Вне времени и вне возможностей

Каким-то образом разговор с Томом дает ей сил. Когда они с Гарри трансгрессируют в Годрикову впадину и никто не нападает на них сразу, она позволяет себе немного расслабиться. Прислушаться к тому, что нужно ему. Вместе они исследуют кладбище (где их также ждет символ Гриндевальда!) и встречают Батильду Бэгшот. Гермиона не уверена, что им стоит идти с ней, но Гарри не оставляет ей выбора. Разумеется, это оказывается ошибкой. Когда старуха уводит его наверх, Гермиона медленно проходится по первому этажу. Что-то не дает ей покоя. Батильда могла выжить из ума — рассуждала тогда она, и судя по состоянию комнат, едва ли убиралась даже магией… Грохот и крик Гарри подтвердили не успевшую сформироваться мысль: это засада. Тихо было не просто так. Они глупцы, что позволили тишине и знакомому заочно лицу усыпить их бдительность. Слова Грюма эхом резанули забившееся в панике сердце. Когда она вскарабкалась на этаж, чтобы помочь другу, все происходило слишком быстро, чтобы нормально сориентироваться. Трупная вонь ударила в нос, и только реакция Гарри, схватившего и потащившего ее за собой, уберегла их обоих от удара. Одного взгляда на его лицо достаточно, чтобы понять — ему больно. Выяснять причину времени не было, и уж помочь ей в диагностике он смог бы вряд ли. Мысль билась только одна: его нужно увести отсюда — как можно быстрее. Он снова дернул ее на себя, отводя из-под удара и заваливаясь в сторону. Глаза Гарри, отдавшего все силы и приложившегося головой, закрылись, а змея, тем временем, замахнулась вновь. Трансгрессировать. Им нужно было трансгрессировать так, чтобы не утащить ее за собой. За спиной раздалось тихое шипение, и Гермиона вздрогнула. Нагайна взвилась на месте, и заколебалась — но лишь мгновение. Ее гладкое тело двинулось к ним: рука сделала замах по наитию, словно кто-то невидимый сжал ее ладонь и вывел знакомый рисунок заклинания, на которое Гермиона тогда способна не была. — Вспыхни! — крикнула она, вкладывая столько сил, сколько могла. Шкаф у стены разлетелся в щепки, и пришедший в себя Гарри потащил ее за собой, вываливаясь в окно. Шипение осталось где-то сверху, но слишком близко; закрыв глаза, Гермиона представила знакомое место в горах и их палатку, шепча заклинание… весь фокус был только там, на снегу, у грубой ткани, маленьких незатертых следах на траве… Пока конце концов бесконечность ожидания не кончилась, выплевывая их на мерзлую землю. — Живы, — бормочет она растерянно, быстро озираясь по сторонам. Но Гарри ее не слышит: он мечется и стонет, и это ввергает ее в ужас. — Гарри! — зовет она, пытаясь прижать его тело к земле. — Гарри! Он резко трясет головой, словно болванчик, прежде чем она замечает, что его рубашку, словно стремясь вырваться на волю, оттопыривает остающийся на цепи медальон. Дрожащими руками она тянется к ней — крестраж вздрагивает и падает Гарри на грудь. Он перестает поддаваться. Гермиона заканчивает с рубашкой и пытается отлепить артефакт от кожи друга, но тот приклеился намертво. — Гарри, — зовет она, продолжая пытаться. — Гарри, очнись! — Оставь