Над пропастью во лжи

      Дазай проснулся — хотя это слово немного подходило, потому что сон и бодрствование давно слились в одно состояние полузабытья, где граница между реальностью и галлюцинациями размывалась до неразличимости. Он просто открыл глаза и понял, что это утро, что за окном светло, что сегодня тот самый день.       День похорон.       Его последний день.       Странно, но это осознание принесло не облегчение, а что-то вроде ясности. Решение было принято, план составлен, и теперь оставалось только дождаться нужного момента, когда Чую опустят в землю. Тогда Дазай последует за ним — не из романтизма и не из отчаяния, а из простой логики: мир без Чуи не имел для него смысла, и продолжать существовать в таком мире было бессмысленной тратой времени.       Осаму поднялся с пола — медленно, чувствуя, как затекшие мышцы протестуют, как кружится голова от резкой смены положения. Комната качнулась, поплыла перед глазами, но Дазай удержался на ногах, опершись ладонью о стену, ожидая, пока приступ головокружения пройдет. Тело было слабым, обезвоженным, истощенным — он не ел несколько дней, пил только алкоголь, и это сказывалось на его состоянии: руки тряслись, ноги плохо слушались, во рту был отвратительный привкус, а в голове — туман, который рассеивался медленно и очень неохотно.       Но сегодня нужно было собраться. Сегодня нужно было выглядеть прилично — не ради других, а ради самого себя, ради Чуи, которого хоронят где-то там, без него. Портовая мафия ясно дала понять — Дазаю Осаму на похоронах не место. Им плевать, что Дазай и Чуя были «Двойным Черным». Им плевать, что между ними была связь, которую не описать словами «партнеры» или «напарники». Для мафии Дазай — чужак, и его присутствие на церемонии было бы оскорблением памяти исполнителя.       Хорошо. Значит, он устроит свои собственные похороны.       Дазай дошел до маленькой раковины в углу комнаты, повернул кран — вода полилась холодная, почти ледяная, и он подставил под нее ладони, плеснул себе в лицо. Шок от холода заставил его вздрогнуть, но и прояснил сознание, отогнал часть тумана. Он посмотрел на свое отражение в мутном зеркале над раковиной и почти не узнал себя.       Лицо было бледным, почти серым, с темными кругами под глазами, которые превратились в настоящие синяки. Глаза покрасневшие, с лопнувшими капиллярами, смотрели на него пусто, без того привычного блеска, который он всегда поддерживал, даже когда внутри ничего не было. Губы потрескались, покрылись корками, щеки впали, скулы обозначились резче, чем обычно. Волосы спутались, прилипли ко лбу от пота и грязи. Он выглядел как труп — и это было почти иронично, учитывая, что через несколько часов должен был стать им по-настоящему.       Дазай умылся тщательно, методично, смывая с лица грязь, пот, остатки слез, которые высохли на коже солеными дорожками. Вода стекала в раковину мутными потеками, окрашенная в сероватый цвет. Он провел мокрыми руками по волосам, пригладил их, убрал со лба. Вытерся старым полотенцем, которое висело на крючке, — ткань была грубой, шершавой, но он тщательно вытер лицо, шею, руки, будто готовился к чему-то важному.       Потом открыл шкаф — узкий, старый, со скрипучими дверцами — и достал черный костюм.       Не тот бежевый жилет, который он носил в агентстве, не ту повседневную одежду, в которой ходил на работу. Черный костюм — классический, строгий, похожий на тот самый, который он когда-то носил в Портовой мафии. Он не надевал такие костюмы с тех пор, как ушел, но сохранил, хотя сам не знал зачем. Может, для такого случая. Может, просто не смог выбросить последний кусок той жизни.       Дазай переоделся медленно, с трудом справляясь с пуговицами рубашки — пальцы дрожали, не слушались, и приходилось делать несколько попыток, прежде чем получалось застегнуть каждую. Белая рубашка свежая, выглаженная, которую он достал из самой глубины шкафа. Черный галстук он завязал его механически, не глядя в зеркало, пальцы помнили движения, хотя прошло пять лет. Черный пиджак, идеально сидящий по фигуре, хотя сейчас Дазай похудел, и ткань висела чуть свободнее, чем раньше. Черные брюки. Черные туфли, начищенные до блеска когда-то давно.       Осаму посмотрел на себя в зеркало — и на секунду увидел того Дазая, которым был пять лет назад. Исполнитель Портовой мафии. Демон Портовой мафии. Половина Двойного Черного.       