, с седыми волосами, с лицом усталым и чужим. Мир вокруг Дазая качнулся, поплыл, потерял устойчивость так резко, что он сделал шаг назад и не рассчитал, споткнулся о что-то, и упал бы, если бы Ацуши не подхватил его за плечи обеими руками, крепко, испуганно.       — Дазай-сан! — голос Ацуши был полон ужаса. — Что... что это?!       — Не Чуя, — сказал Дазай, и собственный голос показался ему чужим, слишком тихим, слишком ровным для того, что творилось у него внутри. — Это не Чуя.       Патологоанатом стоял бледный, держась за планшет дрожащими руками.       — Способность, — прошептал он, почти себе под нос. — Это была способность маскировки. Очень натурально.       Чуя не мертв. Его смерть была инсценировкой. Кто-то создал копию его тела, кто-то выстроил все с такой точностью, с таким вниманием к деталям — что даже он, даже Дазай, который знал это лицо и тело лучше, чем позволял себе признавать, не усомнился ни на секунду. Кто-то сделал это намеренно. Кто-то хотел, чтобы все поверили. Кто-то забрал Чую и оставил вместо него незнакомца в черном костюме, и где-то там, в этом городе или за его пределами, Чуя был жив, возможно, в плену, и возможно, в опасности, и это было страшно, но это было бесконечно лучше того, что Дазай думал час назад, день назад, все это время, пока ехали на кладбище.       Патологоанатом закончил разговор по телефону, повернулся к Дазаю.       — Мори-сама хочет с вами встретиться. Он сказал, что знал об этом с самого начала. Что проводил собственное расследование. И что вы только что разрушили операцию прикрытия — но теперь уже не важно.       Мори знал. Замечательно. Знал с самого начала. Знал, что Чуя жив, знал, что тело подменено, знал и молчал, и позволял хоронить, и позволял горевать, и вел свое расследование в тайне. И где-то в этом была логика, холодная и безупречная логика человека, который никогда не делал ничего без причины. Но сейчас, в эту минуту, стоя над гробом с чужим лицом внутри, Дазай не думал о логике.       Он думал о Чуе.       О том, что он жив. О том, что его нужно найти. О том, как медленно и мучительно убьет Мори позже, когда операция по спасению будет успешно завершена, и Чуя вернется домой. Живой и здоровый.       — Поехали, Ацуши.       Штаб-квартира Портовой мафии встретила Дазая теми же тремя стеклянными башнями, что и пять лет назад. Охрана у входа узнала его, конечно, узнала, Дазай Осаму, бывший исполнитель, предатель, ушедший в детективное агентство.       Но сегодня они не остановили его. Просто молча пропустили, как будто получили инструкции заранее. Ацуши плелся сзади, встревоженно оглядываясь по сторонам.       Дазай прошел через вестибюль. Мраморный пол, высокие потолки, люстры, которые не давали достаточно света, оставляя углы в полумраке. Его шаги отдавались эхом в пустом пространстве. Ацуши шел рядом, молча, напряженно, его рука инстинктивно тянулась к способности, готовая трансформироваться в любой момент.       Двери за Осаму закрылись с тихим, почти мягким звуком. В конце комнаты за широким столом сидел босс Портовой мафии и смотрел на Дазая с тем выражением, которое Дазай помнил с детства и которое не изменилось ни на йоту за все эти годы.       Мори Огай выглядел так же, как всегда.       И это было само по себе оскорблением.       Кабинет Мори Огая не изменился за пять лет. Все та же огромная комната с панорамными окнами. С этой высоты вся Йокогама как на ладони. Все тот же массивный стол из темного дерева, все те же полки с книгами по медицине и стратегии. Только одна деталь была новой — на столе, среди бумаг и отчетов, стояла фотография Накахары Чуи.       Мори сидел в кресле за столом, руки сложены перед собой, лицо спокойное, почти умиротворенное. Рядом сидела на полу Элис в красном платье и играла в куклы, но при виде Дазая она скорчила недовольную гримасу и демонстративно отвернулась.       — Дазай-кун, — Мори произнес его имя мягко, почти нежно. — Твоя нога не ступала в этот кабинет уже пять лет.       