его, — раздается знакомый голос. Нет… Нет, нет, нет. Гарри выгибается и отталкивает ее руку. Его тело начинает трясти, он мечется так, что ей не удается удержать его. — Том… — выдох получается жалобным, просящим. — Нет, — мужчина стоит рядом, вытянув руку над лежащим на земле Гарри. — Ты знала, что так будет. Это твой шанс. — На что?! Лишить мир последнего шанса на спасение?! — истерично взывает она. Том непоколебим. Она видит мерцающую в воздухе энергию и тянется к палочке. Ей не применить Адское пламя — у нее не хватит сил даже для того, чтобы его вызвать, понимает Гермиона. Ей остается только одно: действовать глупо и отважно, и потому она рывком поднимается с земли и с разбега врезается в Тома. Сбить его с ног не удается: тот отшатывается, но ему достаточно и свободной руки, чтобы обернуть ту вокруг ее спины и удерживать на месте. Она дергается отчаянно, чувствуя затапливающий изнутри запах леса. Стенания Гарри бьют по ушам. Думать. Она должна что-то придумать. Даже самое глупое решение… что-то, чему он не сможет помешать. — Диффиндо! — кричит она, делая резкий пас палочкой в сторону. — Нет! — крик Тома больше походит на отчаянный рык, и его хватка ослабевает. — Акцио крестраж! — голос Гермионы срывается, но медальон послушно прыгает к ее руке. Прежде чем тот впивается в ее ладонь, она взмахивает палочкой еще раз и быстро левитирует его в сумочку. Том тяжело дышит, продолжая стоять рядом с ней. — Дура… — выдавливает он, едва скрывая разочарование. Его лицо темнеет, глаза горят какой-то незнакомой ей эмоцией, но это неподходящий момент, чтобы анализировать. — Уйди, — шепчет она, не зная, что сделает, если тот останется. Ей нужно заняться Гарри. Убедиться, что он в порядке. — Просто уйди, пока я не… — Не заблуждайся, — рычит он, прежде чем исполнить ее просьбу. А может, это просто начинают действовать чары на ее сумочке. Ей все равно: она опускается на колени рядом с другом и палочкой призывает все возможные пузырьки с лекарствами. Через пару минут, а может, и пару десятков, отметив небольшие улучшения в состоянии друга, она позволяет себе выдохнуть. Они были на волоске. Как Том посмел… он ведь спас их у Батильды — все ради того, чтобы напасть сейчас? Прикрыв глаза, она левитирует Гарри внутрь. У нее нет физических сил тащить его через всю палатку. Тот дышит рвано, постепенно успокаиваясь, но все еще лежит без сознания. Оставив нехитрый арсенал своей аптечки у кровати и удостоверившись, что с ним все хорошо, Гермиона выходит на улицу. Там, где они приземлились и оставили след на земле, что-то лежит. Гермиона наклоняется только чтобы тяжело сглотнуть: это палочка Гарри, переломленная пополам. — О нет… — бормочет она. Это ее вина. Нужно было лучше группироваться. Теперь Гарри безоружен, новую взять неоткуда, и они… обречены. Она ждет язвительную ремарку Тома, но тот остается в сумке; наверное, она в сердцах бросила запечатывающие чары. Ей нужно выдохнуть. Восстановить картину и, главное, обеспечить их безопасность, пока Гарри не очнется. Стиснув древко палочки, Гермиона начинает проверку защитных заклинаний.