Но глаза были другими. Тогда в них была пустота, но и какая-то жизнь — азарт от игры, интерес к стратегиям, холодное удовольствие от манипуляций. Сейчас там не было ничего. Только боль, которую он больше не пытался скрыть.       Дазай медленно опустился на колени посреди комнаты — там, где валялись бутылки и окурки. Сложил руки перед собой, как делают на похоронах, когда молятся или отдают последние почести. Он не верил ни в богов, ни в загробную жизнь, ни в то, что его молитва что-то изменит. Но сидел так, в полной тишине, в черном костюме, один в этой маленькой комнате, и это было его прощание.       Его личная церемония.       Где-то там, в Йокогаме, в каком-то зале Портовой мафии или в закрытом крематории, проходят настоящие похороны. Коё-сан плачет. Хиротсу стоит с непроницаемым лицом. Акутагава, возможно, тоже там — мрачный, молчаливый. Мори произносит речь о том, какой великой потерей стала смерть исполнителя Накахары Чуи. Гроб опускают в землю или отправляют в огонь.       А Дазай сидит здесь. В черном костюме. На полу грязной комнаты общежития. Один.       Но он все равно прощается по-своему, как умеет, как может.       Осаму закрыл глаза и попытался представить Чую — не мертвого, не в гробу, а живого. Как он усмехается после удачной миссии. Как закуривает, прислонившись к стене. Как ругается, когда Дазай в очередной раз его вывел из себя. Как смотрит перед тем, как войти в состояние Порчи — этот последний взгляд, полный уверенности, что Дазай его вытащит.       Прости, — подумал Дазай, сам не понимая, за что именно просит прощения. За то, что не заметил? За то, что не спас? За то, что собирается последовать за ним, вместо того чтобы жить дальше?       Или просто за то, что все закончилось так.       Он сидел так долго — минуты превращались в десятки минут, время тянулось и сжималось одновременно. Комната была тихой, за окном изредка проезжали машины, где-то далеко кричали чайки. Обычный день в Йокогаме. Мир продолжал существовать, несмотря ни на что.       А Дазай сидел на коленях в черном костюме и ждал, хотя сам не знал, чего именно.       Открыл глаза.       Тишина в комнате была абсолютной — настолько плотной, что он слышал собственное дыхание, удары сердца, шум крови в ушах. Он продолжал сидеть на коленях, руки сложены перед собой, спина прямая, и где-то в глубине сознания что-то начало царапаться, требовать внимания. Не эмоция — эмоции он научился подавлять еще в мафии. Мысль. Несоответствие.       Что-то было не так.       Не с ним — с ним все было предельно ясно: он умрет сегодня, после того как похоронят Чую, это решение не требовало пересмотра. Но что-то в самой ситуации, в том, как все произошло, как ему сообщили, как его не пустили на церемонию, — что-то цепляло, не давало покоя, требовало анализа.       Дазай встал медленно, ощущая, как затекшие колени протестуют, и подошел к окну. Прислонился лбом к холодному стеклу, посмотрел на улицу внизу. Обычный день. Люди идут по своим делам. Машины едут. Все как всегда. Но в его голове начали выстраиваться те самые логические конструкции, которые он строил всю жизнь, которые позволяли ему видеть на десять шагов вперед, предсказывать действия противника, находить слабые места в любом плане.       Первое несоответствие: как именно он узнал о смерти Чуи?       Дазай прокрутил в памяти — Акутагава. Встретил их с Ацуши случайно на улице, сказал коротко, сухо, почти без эмоций: «Чуя-сан мертв. Остановка сердца». И ушел. Не стал объяснять подробности. Не сказал при каких обстоятельствах, были ли свидетели. Просто факт: мертв.       Странно.       Акутагава был учеником Дазая, и даже после того, как тот ушел из мафии, Рюноске все еще смотрел на него с этим болезненным обожанием, с этой потребностью в признании. Если бы Акутагава действительно сообщал о смерти Чуи, он бы дал больше информации из желания показать, что полезен. Но он был слишком лаконичен. Слишком закрыт. Как будто выполнял приказ — передать сообщение и уйти, ничего лишнего.       Второе несоответствие: почему его не пустили на похороны?       Да, он предатель. Да, он ушел из Портовой мафии пять лет назад. Но Чуя был не просто исполнителем — он был половиной Двойного Черного. Их связь была легендарной, о них слагали истории, их боялись враги, ими гордилась мафия. Даже Мори, с его холодным прагматизмом, должен был понимать, что не пустить Дазая на похороны — это не просто оскорбление, это нарушение какого-то негласного правила.       Если только у Мори не было причины держать Дазая подальше.       