По ту сторону неба

1.

      Прошла неделя.       Неделя — это семь дней, сто шестьдесят восемь часов, десять тысяч восемьдесят минут. Кроули успел все посчитать.       Семь.       Семь дней с тех пор, как он впервые вошёл в книжный магазин «А. З. Фелл и Ко.». Семь дней с тех пор, как человек в бежевом жилете протянул ему его собственную книгу за полцены и изменил всё.       Кроули не узнавал себя. Он, который никогда не ждал ничьих звонков, проверял телефон каждые пятнадцать минут. Он, который терпеть не мог книжные магазины, теперь находил любой предлог, чтобы оказаться в Сохо. Он, который столько лет прожил один, теперь не мог заснуть, не услышав перед сном голос Ази — хотя бы в трубке, хотя бы на пару минут.       — Ну всё, ты точно пропал, — сказала Беатрис, когда он позвонил ей в четверг вечером. — Влюбился как школьник.       — Почему как школьник? Он просто мне нравится.       — Энтони, ты отменил лекцию в Королевском обществе ради того, чтобы пойти в книжный магазин. Ты ненавидишь книжные магазины.       — Этот книжный мне нравится.       — Да неужели?       Кроули промолчал. Беатрис была права, и он это знал, но признаваться в этом самому себе, а особенно вслух, всё ещё было страшно.       — Когда ты собираешься позвать его в обсерваторию? — спросила она.       — Откуда ты знаешь про обсерваторию?       — Потому что это ты. Ты всегда водишь людей в обсерваторию. Это твой единственный способ произвести впечатление.       — Я не пытаюсь произвести впечатление.       — Конечно. Поэтому ты уже час выбираешь, какую рубашку надеть, и позвонил мне, чтобы спросить об этом.       Кроули опустил взгляд на три рубашки, разложенные на диване, и понял, что проиграл.       — Хорошо. Завтра. Я позвоню ему завтра.       — Позвони. И надень тёмно-синюю, она тебе больше идёт.       — Спасибо, Беатрис.       — Да не за что, друзья должны помогать друг другу.       Она повесила трубку. Кроули ещё минуту смотрел на телефон, потом набрал номер — тот самый, который помнил наизусть, — и, пока шли гудки, думал о том, что Беатрис ошибается. Он вовсе не пытался произвести впечатление.       Он просто хотел, чтобы Ази увидел звёзды. Те, которые Энтони Кроули любил больше всего.

