Found by chance

В студии Юнги было тепло и пахло его феромонами, кофе и творчеством - тем особенным запахом, который бывает только в местах, где рождается музыка. Чонгук сидел на кожаном диване, поджав под себя ноги, и смотрел, как Юнги колдует за пультом. Сегодня у них был "просто вечер без планов", который, как часто бывало, превратился в "Юнги работает, а Чонгук смотрит". - Ещё раз, - сказал Юнги, не оборачиваясь. - Тот проигрыш. Ты слишком сладко берёшь верхнюю ноту. - Это я-то слишком сладко? - Чонгук притворно возмутился, хотя внутри всё пело. Ему нравилось, когда Юнги его поправлял. Нравился этот строгий, сосредоточенный голос, нравилось, что Юнги относился к его вокалу серьёзно - не как к хобби танцора, а как к настоящему делу. - Ты. Иди сюда. Чонгук поднялся, подошёл к пульту. Юнги подвинулся, освобождая место рядом. В тесной рубке их плечи соприкасались, и от этого соприкосновения по телу разливалась знакомая, уже привычная, но оттого не менее сладкая истома. - Слушай, - Юнги нажал на воспроизведение. Из динамиков полилась мелодия - та самая, над которой они корпели уже третью неделю. Чонгук написал текст, Юнги - музыку. Песня получалась странной: не форматной, ни на что не похожей, сотканной из мандариновой горечи и можжевельниковой свежести. - В этом месте, - Юнги ткнул пальцем в экран, - твой голос ломается. Не технически, а эмоционально. Ты поёшь об одиночестве и растовании, а звучишь так, будто тебе просто грустно. А нужно - будто тебе нечем дышать. Чонгук замер. Посмотрел на профиль Юнги - острые скулы, сосредоточенные глаза, лёгкая складка между бровями. И вдруг понял, что не может представить себе жизни, в которой он поёт о расставании с этим человеком. Даже понарошку. - Дай я сам попробую, - сказал он и, не дожидаясь ответа, нажал запись. Закрыл глаза. Представил, что просыпается утром - и рядом нет этого запаха. Нет тяжёлой руки на талии. Нет тихого "доброе утро" с хрипотцой. Пустая квартира, холодный кофе, молчащий телефон. И этот ком в горле, который не проглотить. Он запел. Когда последняя нота растаяла в воздухе, Чонгук открыл глаза. Юнги смотрел на него странно - так, будто видел в первый раз. Или в последний. - Что? - спросил Чонгук, чувствуя, как щеки заливает краска. - Ничего, - Юнги отвернулся к пульту и нажал "стоп". Но кончики его ушей стали пунцовыми, и Чонгук это заметил. - Пойдём кофе пить. Ты меня достал. *** На маленькой кухоньке студии они пили кофе из керамических кружек, которые Юнги когда-то купил на ярмарке - неровные, обжиговые, с трещинками. Чонгук держал свою обеими ладонями, греясь. За окном темнело, и редкие фонари зажигались один за другим. - Юнги-хён, - начал Чонгук, не глядя на него. - А ты веришь в истинных? Вопрос повис в воздухе - тяжёлый, как мокрая простыня. Для альф тема истинных была... щепетильной. Считалось, что настоящая связь возможна только между альфой и омегой, что истинность определяется феромонами на генном уровне. Два альфы не могли быть истинными. Это знали все. - Нет, - ответил Юнги после паузы. Слишком быстро. Слишком ровно. - Не верю. - И я не верил, - тихо сказал Чонгук. - Раньше. Юнги поставил кружку на стол. Звякнуло громко в тишине. - Гуки, не надо. - Почему? - Потому что это ничего не меняет. - Юнги повернулся к нему, и в его глазах была та самая усталость, которую Чонгук иногда видел по утрам, когда думал, что Юнги ещё спит. - Даже если бы такая штука существовала для нас, даже если бы мы были... - он запнулся, не договорил. - Это не отменяет того, что мы оба альфы. Что мир устроен так, а не иначе. Чонгук вдруг разозлился - не на Юнги, а на эту самую "устроенность". На правила, которые кто-то придумал до них. На феромоны, которые врут, потому что его тело говорит "да", а биология - "нет". - А я, - сказал он, и голос его дрогнул, - я не хочу, чтобы что-то отменяло. Я просто хочу быть с тобой. Без ярлыков. Просто - ты и я. Юнги молчал долго. Так долго, что Чонгук уже пожалел о своей откровенности. Идиот. Зачем полез? Они же и так всё знают. Зачем говорить слова, которые нельзя взять обратно? - Пойдём, - вдруг сказал Юнги и встал. - Я хочу тебе кое-что показать. Он взял Чонгука за руку - просто, естественно, как делал это уже сотню раз - и повёл обратно в студию. Но не к пульту, а в дальний угол, где за чёрной тканью пряталась небольшая дверь. Чонгук раньше её не замечал. Юнги открыл дверь, щёлкнул выключателем. Внутри оказалась маленькая комнатка без окон. На стенах - зеркала от пола до потолка, на полу - мягкое покрытие. Танцевальный класс. Уменьшенная копия. Но не это поразило Чонгука. Поразило то, что на дальней стене, на уровне глаз, была наклеена фотография. Их было много, но по центру: Его фотография. Чонгук на сцене, в каком-то старом выступлении - ещё студенческом, когда он участвовал в уличном конкурсе. Волосы длиннее, лицо наивнее, но уже тогда - тот самый взгляд, с которым он выходил на сцену: "Смотрите на меня". - Это... - Чонгук не мог вымолвить ни слова. - Откуда? - Твой первый конкурс. Ты занял третье место, - сказал Юнги за его спиной. Голос был ровным, будничным, как будто он говорил о погоде. - Я был в жюри. Приглашённым. Сидел в третьем ряду и думал: "Какой же он красивый. И танцует так, будто живёт только этим". Чонгук медленно повернулся. Юнги стоял, прислонившись к косяку, и смотрел на него - по-другому. Не как обычно. Словно снимая слой за слоем. - Ты... ты знал меня? Ещё тогда? - Я запомнил твоё лицо, - сказал Юнги. - А потом, в баре, я узнал тебя не по запаху. Я узнал тебя по взгляду. Ты смотрел на меня так же, как тогда на сцене. "Смотрите на меня". - Он усмехнулся, но усмешка вышла грустной. - И я подумал: "Вот это да. Вот это поворот". По началу я сомневался, что это именно ты... Но когда ты назвал своё имя, сомнений не осталось. Чонгук стоял посреди маленькой комнаты, окружённый зеркалами, в которых отражались они двое - и десятки их отражений, уходящих в бесконечность. Он смотрел на Юнги, а в голове крутилось одно-единственное слово. "Судьба". Не то, что прописано в генах. А что-то другое. Что-то, что заставило их пересечься дважды. Что-то, что привело Чонгука в тот бар именно в тот вечер. Что-то, что заставило Юнги поднять голову и сказать: "Садись". - Почему ты не сказал? - спросил он хрипло. - Всё это время я не искал встреч с тобой. Тогда зачем? - Юнги пожал плечами. - Чтобы ты подумал, что я какой-то сталкер? Или что я влюбился в тебя по фотографии, как герой дешёвой дорамы? - А ты влюбился? - спросил Чонгук, и сердце забилось где-то в горле. Юнги посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. Потом перевёл глаза на пол, на свои руки, на дверной косяк - куда угодно, только не на Чонгука. - Меня не учили любить, - сказал он наконец. - Я доминантеый альфа. Нас учат брать, завоевывать, защищать. А ты... Ты единственный, ради кого я хочу не брать, а отдавать. Не завоёвывать, а... быть рядом. Даже если это глупо. Даже если это никуда не ведёт. Даже если через год ты встретишь омегу - настоящего, с которым можно создать семью, и... - Заткнись, - сказал Чонгук. Он подошёл вплотную, взял лицо Юнги в ладони - оно было прохладным, чуть колючим от небритой щетины - и поцеловал его. Не так, как обычно. Не страстно, не требовательно. А медленно, словно пробуя на вкус каждое слово, которое Юнги только что сказал. "Отдавать". "Быть рядом". "Даже если это никуда не ведёт". Юнги ответил - не сразу, но ответил. Его руки легли на талию Чонгука, притягивая ближе, и в этом жесте было что-то отчаянное, почти молящее. - Дурак, - прошептал Чонгук, отрываясь от его губ. Юнги закрыл глаза. Его ресницы дрожали. - Ты невозможен, - сказал Мин. - Знаю. - Ты ломаешь всё, во что я верил. - Знаю. - Ты... - Ты нравишься мне - Сказал - и выдохнул, будто сбросил с плеч многопудовую гирю. В маленькой комнате с зеркалами стало тихо. Слышно было только их дыхание и далёкий гул улицы за стеной. Юнги открыл глаза. Они были влажными - нет, не от слёз, Юнги не плакал. Но что-то в них изменилось, сломалось, перестроилось. Как будто он наконец разрешил себе поверить. - Ты тоже мне... - сказал он. - Кажется. Наверное. Определённо. Чонгук рассмеялся - громко, счастливо, запрокидывая голову. И его смех отразился в бесконечных зеркалах, умножаясь на сотни таких же счастливых Чонгуков. Они так и не дописали песню в тот вечер. Вместо этого они сидели на полу танцевальной комнаты, прислонившись спиной к зеркалу, и болтали о всякой ерунде. О том, какой у Юнги был любимый мультик в детстве. О том, как Чонгук впервые сломал ногу на соревнованиях и не смог выступить. О том, что они купят на завтрак, если завтра не будут хотеть готовить. Пахло в комнате смесью мандаринов и можжевельника - их запахи наконец-то перестали конкурировать и начали звучать в унисон, как два инструмента в одной мелодии. Где-то за стеной продолжал работать пульт, и на компьютере горела запись голоса Чонгука, который пел о расставании, - иронично, потому что расставаться они не собирались. Ни сегодня. Ни завтра. Никогда.