Третье несоответствие: остановка сердца.       Чуя. Накахара Чуя. Носитель Арахабаки. Человек, который мог выжить после Порчи. Чье тело было изменено годами использования силы, чья физическая форма была на уровне, недостижимом для обычных людей. У него было сердце атлета, легкие, способные работать в экстремальных условиях, метаболизм, который восстанавливал повреждения с невероятной скоростью.       Остановка сердца. Какая к черту остановка сердца??       Медицинское заключение, которое должно было все объяснить, не объясняло ничего.       Дазай отстранился от окна, прошелся по комнате — три шага в одну сторону, три в другую, комната была слишком маленькой для полноценного метания, но движение помогало думать. Руки он сцепил за спиной, взгляд опущен в пол, мозг работал на полную мощность, выстраивая версии, проверяя их на логику, отбрасывая слабые, оставляя те, что имели смысл.       Версия первая: Чуя действительно умер от остановки сердца.       Вероятность: близка к нулю. У Чуи не было проблем со здоровьем. Дазай знал его тело лучше, чем кто-либо — не в сексуальном смысле, а в практическом, каждый раз, когда останавливал Порчу, он чувствовал его пульс, его дыхание, его температуру, знал, когда что-то не так. Если бы у Чуи были проблемы с сердцем, Дазай заметил бы это еще тогда, в мафии.       Отброшено.       Версия вторая: Чую убили, но смерть замаскировали под естественную.       Вероятность: высокая. Портовая мафия имеет ресурсы и связи, чтобы подделать медицинское заключение. Вопрос: кто и зачем? Внутренний конфликт в организации? Кто-то решил устранить одного из самых сильных исполнителей? Но это не имеет смысла — Чуя был слишком ценен, слишком важен для боевой мощи мафии. Убить его означало бы ослабить организацию, а Мори никогда не позволил бы такого, если только… Если только это не был приказ самого Мори. Но зачем? Чуя был лоялен. Он никогда не предавал мафию, в отличие от Дазая. Он выполнял приказы, руководил своими людьми, был идеальным исполнителем. Какая выгода в его смерти?       Дазай остановился посреди комнаты, уставился в стену, пытаясь найти логику. Мори — прагматик. Он не делает ничего без причины. Каждое его действие просчитано на несколько шагов вперед. Если он приказал убить Чую, значит, в этом был смысл. Но какой?       Устранить угрозу? Но Чуя не был угрозой.       Отвлечь кого-то? Дазая?       Мысль ударила как удар током.       Отвлечь его.       Дазай замер, почувствовав, как сердце забилось быстрее. Если смерть Чуи была спланирована, если это была операция, направленная на то, чтобы вывести его из равновесия, лишить способности думать, заставить страдать…       Тогда то, что его не пустили на похороны, обретает смысл.       Его специально изолируют. Держат подальше. Не дают видеть тело. Потому что если он увидит, если подойдет близко, если прикоснется — он поймет. Дазай всегда чувствовал Чую, его присутствие, его способность, даже сейчас, спустя пять лет разлуки, он бы узнал его, мертвого или живого.       А если его не подпускают…       Дазай сжал кулаки так сильно, что костяшки побелели.       Версия третья: Чуя жив, но его смерть инсценировали.       Вероятность: средняя, но растет с каждой секундой.       Зачем инсценировать смерть Чуи? Чтобы выманить кого-то из укрытия? Чтобы проверить реакцию врагов? Чтобы провести операцию, в которой все должны думать, что Накахара Чуя мертв?       Или — и эта мысль была почти физически болезненной — чтобы сломать Дазая. Мори знал. Всегда знал. Он видел их вместе, видел, как работает «Двойной Черный», видел эту связь, которая была больше, чем партнерство. Он знал, что Дазай, при всей своей холодной расчетливости, при всей внутренней пустоте, считал Чую константой.       И если Мори решил использовать это против Дазая…       Тогда смерть Чуи — идеальное оружие.       Дазай прошелся по комнате снова, быстрее, нервнее, мысли вращались в голове с бешеной скоростью. Но была и четвертая версия, которую он не хотел озвучивать даже про себя, но она пробивалась сквозь логику, настойчивая, пугающая:       Версия четвертая: Чуя мертв, но не от естественных причин, и его тело что-то скрывает.       Вероятность: высокая.       Следы пыток. Следы экспериментов. Следы того, что с ним делали перед смертью, и мафия не хочет, чтобы кто-то это увидел. Дазай — самый опасный наблюдатель, потому что он видит детали, которые пропускают другие. Он заметит несоответствия. Он поймет, что что-то не так.       