***

      Обсерватория находилась в часе езды от Лондона — старый купол на вершине холма, окружённый полями и тишиной. Кроули приезжал сюда, когда нужно было успокоиться, когда уравнения не сходились, когда мир казался слишком громким. Здесь не было ни интернета, ни телефонной связи, ни людей — только телескоп, старый компьютер для расчётов и бесконечное небо над головой.       Сегодня он приехал сюда не один.       «Бентли» остановилась у подножия холма. Энтони заглушил мотор и повернулся к Ази. Тот сидел на пассажирском сиденье, закутавшись в шарф, и смотрел в окно. На холме, на фоне закатного неба, купол обсерватории казался маленькой планетой.       — Это ваше? — спросил Ази.       — Моё. Я купил её десять лет назад. Она была заброшена — старый профессор умер, наследникам было не до неё. Я восстановил телескоп, провёл электричество и... в общем, теперь это мой второй дом.       — Вы привозите сюда всех?       — Нет. — Кроули помедлил. — Только тех, кто готов подняться на холм пешком.       Ази улыбнулся и отстегнул ремень.       — Тогда идёмте.       Они поднимались по тропинке, и с каждым шагом Лондон оставался всё дальше — вместе с его шумом, грязью, пробками и бесконечной суетой. Здесь, на холме, мир был другим: тихим, чистым, почти нереальным. Пахло травой и приближающейся ночью. Где-то вдалеке кричала ночная птица.       — Вы часто здесь бываете? — спросил Ази, слегка запыхавшись.       — Раз в месяц. Иногда чаще. Когда не спится.       — И часто вам не спится?       — Почти всегда. — Кроули бросил на него короткий взгляд. — До недавнего времени.       Ази не ответил, но улыбка, тронувшая его губы, была видна даже в сумерках.       Купол встретил их скрипом старой двери и запахом металла. Внутри было темно, только красная лампа горела над рабочим столом. Профессор включил свет и подошёл к телескопу — огромному, направленному в раскрытый купол.       — Это рефрактор, — сказал он. — Ему почти сто лет. Линзы ручной работы. Он не самый мощный, но...       — Но у него есть душа, — закончил Ази.       Кроули обернулся. Ази стоял посреди обсерватории и смотрел не на телескоп — на него.       — Вы всегда так говорите о вещах? — спросил Кроули.       — О каких вещах?       — О старых книгах, о старых телескопах, о старых магазинах. Как будто это у них есть душа.       — Потому что она у них есть. Разве вы не чувствуете?       Кроули хотел ответить что-то ироничное, но не смог. Потому что чувствовал. Всегда чувствовал. Просто никогда не говорил об этом вслух.       — Подходите сюда, — сказал он. — Я покажу вам кое-что.       Ази подошёл. Кроули наклонился к окуляру, покрутил настройки и отступил на шаг.       — Смотрите.       Ази прильнул к телескопу. Прошла секунда, другая — и он тихо, почти беззвучно выдохнул.       — Что это?       — Туманность Ориона. Видите светящийся газ? Это звёздные ясли, если можно так сказать. Там рождаются новые звёзды.       — Это... — Ази не мог подобрать слов. — Это самое прекрасное, что я когда-либо видел.       Кроули стоял рядом, почти вплотную. Он смотрел не в телескоп — на Ази. На его профиль в красноватом свете лампы, на ресницы, на приоткрытые губы. И думал о том, что нет — самое прекрасное, что он когда-либо видел, стояло сейчас рядом с ним.       — Я хочу показать вам ещё кое-что, — сказал он и снова склонился к телескопу. — Это сложнее найти. Она маленькая и тусклая. Но...       Он замолчал, настраивая координаты. Ази ждал, затаив дыхание.       — Вот. Смотрите.       Ази снова прильнул к окуляру. На этот раз он молчал дольше.       — Это... туманность? — спросил он неуверенно.       — Да. Она называется «Сад Эдема».       — Почему?       — Я назвал её так. Во сне. Или... — Кроули осёкся. — Не знаю. Название просто пришло в голову. Как будто я всегда его знал.       Ази оторвался от телескопа и посмотрел на Кроули. В красноватом полумраке его глаза казались тёмными, глубокими, как то небо, которое они только что разглядывали.       — С вами такое часто бывает? — спросил он. — Что вы знаете что-то, хотя не помните, откуда?       — Постоянно. А с вами?       — Тоже. — Ази помолчал. — Когда вы вошли в магазин, я... у меня было чувство, что я вас уже видел... Не в этой жизни, так в какой-то другой. Что я ждал вас. Долго.       — И что вы сделали?       — Я догнал вас под дождём. И попросил автограф.       Кроули улыбнулся.       — Это был лучший автограф в моей жизни.       Они стояли у телескопа, разделённые какими-то сантиметрами. Кроули поднял руку — медленно, неуверенно, — и коснулся плеча Ази. Тот не отстранился. Тогда Энтони сделал шаг ближе. Ещё ближе. Их лица оказались так близко, что он чувствовал дыхание Ази на своей щеке.       — Ази, — сказал он. — Я...       И осёкся.       Что-то мешало. Что-то внутри — старый, привычный страх, который всегда приходил в самый неподходящий момент. Страх ошибиться. Страх быть отвергнутым. Страх, который он носил в себе столько лет и не знал, как отпустить.       Он отступил. Резко. Слишком резко.       — Простите, — сказал он, отворачиваясь к телескопу. — Я... нам, наверное, пора.       Фелл ничего не ответил. Он стоял, глядя на мужчину, и в его глазах читалось то, что Кроули боялся увидеть: не осуждение. Понимание. И это было почти хуже.       — Хорошо, — сказал Ази тихо. — Едем.       Они вышли из обсерватории. Ночь на холме была холодной и ясной. Над головой горели тысячи звёзд, но ни один из них не смотрел на небо.       В машине ехали молча. «Бентли» рассекала темноту, и Энтони смотрел на дорогу, а Ази — в окно. Между ними повисло что-то недосказанное, что-то, что нельзя было забрать назад или исправить простым «простите».       У дверей магазина Фелл вышел. Кроули не заглушил мотор.       — Спокойной ночи, Энтони, — сказал он. Голос его был ровным, но Кроули слышал, чего стоила эта ровность.       — Спокойной ночи, Ази.       Дверь закрылась. «Бентли» уехала. Букинист ещё долго стоял на тротуаре, глядя вслед удаляющимся габаритным огням.       В магазине его встретила тишина. И записка, которую Дерек оставил на прилавке: «Надеюсь, вечер прошёл хорошо. Если что — я ничего не знаю. Кроссворд на завтра оставил на столе.»       Ази взял записку и убрал её в карман — к остальным. Их было уже три. Или четыре? Он сбился со счёта.       Он сел за прилавок, открыл книгу профессора Энтони Кроули — ту самую, с автографом, с номером, с подчёркнутыми строчками — и долго смотрел на страницу, где на полях было написано: «Вселенная не равнодушна. Она привела вас в мой магазин».       — Тогда почему, — прошептал он в пустоту, — почему ты ушёл?       Пустота не ответила.