Дазай прошел через кабинет медленно, не торопясь, глядя на Мори так, как смотрят на задачу, которую еще не решили, но уже понимают, с какой стороны к ней подходить, — и остановился в нескольких шагах от стола. Не сел, хотя Мори жестом указал на кресло. Просто стоял и смотрел на человека, который когда-то был его боссом, наставником, почти отцом.       — Ты знал, — Дазай говорил тихо, но каждое слово было пропитано яростью, которую он едва сдерживал. Никакой вежливости.       Мори наклонил голову, изучая его.       — Знал, — подтвердил он спокойно. — С первого же анализа. Биохимические маркеры не совпадали. Потом нашли седые волосы. Потом ДНК-тест окончательно подтвердил: это тело другого человека, замаскированное под Чую чьей-то способностью.       Дазай сделал шаг вперед, и Мори увидел, как его рука сжалась в кулак так сильно, что побелели костяшки.       — И ты ничего не сказал, — голос Дазая был низким, опасным. — Провели похороны. Опустили гроб в землю. Позволили Коё-сан горевать. Позволили всем думать, что Чуя мертв.       — Да, — Мори не отрицал. — Именно так и сделал.       — Почему?! — Дазай почти выкрикнул это слово, теряя контроль, который держал последние дни. — Почему ты не сказал правду?! Почему не начал поиски сразу?!       Мори смотрел на него долго, спокойно, как смотрят на ребенка, который задает вопросы, ответы на которые слишком сложны для его понимания.       — Потому что те, кто похитил Чую, наблюдают за нашей реакцией, — сказал он ровно. — Потому что если бы мафия узнала правду сразу, если бы мы начали открытые поиски, подняли тревогу, — они бы поняли, что их обман не сработал. И тогда... Тогда Чуя стал бы не ценным заложником, а обузой, от которой нужно избавиться. Его бы убили, чтобы не оставлять улик.       Холодные, расчетливые, безжалостные слова упали в тишину кабинета. Мори объяснял ему эти простые вещи, как ребенку. Дазай со своими невероятными умственными способностями мог бы и сам догадаться.       Дазай стоял, переваривая эту логику, и ненавидел то, что она имела смысл. Что Мори был прав. Что публичное расследование действительно поставило бы под угрозу жизнь Чуи.       — Вы же искали?       Мори кивнул и взял папку с документами, открыл ее. Дазай увидел фотографии, карты, отчеты, записи наблюдений.       — С первого дня, — Мори говорил деловым тоном. — Лучшие разведчики организации работали над этим. Мы вычислили способность, которая использовалась для создания копии — редкая, принадлежит носителю по имени Ли Мэй, женщина, сорок два года, работает на китайские организации. Ее способность называется “Идеальное отражение”— создает физическую копию мертвого тела, неотличимую от оригинала на срок до недели.       Он выложил на стол фотографию — женщина азиатской внешности, с короткими темными волосами, нейтральным лицом.       — Мы вычислили организацию — Лунная триада. Чуя вел переговоры с ними в Токио. Они специализируются на торговле артефактами, связанными со способностями, на черном рынке. Им нужен был не сам Чуя, а то, что внутри него.       Дазай почувствовал, как внутри что-то оборвалось.       — Арахабаки, — выдохнул он.       — Именно, — Мори кивнул. — Они хотят извлечь Арахабаки. Используют Чую как ключ к чему-то более масштабному. Хотят контролировать его и использовать как оружие массового поражения.       Мори выложил еще несколько фотографий — склады, здания, карты Токио с отмеченными точками.       — Мы сузили круг до трех возможных мест, где могут держать Чую-куна. Все в промышленном районе Токио, все принадлежат подставным компаниям, связанным с триадой. Планируем операцию по освобождению. Хиротсу готовит штурмовую группу. Выдвигаемся через два дня.       Дазай слушал, и с каждым словом ярость внутри него нарастала — не на Мори, не на Триаду, а на себя. На то, что пока он сидел в своей комнате, пил, держал пистолет у виска и собирался умереть, Мори спокойно вел расследование, вычислял врагов, планировал спасение.       Пока он горевал, Мори действовал.       — Почему ты мне не сказал?! — Дазай шагнул к столу, ударил по нему ладонью так сильно, что бумаги разлетелись. — Ты знал, что я... что я думал, будто он мертв! Ты знал, через что я проходил! И молчал!       Мори не вздрогнул от удара. Просто смотрел на Дазая с тем же спокойствием.       — Потому что ты ушел, Дазай-кун, — сказал Огай тихо, и в его голосе не было злости, только констатация факта. — Уже пять лет, как ты покинул Портовую мафию. Стал врагом. Перешел на другую сторону. Ты больше не частью организации и не тот, кому я обязан докладывать о внутренних операциях.       Мори сделал паузу.       — И, если честно, я не был уверен, как ты отреагируешь. Ты всегда был... непредсказуем, когда дело касалось Чуи-куна. Слишком импульсивен. Я доверяю тебе и твоей логике, Дазай-кун, но я не могу рисковать жизнью Чуи-куна и твоей.       Дазай стоял, тяжело дыша, и знал, что Мори прав. Знал, что если бы узнал правду раньше, действительно сорвался бы, поехал в Токио, начал бы искать Чую сам, без помощи мафии, без ресурсов, просто на чистой ярости (и отчаянии, но Дазай в этом никогда не признается).       И, скорее всего, погиб бы. Или того хуже — подставил бы Чую под удар.       — Но теперь ты знаешь, — Мори продолжал, собирая бумаги обратно в папку. — Теперь у тебя есть информация. Есть план. Есть возможность участвовать в операции.       Дазай поднял взгляд, встретился с глазами Мори.       — Ты позволишь мне участвовать?       Мори усмехнулся — тонко, почти незаметно.       — Дазай-кун, я не настолько глуп, чтобы думать, что смогу тебя остановить. Если я скажу «нет», ты все равно поедешь. И создашь проблемы и себе, и нам. Поэтому да — ты можешь участвовать. Под моим командованием, по моему плану и с моими людьми.       Мори наклонился вперед, и его голос стал жестче.       — Но если ты сорвешься и начнешь действовать самостоятельно, если поставишь под угрозу жизнь Чуи-куна своими безусловно гениальными, но импульсивными решениями — я прикажу вывести тебя из операции силой. Понял?       Дазай сжал челюсти, но кивнул.       — Понял.       — Хорошо, — Мори откинулся на спинку кресла. — Тогда слушай внимательно. У нас мало времени.       Босс развернул карту Токио на столе, указал на три отмеченные точки.       — Первая локация — старый склад в портовом районе. Принадлежит компании, которая формально занимается импортом электроники, но по факту это прикрытие для контрабанды. Высокая активность последние две недели, грузовики приезжают и уезжают ночью, но что именно перевозят — неясно.       Он указал на вторую точку.       — Вторая — заброшенная фабрика на окраине. Официально закрыта пять лет назад, но наши люди зафиксировали там охрану, генераторы работают, кто-то явно использует здание. Подходит для содержания заложника — изолированно, далеко от жилых районов.       Третья точка.       — Третья — частная клиника. Там, где якобы умер Чуя. Перепроверили, юридически принадлежит Лунной триаде через цепочку подставных компаний. Если они проводят эксперименты с Арахабаки, им нужно медицинское оборудование. Это место подходит лучше всего.       Дазай изучал карту, впитывая информацию, выстраивая в голове вероятности.       — Вы проверяли эти места?       — Наблюдение ведется круглосуточно, — Мори кивнул. — Но близко подойти не можем — Триада параноидально осторожна, используют детекторы способностей, камеры повсюду. Если они засекут наблюдение, могут переместить Чую или хуже.       — Тогда как вы планируете его освободить? — Дазай посмотрел на Мори. — Одновременный штурм всех трех точек?       — Слишком рискованно, — Мори покачал головой. — Не хватает людей, чтобы провести три полноценные операции одновременно. Нужно вычислить правильную локацию. Для этого я отправлю разведчиков под прикрытием. Как только подтвердим, где именно Чуя — ударим быстро и без предупреждения.       Дазай молчал, обрабатывая информацию, и вдруг понял то, чего Мори не говорил вслух.       — Вы хотите, чтобы я был частью разведки, — сказал он медленно. — Потому что моя способность нейтрализует детекторы. Я могу подойти ближе, чем обычные разведчики.       Мори улыбнулся — довольно, как учитель, чей ученик наконец понял сложную задачу.       — Именно. Твоя способность делает тебя невидимым для большинства систем обнаружения, основанных на способностях. Ты можешь проникнуть внутрь, проверить, есть ли там Чуя, и выйти незамеченным. Или, если повезет, освободить его самостоятельно.       — Когда выезжаем? — спросил Осаму.       — Завтра вечером, — Мори сложил карту. — Сегодня ты отдыхаешь, приводишь себя в порядок. Ешь. Спишь. Трезвеешь окончательно. Завтра в шесть вечера встречаемся здесь. Брифинг, экипировка и выезд в Токио ночным поездом. Прибываем утром, начинаем разведку.       Мори посмотрел на Дазая суровым взглядом, заставив того усмехнуться от ностальгии. В прошлом Осаму частенько доводил Мори до состояния бешенства своими выходками.       — И, Дазай-кун, если ты явишься пьяным, если я увижу, что ты не в форме, что не способен выполнять задачи, — я отстраню тебя от операции без разговоров. Чуя нужен мне живой, целый, здоровый. А для этого нужны люди, которые думают головой, а не эмоциями.       Дазай встретился с его взглядом и медленно кивнул.       — Хорошо, — Мори встал, обошел стол, протянул руку. — Тогда добро пожаловать обратно, Дазай-кун. Временно. До тех пор, пока мы не вернем Чую-куна.       Дазай посмотрел на протянутую руку, на те же тонкие пальцы хирурга, которые когда-то учили его резать, убивать, манипулировать. На человека, который был его наставником, его врагом, его прошлым.       А сейчас — его союзником.       Осаму протянул свою руку, пожал.       Рукопожатие было коротким, формальным. Но оно означало договор. Временное перемирие. Общую цель — спасти Чую.       Дазай развернулся, пошел к двери. Рука легла на ручку, он уже собирался выйти, но остановился, обернулся через плечо.       — Мори-сан, — сказал Осаму тихо. — Если мы не найдём его живым... если окажется, что мы опоздали...       Он не закончил фразу, но Мори понял.       — Тогда, — Мори говорил спокойно, как всегда, когда обсуждал смерть, — мы найдём тех, кто это сделал. И уничтожим их. До последнего человека. Лунная Триада перестанет существовать. Это я обещаю.       — В случае поражения, предоставьте это мне.       Ацуши все это время стоял в коридоре и ждал наставника за закрытыми дверьми. Думал о Накахаре-сане, о гробе, о незнакомом лице под способностью маскировки, о холодных руках Дазая, когда Накаджима подхватил его за плечи у края могилы.       Дазай держался.       Это было страшнее всего остального — то, как он держался. Как говорил ровно и двигался точно и принимал решения быстро, пока внутри у него явно происходило что-то такое, о чем он никому не скажет и никому не покажет, потому что не умеет иначе, потому что научился носить все тяжелое так глубоко, что со стороны кажется — нет ничего тяжелого, все легко, все под контролем и все по плану.       Ацуши знал, что это неправда. Он видел его дрожащие руки у гроба.       Двери в конце коридора открылись.       — Дазай-сан! Что Мори-сама сказал?       Дазай посмотрел на него, и Ацуши увидел в его глазах что-то новое, неожиданное. Не отчаяние и пустоту, а холодный, яростный, целенаправленный огонь.       — Сказал достаточно, — ответил Дазай и направился к лифту. Ацуши дернулся следом.       — Дазай–сан, мафия уже подготовила план спасения? (Ацуши нехотя подслушал разговор за дверью, использовав свой тигриный слух)       — Ацуши-кун, — Дазай настолько глубоко погружен в свои мысли, что не услышал вопрос, поэтому не ответил, — мне нужна консультация Куникиды и Рампо-сана. Набери им, пусть ожидают нас в офисе.       — Будет сделано, Дазай-сан! – ответил Ацуши бодро, доставая телефон.       Лифт закрылся, и они поехали вниз в тишине — Дазай смотрел в металлические двери, Ацуши набирал номера, вполголоса объясняя сначала Куникиде, затем Рампо, что нужно быть в офисе, что это срочно, что он объяснит при встрече.       Куникида, судя по голосу, уже был в офисе и уже был недоволен — но согласился без лишних слов. Рампо взял трубку после первого гудка, ничего не сказал в ответ на объяснения Ацуши и просто повесил, что означало, что он либо уже знал, либо уже был там, либо и то и другое одновременно.       Ацуши убрал телефон и покосился на Дазая.       Осаму выглядел как человек, который обрел надежду. Он смотрел в окно на проплывающую мимо Йокогаму, и на его лице не было покоя, в мыслях не было покоя. Он все еще был закрытым, все еще непроницаемым – но в глазах наконец-то блеснула жизнь.