И поэтому его держат подальше.       Дазай остановился, закрыл глаза, попытался успокоить дыхание. Четыре версии. Все логичные. Все возможные. Но какая из них правда?       Ему нужно больше информации. Ему нужно видеть тело. Ему нужно попасть на эти чертовы похороны, несмотря на запрет, несмотря на риск, несмотря ни на что. Потому что если Чуя действительно мертв — он имеет право попрощаться. А если нет…       Стук в дверь раздался именно в тот момент, когда Дазай дошел до предела — когда мысли закрутились в такой тугой узел, что распутать его можно было только одним способом: получить новую информацию или сойти с ума от догадок.       Три четких удара, ритмичных, не таких робких, как вчера у Ацуши. Потом пауза. Потом еще два — короче, настойчивее.       Дазай замер посреди комнаты, все еще в черном костюме, все еще с этим хаосом логических цепочек в голове. Он не ответил, не подошел к двери, просто стоял и слушал. За дверью было двое — он слышал дыхание, два разных ритма, один спокойный, почти медитативный, другой чуть учащенный, взволнованный.       Акутагава и Ацуши.       Второе поколение «Двойного Черного». Что их связывало, кроме взаимной неприязни и того факта, что оба так или иначе были учениками Дазая? Почему они пришли вместе?       — Дазай-сан, — это был голос Ацуши, тихий, осторожный, но с какой-то новой решимостью, которой не было вчера. — Я знаю, что вы там. Пожалуйста, откройте. Это... это важно.       Пауза.       — Дазай-сан, — теперь Акутагава, и его голос был как всегда — ровный, холодный, без лишних эмоций, но с этим почти незаметным напряжением, которое появлялось всякий раз, когда он обращался к Дазаю. — Церемония начнется через два часа. Если вы намерены присутствовать, у вас мало времени. Осаму не мог не впустить их.       — Два часа, — повторил Дазай, и его голос прозвучал хрипло — от молчания, от сигарет, от дней без воды. — Где?       — Закрытое кладбище на окраине Йокогамы, — ответил Акутагава без промедления. — Западный сектор, частная территория мафии. Церемония только для высших чинов организации. Коё-сан будет там. Хиротсу-сан. Мори-сама лично будет вести церемонию прощания.       Дазай кивнул, впитывая информацию. Кладбище. Погребение. Значит, гроб опустят в землю, и у него будет шанс — последний шанс — увидеть Чую, проверить, убедиться, что это не обман, не ловушка, не очередная игра Мори.       Два часа.       Два часа, чтобы попасть туда. Два часа, чтобы увидеть Чую в последний раз.       Или чтобы понять, что его обманули.       — Почему ты говоришь мне это? — спросил Дазай тихо, глядя Акутагаве прямо в глаза. — Тебя накажут. Мори не прощает неподчинения.       Акутагава не отвел взгляд. Его лицо оставалось бесстрастным, но что-то в его позе, в том, как он держал плечи, выдавало напряжение.       — Чуя-сан был... — он замолчал, подбирая слова, и это было странно, потому что Акутагава обычно не искал слов, говорил прямо, без обиняков. — Он был тем, кто всегда защищал младших. Кто не бросал своих людей. Мы с ним хорошо ладили.       Рюноске сделал паузу, и его взгляд стал жестче.       — Вы были его напарником. «Двойной Черный» — это не просто название. Это связь, которую нельзя разорвать приказом. И если Мори-сама считает, что может запретить вам попрощаться…       Акутагава не закончил фразу, но смысл был ясен: он не согласен. Он нарушит приказ, потому что считает, что это неправильно.       Дазай смотрел на него долго, изучающе, пытаясь понять, нет ли здесь ловушки, манипуляции, скрытого мотива. Но Акутагава был искренен — настолько, насколько мог быть человек, выросший в мафии, привыкший лгать и убивать.       — Хорошо, — сказал Дазай наконец. — Спасибо.       Это слово прозвучало странно — Дазай редко благодарил кого-либо, особенно своих бывших учеников. Но сейчас оно было уместно.       Акутагава кивнул, коротко, почти незаметно. Потом достал из внутреннего кармана плаща что-то завернутое в черную ткань и протянул Дазаю.       — Это... — он снова замолчал, и Дазай увидел, как его пальцы дрогнули, всего на секунду. — Это принадлежало Чуе-сану. Его личные вещи должны были быть уничтожены согласно протоколу. Но я…       Он положил сверток в руки Дазая.       — Меня накажут за это. Возможно, серьезно. Но я ни о чем не жалею.       Дазай развернул ткань медленно, чувствуя, как сердце бьется быстрее, как дыхание перехватывает. Под черной тканью лежал пистолет.       