2.

      Ресторан назывался «Зелёный сад». Беатрис выбрала его сама — итальянский, семейный, с клетчатыми скатертями и свечами в стеклянных банках. Место было простое, без претензий. Именно этого она и хотела.       Габриэль пришёл ровно в семь. Без опозданий. И, к ее огромному удивлению, без костюма. На нём были тёмные джинсы и свитер — вещи, которые, как подозревала Беатрис, он купил специально для этого вечера, потому что она никогда не видела его в джинсах. Свитер был серый, с высоким горлом. Он сидел на нём немного неловко, как сидит всё, что не сшито на заказ.       — Ты без галстука, — сказала Беатрис вместо приветствия.       — Ты просила.       — Я просила не говорить только о работе, а про галстук я ничего не говорила.       — Решил перестраховаться.       Она усмехнулась и жестом пригласила его за стол.       Это было странно — сидеть с Габриэлем не у него в квартире, не после рабочего дня, не с бокалом красного перед предсказуемым финалом. Они были на нейтральной территории — в ресторане, где официант знал Беатрис по имени, а музыка играла так тихо, что не мешала разговору. Они были как нормальные люди. Как пара на свидании.       — Я никогда не был в таком месте, — сказал Габриэль, оглядывая зал.       — В каком?       — В таком... простом.       — Тебе не нравится?       — Я не сказал, что не нравится. Я просто не привык.       Подошёл официант. Беатрис заказала пасту с грибами, Габриэль — ризотто с морепродуктами. Когда официант ушёл, за столом повисла пауза. Не неловкая — скорее, настороженная. Оба не знали, как говорить друг с другом за пределами привычного сценария.       — Ты работаешь завтра? — спросил наконец Габриэль.       — Мы же договаривались.       — Это не о работе, а о тебе. Так ты работаешь завтра?       Беатрис помедлила.       — Да. У меня лекция в десять, потом лаборатория и консультация со студентами. Домой вернусь к восьми.       — А послезавтра?       — Тоже работаю. Габриэль, к чему эти вопросы?       Он отвёл взгляд. Его пальцы нервно теребили край скатерти — жест, совершенно не свойственный человеку, который привык контролировать всё.       — Я пытаюсь узнать, — сказал он.       — Что?       — Как строится твоя жизнь.       Беатрис отставила бокал. Она не ожидала такого поворота. Габриэль, который никогда не спрашивал о её работе, о её расписании, о её жизни, — вдруг хотел знать, когда она возвращается домой.       — Моя жизнь — это работа, — сказала она. — Ты знал это с самого начала.       — Знал. Но не понимал. — Он поднял на неё глаза. — Когда я приехал в твою лабораторию... я впервые увидел, чем ты занимаешься. И я подумал: «Я сплю с этой женщиной полтора года и ничего о ней не знаю».       — И что ты почувствовал?       — Себя идиотом.       Беатрис невольно улыбнулась.       — Это хорошее начало.       — Я серьёзно. — Габриэль подался вперёд, и в его голосе прорезалась та самая интенсивность, которая когда-то её в нём и привлекла. — Я никогда никого не пускал дальше спальни. Никого. У меня были связи, интрижки, девочки по вызову — да, было и такое. Но я никогда не хотел узнать человека. А теперь...       — А теперь?       — Теперь я хочу узнать тебя.       Принесли еду. Габриэль замолчал, давая официанту расставить тарелки. Беатрис смотрела на него — на этого человека в непривычном свитере, который только что сказал ей больше, чем за полтора года.       — Ты правда хочешь? — спросила она, когда официант ушёл.       — Правда.       — Тогда расскажи мне о себе.       Габриэль помедлил. Она видела, как он борется с собой — с привычкой отшутиться, сменить тему, закрыться. Но он не стал.       — Я вырос в Брикстоне, — сказал он. — Отец ушёл, когда мне было шесть. Мать работала на трёх работах. Я поклялся, что никогда не буду бедным и не буду зависеть от других. Я построил всё сам — с нуля, с первого паба, который купил на деньги, занятые у ростовщика. Я думал, что если я буду контролировать всё, то никогда не окажусь в том же положении, что моя мать.       — И как? Помогло?       — В работе — да, а в жизни — нет.       Беатрис медленно кивнула.       — Я понимаю. Я тоже... Понимаешь, ты... ты не укладываешься ни в одну закономерность моей жизни.       Они ели молча, но молчание это было другим — не настороженным, а задумчивым. Как будто оба переваривали не только еду, но и слова, которые только что прозвучали.       — Я не умею готовить, — сказал вдруг Габриэль.       — Что?       — Ты спрашивала обо мне. Я не умею готовить. У меня дома нет ни одной кастрюли. Я заказываю еду в ресторанах или питаюсь в своих заведениях. Я даже яичницу не могу пожарить.       Беатрис рассмеялась — на этот раз по-настоящему, открыто.       — Это самое человеческое, что ты когда-либо говорил.       — Неужели?..       — Именно. — Она отложила вилку и посмотрела на него. — Знаешь, что? Приходи ко мне в следующую субботу, я приготовлю ужин.       — Ты умеешь готовить?       — Я не настолько богата, чтобы есть одни доставки. Пришлось научиться.       Габриэль улыбнулся. Это была та самая улыбка — не голливудская, не дежурная, — которую Беатрис видела всего пару раз и каждый раз запоминала.       — Я приду, — сказал он. — Спасибо.       — И не вздумай надеть костюм ко мне домой.       — Джинсы подойдут?       — Вполне.       Они заказали десерт, потом кофе. Потом ещё кофе — потому что никто не хотел, чтобы вечер заканчивался. Когда они наконец вышли на улицу, город уже спал, и только редкие такси проносились по мокрому асфальту.       — Я вызову тебе такси, — сказал Габриэль.       — Я могу дойти пешком. Тут недалеко.       — Я вызову тебе такси, — повторил он. — Пожалуйста.       Она не стала спорить. Когда машина подъехала, Габриэль открыл перед ней дверцу — жест, который он делал сотни раз для деловых партнёров, но для неё, кажется, впервые.       — Спасибо за вечер, — сказала Беатрис.       — Спасибо, что согласилась.       — До субботы?       — До субботы.       Она села в такси. Машина тронулась, и Беатрис, обернувшись, увидела, как Габриэль стоит на тротуаре и смотрит ей вслед. Он стоял так до тех пор, пока такси не скрылось за поворотом.       В этот момент — впервые за полтора года — она подумала, что, возможно, всё получится.

3.