Это не обычный табельный пистолет мафии. Личное оружие Чуи — элегантное, дорогое, выполненное на заказ. Черная рукоять с тонкой гравировкой в виде переплетающихся линий, серебряные инкрустации вдоль ствола, металл идеально отполирован до зеркального блеска. Дазай узнал бы его из тысячи — видел его столько раз в руках Чуи, когда тот перезаряжал обойму после тренировки, когда чистил его с той же педантичностью, с какой подбирал свои костюмы, когда небрежно крутил на пальце, ожидая начала миссии.       Это был не просто пистолет. Это был кусок Чуи — материальный, реальный, который можно держать в руках.       Дазай сжал рукоять, чувствуя знакомый вес, знакомую форму, как металл холодит ладонь. Он поднял пистолет, проверил обойму автоматическим движением — защелка щелкнула, обойма выскользнула в руку.       Заряжен.       Шесть патронов. Аккуратно уложенные, блестящие латунные гильзы.       Дазай вставил обойму обратно, взвел курок. Звук металла о металл. Потом посмотрел на Акутагаву, потом на Ацуши, который все это время молчал, а теперь смотрел на пистолет с нескрываемой тревогой, с тем самым выражением лица, которое появлялось всякий раз, когда он чувствовал приближающуюся опасность.       — Дазай-сан, — начал Ацуши осторожно, делая полшага вперед, — может, не стоит…       Но Дазай уже поднес дуло к виску.       Движение было быстрым, отточенным, почти рефлекторным — Дазай приставил холодное дуло к виску, палец лег на курок, и на какую-то долю секунды в его голове промелькнула мысль: интересно, Чуя чистил его перед смертью?       Он не успел нажать.       Ацуши среагировал первым — его способность активировалась инстинктивно, без сознательной команды, тигриная скорость выбросила его вперед быстрее, чем человеческий глаз мог отследить. Его рука — уже наполовину покрытая белой шерстью, с проступившими когтями — схватила Дазая за запястье и дернула вверх с такой силой, что пистолет качнулся, дуло ушло в сторону.       Выстрел прогремел оглушительно в тесном коридоре общежития.       Звук отразился от стен, ударил в уши, оставил после себя звенящую тишину. Пуля прошла в нескольких сантиметрах от виска Дазая — он почувствовал жар, обжигающий воздух рядом с кожей, услышал свист металла, рассекающего пространство. Что-то горячее полоснуло по коже — неглубоко, но достаточно, чтобы вспороть тонкую линию чуть выше уха.       Кровь потекла почти сразу — теплая, липкая, стекающая по виску к скуле тонкой струйкой. Не так много, но достаточно, чтобы окрасить белый воротник рубашки красным пятном.       Дазай замер, все еще держа пистолет, хотя Ацуши продолжал сжимать его запястье с силой, которая должна была причинять боль, но он ее не чувствовал. Осаму просто стоял и смотрел прямо перед собой, в пустоту, а по лицу текла кровь, капала на плечо, на пол, оставляя маленькие темные пятна на старых досках.       — Дазай-сан! — голос Ацуши был пронзительным, паническим, задыхающимся. — Что вы... Зачем вы…       Рука ученика дрожала, и когти быстро втянулись обратно, шерсть исчезла, оставляя обычную человеческую кожу. Но он не отпускал, держал крепко, как будто боялся, что если ослабит хватку, Дазай попытается снова.       Акутагава не двигался с места, но Расемон уже материализовался за его спиной, черная ткань извивалась в воздухе, готовая к атаке, к защите, к чему угодно. Его глаза были прикованы к Дазаю.       — Проверял, — сказал Дазай тихо, почти безразлично, и его голос прозвучал странно ровно на фоне паники Ацуши. — Заряжен ли.       Это была ложь, и они все это знали.       Ацуши смотрел на него широко раскрытыми глазами — золотистыми, почти светящимися от остатков трансформации, — и в этих глазах был ужас, непонимание, боль.       — Вы... вы не можете просто... — он не мог подобрать слов, его голос срывался. — Пожалуйста. Пожалуйста, не делайте так больше.       Дазай медленно перевел взгляд на него — на этого мальчика, который спас его жизнь, который смотрел на него с такой искренней заботой, с таким отчаянием. Ацуши действительно его не понимал. Не понимал, что в мире, где Чуи нет, каждая секунда существования казалась Дазаю ошибкой, нарушением правил.       — Отпусти, Ацуши, — сказал Дазай спокойно, без эмоций, как будто просил передать соль за обедом.       — Нет, — Ацуши сжал его запястье еще сильнее, и Дазай почувствовал, как кости скрипнули под давлением. — Не отпущу. Не сейчас. Не пока вы... пока вы держите это.       Он кивнул на пистолет, все еще зажатый в руке Дазая.       