      Адам и Джош сидели в парке на старой скамейке. Было уже темно, фонари горели через один, но им было всё равно. Они провели вместе целый день — сажали деревья, обедали в дешёвой закусочной, слушали, как Джош играет свои странные, ни на что не похожие мелодии.       — Я не хочу домой, — сказал Адам.       — Тогда не иди.       — У меня завтра лекция в восемь утра.       — Тогда тебе нужно идти.       — Ты всегда такой... лаконичный?       Джош улыбнулся. В темноте его улыбка была почти невидима, но Адам почувствовал её.       — Я боюсь, — сказал вдруг Адам.       — Чего?       — Этого. Того, что происходит. Я прихожу в парк каждый день уже месяц. Я сажаю деревья, хотя раньше только орал на митингах. Я слушаю твои песни, хотя раньше терпеть не мог музыку. Я смотрю на тебя, и у меня внутри всё переворачивается.       Джош опустил гитару на траву и сделал шаг к Адаму — ближе, чем стоял раньше.       — И что же так пугает тебя в этом?       — Не знаю. То, что это может прекратиться однажды, наверное...       Джош фыркнул.       — Зачем ты думаешь об этом?       Он наклонился — медленно, осторожно, давая Адаму время отстраниться, — и поцеловал его в щёку. Легко. Почти невесомо.       Адам стоял, не двигаясь, не дыша. Потом взял Джоша за руку.       — Проводи меня до дома. И не отпускай руку.       — Не отпущу.       Они пошли к выходу из парка — двое в темноте, держась за руки, — а над ними, в вышине, загорались новые звёзды.

4.

      В старом кинотеатре «Парадиз» погас экран. Сеанс закончился, последний зритель ушёл, и теперь в зале были только они двое.       Мюриэль сидела в бархатном кресле, подобрав ноги. Рядом, впервые в жизни, сидел Эрик — без тёмных очков, без капюшона. Он смотрел на пустой экран и молчал.       — Ну как? — спросила Мюриэль.       — «Огни большого города», — сказал он. — Восемнадцатый раз. И первый — не в одиночестве.       — Это считается?       — Это куда важнее, чем все предыдущие разы, вместе взятые.       Мюриэль улыбнулась. Она поднесла руку к его лицу и коснулась шрама на щеке — легко, едва ощутимо.       — Ты прекрасен, — сказала она.       — У меня этот огромный шрам. Ты шутишь?       — Это часть тебя.       — Я почти не выхожу на улицу.       — Мы будем гулять по ночам. Ночью город ещё красивее.       — Но я странный.       — Я тоже. Мы оба странные. Разве это не чудесно?       Эрик выдохнул — долгим, дрожащим выдохом, — и впервые за много лет позволил себе улыбнуться.       — Хочешь, посмотрим ещё раз? — спросила Мюриэль.       — Ты уже смотрела.       — Я посмотрю снова. С тобой всё — впервые.       Она снова включила проектор. И они смотрели кино — в пустом зале, в старом кинотеатре, который доживал последние дни, но сегодня, в этот самый момент, был наполнен жизнью.

5.

      Энтони не спал.       Он сидел в обсерватории — один, без Ази, — и смотрел на туманность «Сад Эдема» через окуляр. Звезда рождалась где-то в глубине газового облака: крошечная, ещё невидимая, но уже настоящая.       Он думал о том, что натворил. О том, как отстранился, когда нужно было сделать шаг вперёд. О том, как Ази посмотрел на него — не с обидой, а с пониманием, — и от этого было только больнее.       Он достал телефон. Сигнала не было — здесь, на холме, связь не ловила. Но он всё равно открыл контакты и набрал сообщение. Оно не отправится до утра, пока он не спустится вниз. Но это было неважно.       «Ази, простите меня. Я не должен был... Если вы ещё готовы ждать, простите меня. Пожалуйста.»       Он нажал «отправить» и отложил телефон.       Над холмом занимался рассвет. Звёзды гасли одна за другой, уступая место солнцу. Кроули смотрел на горизонт и думал о том, что горизонт событий — это точка невозврата. Граница, за которой уже ничего нельзя изменить.       Он не знал, пересёк ли он эту границу.       Но он знал, что хочет вернуться. Вернуться к нему.