Акутагава сделал шаг вперед — медленно, осторожно, как подходят к раненому животному, которое может броситься в любой момент. Расемон исчез, растворился в воздухе, оставив только обычный черный плащ.       — Дазай-сан, — его голос был тих, но в нем звучала та редкая твердость, которую он использовал только в критических ситуациях. — Если вы умрете сейчас, вы не узнаете правду о том, что случилось с Чуей-саном.       Дазай моргнул. Эти слова пробились сквозь туман безразличия, зацепились за что-то в его сознании.       — Вы сами чувствуете, что что-то не так, — продолжал Акутагава, делая еще один шаг ближе. — Я видел это в ваших глазах, когда вы открыли дверь. Вы анализировали. Выстраивали версии. Искали несоответствия.       Он остановился в метре от Дазая, посмотрел ему прямо в глаза.       — И вы правы. Что-то действительно не так.       Тишина в коридоре стала абсолютной. Даже Ацуши перестал дышать, замер, все еще держа запястье Дазая, но теперь его непонимающий и встревоженный взгляд метнулся к Акутагаве.       — Что ты имеешь в виду? — спросил Дазай, и его голос был все таким же ровным, но в нем появилась острота, интерес.       Акутагава не ответил сразу. Он смотрел на Дазая долго, словно взвешивая, стоит ли говорить дальше, стоит ли нарушать еще один приказ, переходить еще одну черту, после которой пути назад не будет.       Потом медленно кивнул.       — Чуя-сан умер в Токио, — сказал он тихо, четко, как будто зачитывал рапорт. — Он был на деловой встрече с представителями одной из организаций, с которыми мафия ведет переговоры. Умер в больнице, просто сидя в кресле. Никаких следов борьбы. Никаких повреждений на теле.       Он сделал паузу, и его взгляд стал жестче.       — Тело перевезли в Йокогаму на следующий день, вы с Тигром видели кортеж. Гроб был открытым. Коё-сан опознала его лично, подтвердила, что это действительно Чуя-сан. Медицинское заключение составили сначала врачи из Токио, а потом врач мафии — официальная причина смерти: остановка сердца. Никаких следов способностей. Никаких ядов в крови. Никаких внешних или внутренних повреждений, которые могли бы объяснить смерть.       Дазай слушал неподвижно, впитывая каждое слово, каждую деталь.       — Я видел заключение, — продолжал Акутагава. — Там сказано, что сердце просто... остановилось. Как будто Чуя-сан был обычным человеком, у которого случился сердечный приступ. Но мы все знаем, что это невозможно.       Он шагнул ближе, и в его голосе появилась та редкая эмоция, которую Дазай слышал от него всего несколько раз — искреннее непонимание.       — Мори-сама принял медицинское заключение без дополнительных вопросов. Не назначил третью повторную экспертизу. Не привлек независимых специалистов. Просто приказал готовить похороны.       Он посмотрел Дазаю прямо в глаза.       — И когда я спросил, почему вам не разрешают присутствовать на церемонии, мне ответили, что это вопрос безопасности организации. Что предатель не имеет права прощаться с исполнителем мафии. Но это... это не объяснение.       Акутагава сжал кулаки.       — Вы могли бы осмотреть тело. Вы знали Чую-сана лучше, чем кто-либо. Вы понимали, как работает его способность, как функционирует его организм после стольких лет использования Порчи. Если кто и мог определить истинную причину смерти — то это вы. Но Мори-сама категорически запретил вам приближаться.       Он сделал паузу, и его голос стал еще тише.       — Это нелогично. Если действительно не было следов способностей, если это действительно была естественная смерть — почему нельзя позволить вам убедиться в этом? Почему такая секретность? Почему Мори-сама так уверен в медицинском заключении, что не хочет никаких дополнительных проверок?       Дазай слушал, и с каждым словом что-то в его сознании щелкало на место, выстраивалось в логическую цепочку, подтверждало его версии.       Токио. Токио. Токио. Токио.       Тело перевезли в Йокогаму — достаточно времени, чтобы подготовить его, если нужно было что-то скрыть.       Медицинскоё заключение от одного врача — того, кто лоялен Мори.       Никаких следов способностей — но это можно сфабриковать, если знать, как.       И самое главное: Мори категорически не пускает Дазая. Не потому что тот предатель — это слабая отговорка. А потому что Дазай увидит то, что не должен увидеть.       — Ты прав, — сказал Дазай тихо, и его голос был холодным, аналитическим, таким, каким он был в мафии, когда разбирал сложные операции. — Это нелогично. Если Чуя действительно умер от остановки сердца, Мори выиграл бы от того, чтобы я это подтвердил. Это закрыло бы вопрос окончательно, не оставило бы места для сомнений.       Он медленно перевел взгляд на пистолет в своей руке.       — Но он меня не пускает. Значит, есть что скрывать.       Дазай посмотрел на Акутагаву, потом на Ацуши, который все еще держал его запястье, все еще смотрел на него с этой отчаянной мольбой в глазах.       — Отпусти, — сказал Дазай снова, но на этот раз в его голосе было что-то другое — решимость.       Ацуши медленно разжал пальцы, отпустил запястье. Дазай опустил пистолет, посмотрел на него — на гравировку, на серебряные инкрустации, на полированный металл, который отражал тусклый свет коридора. Потом сунул его за пояс, под пиджак, где тот лег привычно, удобно, как будто всегда там был.       — Хорошо.       Обстановка комнаты, в которой велось маленькое расследование, можно описать лаконичным слово «хаос» — бутылки на полу, переполненная пепельница, серый пепел на всех поверхностях, кислый запах застоявшегося воздуха, смешанный с алкоголем и табаком. Свет из окна падал полосами через неплотно задернутые шторы, высвечивая пыль в воздухе, делая все это еще более удручающим.       Ацуши, оглянувшись, замер, и Дазай увидел, как его лицо дрогнуло — быстрая вспышка боли, сочувствия, того понимания, что человек, который жил здесь последние дни, был на самом краю. Взгляд Акутагавы скользнул по комнате отстраненно, без осуждения. Он видел и худшие вещи, знал, как выглядит саморазрушение изнутри.       Дазай прошел к окну, широко его распахнул, и холодный воздух ворвался в комнату, принося с собой запах моря, выхлопных газов, жизни, которая продолжалась снаружи, несмотря ни на что. Он вдохнул глубоко, чувствуя, как свежий воздух обжигает легкие, отравленные сигаретами, как голова слегка кружится от избытка кислорода.       Потом повернулся к своему столу — маленькому, заваленному бумагами, пустыми пачками сигарет, опрокинутой чашкой с давно высохшим кофе. Сел на стул, достал из ящика блокнот, который он использовал для важных заметок, когда нужно было выстроить сложную логическую цепочку.       И закурил.       Последняя сигарета из последней пачки, которую он нашел в кармане пиджака. Дым поднялся тонкой струйкой к потолку, и Дазай смотрел на нее, собирая мысли, выстраивая их в систему.       За его спиной Ацуши начал убираться.       Он делал это тихо, почти бесшумно, как будто боялся нарушить концентрацию Дазая. Собирал бутылки одну за другой — пустые, наполовину полные, — ставил их в угол аккуратной стопкой. Вытряхивал пепельницу в мусорное ведро, протирал стол влажной тряпкой, которую нашел в ванной. Собирал окурки с пола, смятые пачки сигарет, весь тот мусор, который накопился за дни изоляции.       Акутагава стоял неподалеку от наставника и наблюдал — его лицо было непроницаемым, но взгляд внимательным, изучающим. Он смотрел на Дазая, и Дазай чувствовал этот взгляд, знал, что Рюноске пытается понять, что происходит в его голове, какие выводы он делает, к какому решению придет.       Осаму открыл блокнот, достал ручку, замер на секунду. Стал записывать версии на бумагу, выделяя пунктами основные тезисы, зачеркивая что-то. Он сжал ручку сильнее, чувствуя, как пластик трещит под пальцами.       — Мне нужно увидеть тело, — сказал он тихо, но четко, обращаясь скорее к самому себе, чем к присутствующим. — Осмотреть и прикоснуться к нему. Только так я пойму.       Ацуши обернулся от уборки, его лицо было встревоженным.       — Мори запретил, — пробормотал под нос Дазай, вставая со стула. — Но Коё-сан может мне помочь.       Акутагава поднял взгляд, и в его глазах мелькнуло понимание.       — Вы хотите попросить у нее разрешения? Она ведь тоже была против вашего присутствия. Это была ее идея ограничить ваше участие.       — Именно, — Дазай провел рукой по лицу, вытирая кровь, которая все еще медленно сочилась из царапины на виске. — Коё-сан была ближе к Чуе, чем кто-либо в мафии. Если кто и имеет право решать, кому прощаться с ним, а кому нет — то это она. Мори может издавать приказы. Может запрещать предателям присутствовать на церемониях. Но если Коё-сан разрешит мне подойти к гробу — он не станет ей перечить. Не на похоронах.       Акутагава медленно кивнул.       — Это... логично. Коё-сан уважают в организации. Ее слово имеет вес, особенно в вопросах, касающихся Чуи-сана. Но, — он сделал паузу, — она может отказать.       — Знаю, — Дазай сел обратно за стол, скрестив руки на груди. — Она имеет полное право отказать. Имеет право ненавидеть меня за то, что я ушел. За то, что оставил Чую в мафии одного. Но она также знает, кем мы были. Знает, что между мной и Чуей была связь, которую не разорвать приказом или временем. И если я приду к ней не как предатель, не как враг, а как…       Он замолчал, подбирая слова.       — Как тот, кто потерял партнера, — закончил за него Акутагава тихо.       Дазай кивнул.       — Я не буду требовать. Не буду прорываться силой на похороны. Не буду использовать отвлекающие маневры или манипуляции. Я просто попрошу. Как человек, который хочет попрощаться с тем, кто был... важен.       Ацуши смотрел на него широко распахнутыми глазами, и в них было что-то вроде облегчения — облегчения от того, что Дазай выбрал правильный путь, а не безумный план с проникновением на охраняемую территорию.       — А если она откажет? — спросил Ацуши тихо.       Дазай не ответил сразу. Он смотрел на свои руки — на содранные костяшки, на дрожь, которая все еще не прошла полностью, на пальцы, которые помнили вес пистолета Чуи.       — Тогда я приму ее решение, — сказал он наконец. — У меня нет права требовать большего. Я покинул Портовую Мафию. Я потерял право автоматически присутствовать в жизни Чуи... и в его смерти.       Акутагава смотрел на наставника, изучающе, и Дазай видел, как в его глазах происходит какая-то внутренняя борьба. Рюноске всегда жаждал одобрения Дазая, всегда хотел быть полезным, нужным. И сейчас он явно взвешивал, стоит ли предложить помощь, стоит ли вмешаться.       — Я могу поговорить с ней до вашего прихода, — сказал он наконец. — Подготовить. Объяснить, что вы придете с просьбой.       Дазай покачал головой.       — Нет. Это должен сделать я сам. Лицом к лицу. Без посредников. Иначе это не будет... честно.       Он встал, поправил пиджак, провел рукой по волосам, приводя себя в порядок. Посмотрел на свое отражение в тусклом зеркале на стене — бледное лицо, покрасневшие глаза, засохшая кровь на виске, черный костюм.       Он выглядел как человек, пришедший на похороны.       Как человек, потерявший что-то важное.       И, может быть, именно это Коё-сан и нужно было увидеть.       — Когда начинается церемония? — спросил он.       — Через полтора часа, — ответил Акутагава. — Мне нужно выезжать через двадцать минут.       Дазай кивнул.       — Тогда я приеду чуть позже. У меня есть план. Дам церемонии начаться и закончится. Подожду подходящего момент.       Дазай посмотрел на Акутагаву.       — Спасибо. За информацию. За пистолет. За то, что нарушил приказ.       Акутагава склонил голову — короткий, формальный жест уважения.       — Чуя-сан заслуживает того, чтобы вы попрощались с ним, — сказал он просто. — Независимо от приказов Мори-самы.       Рюноске повернулся к двери, остановился на пороге.       — Дазай-сан, — он не обернулся, говорил в пустоту коридора. — Если вы обнаружите, что что-то не так... что это было не естественной смертью... вы сообщите мне?       — Зачем? — спросил Дазай с усмешкой на губах.       — Потому что Чуя-сан был хорошим человеком, — Акутагава сжал кулаки. — Одним из немногих в мафии, кто не потерял человечность. И если кто-то убил его... я хочу знать, кто.       — Хорошо, — сказал он. — Если узнаю правду — ты будешь первым, кому я скажу.       Акутагава кивнул и вышел, его шаги затихли в коридоре, потом хлопнула дверь на выходе. Дазай остался стоять посреди комнаты — теперь чистой, прибранной руками Ацуши, с открытым окном, через которое дул свежий ветер. Накаджима смотрел на него с тревогой, с этим вечным беспокойством в глазах.       — Дазай-сан, — начал он осторожно, — а если Коё-сан действительно откажет? Что вы…       — Тогда я вернусь сюда, — Дазай коротко взглянул на него. — И приму это как ответ. Как знак, что мне не суждено узнать правду.       Он не сказал, что будет дальше. Не сказал про пистолет за поясом, про решение, которое принял несколько дней назад.       Но Ацуши, кажется, понял и без слов. Его лицо стало еще более встревоженным.       — Тогда... тогда я буду сопровождать вас, — сказал он решительно. — Просто чтобы... чтобы вы не были совсем один.       Дазай посмотрел на него — на этого мальчика, который пытался спасти всех вокруг, даже тех, кто не хотел быть спасенным — и улыбнулся.       — Как хочешь, — сказал он тихо. И это было похоже на согласие.