***

Следующие несколько часов проходят как в тумане. Закончив с защитой, Гермиона возвращается в палатку — Гарри лежит спокойно, но дыхание его рваное. Жар сменяется ознобом, следом за ним снова следует жар, а после — опять озноб. Заклинания тут бессильны; она кутает друга в одеяла, утирает его лоб и грудь мокрой тканью, повторяет заново. Когда тот, наконец, приходит в себя, ей кажется, что сил жалеть себя уже не осталось. Но нет: Гермиона сбивчиво оправдывается, слушает сторону Гарри… и поддается бессилию. Разумеется, он разочарован — его понимание и нежелание вымещать агрессию на ней делают ситуацию только хуже. Приняв душ, она пьет столько чая с ромашкой сколько способен вместить ее желудок. Сны преследуют ее острыми зубами и тихим, обвиняющим: «Дура».

***

— Пришел закончить начатое? — разбито спрашивает она. Ее спина прижата к дереву, так что мужчина проходится перед костром. Медленно, словно змей, изучающий цель, он обступает камни и пронизывает Гермиону темным взглядом: то ли очередной угрозой, то ли убийственной нежностью. Она обречена. Сама заперла себя в этой ситуации — крестраж не уничтожить, потому что у нее нет сил удержать Адское пламя. Ей не удалось бы это даже полгода назад, сейчас же Гермиона скорее спалит лес и палатку в придачу. Даже если у нее получится, она погибнет в нем. А значит, оставит Гарри без палочки. Дура. Непредусмотрительная… — Хватит, — отрезает Том. — Ты знаешь, как это исправить. Она непонимающе моргает: в природе не существует способа восстановить волшебную палочку. Или это очередная ирония, подразумевающая, что ей стоило бы дать Тому закончить начатое? Мужчина продолжает мерно вышагивать перед костром. — Должен сказать, это было умно, — фыркает он. — Сперва я даже решил, ты сломала ее специально. Его губы кривятся, и Гермиона прикрывает глаза. Она устала. Она хочет, чтобы неизвестность закончилась. Бессилие добивает ее, но сдаться сейчас — признать, что все было напрасно. За черной полосой должна следовать белая. — Хочешь, чтобы я ушел? — спрашивает Том, останавливаясь. Она смотрит ему под ноги, на небольшие, но заметные ее глазу следы от ботинок. Нужно будет их убрать. — Не знаю, — безразличие в голосе удивляет даже ее саму. — Как многозначительно… — хмурится Том, глядя на нее сверху вниз. — Давай иначе, глупое создание. Чего ты хочешь? С ее губ срывается истерический смешок. Счастья во всем мире. Конца войны. Вернуть родителей. Обратить жертвы. — Чтобы это все кончилось, — Гермиона опускает взгляд на костер, пляшущие язычки пламени которого издеваются над ней напоминанием о бессилии. Том запрокидывает голову, втягивает носом воздух и смотрит на небо. — Скоро закончится, — подтверждает он, резко поворачиваясь к ней. — Вставай. Просьба (приказ?) застает ее врасплох. Медленно, Гермиона поднимается, чувствуя трение спины о ствол дерева. — Не мешай мне, — Том обходит костер, видимо, решив, что раз она не торопится подходить, проще сократить дистанцию самому. — У меня в руках был компромисс, пока ты не сорвала с мальчишки медальон. Он стоит слишком близко, но сегодня ее это не пугает. Том, темный лорд — кем бы он ни был, все еще не прикончил их, и все, что ему остается, это исходить бессильной злобой. Ему должно быть известно лучше чем кому-либо, что Гарри она не предаст. — Гермиона… — начинает он, но ее имя звучит как издевка. Возможно, Том понимает это по ее лицу, и потому фыркает, заканчивая. — …Грейнджер. Я очень пытаюсь тебя не убить. — Я должна чувствовать себя польщенной? — вяло язвит она. Сил на эмоции просто нет. Она устала чувствовать себя виноватой. — Ты могла бы сделать шаг мне навстречу, — он опирается ладонью о ствол за ее плечом. Гермиона закрывает глаза. Никогда. — Ты убийца, — говорит она, озвучивая известный факт. — То, что ты еще не убил меня, говорит лишь о том, что я зачем-то тебе нужна. — Как же тебе нравится считать себя правильной, — мужчина склоняет голову, едва не касаясь носом ее лица. Его глаза завораживают своей глубиной, находясь слишком близко и прорываясь через пелену бессилия, и даже зная всю правду, Гермионе приходится одернуть себя. — Только при всей своей правильности ты все еще не рассказала своему хваленому Гарри обо мне. Ее лицо дергается, а глаза округляются, выдавая реакцию. Она стискивает зубы, ожидая продолжения. Ей нечего возразить. Даже логичное прежде объяснение, что друга нельзя беспокоить и нагружать еще большей ответственностью, в ее голове звучит слабо. — Не убийство, конечно, — готовно очерчивает лорд. — Но есть о чем… задуматься. — Реддл… — предупреждает она, и мужчина вздергивает брови. — Реддл, значит? Не Том? — Ты ненавидишь это имя. — И все-таки я разрешил тебе называть себя так. «Разрешил». Слово хлестко бьет по ушам, подчеркивая очевидное. Лицо Тома едва заметно меняется — он осознает свою ошибку, но ее уже не исправить. Именно это он и делает: разрешает. Рассчитывает. В этом нет никакого понимания или, Мерлин упаси, близости. Лишь маленький компромисс, обусловленный ограниченностью его возможностей. — Ты веришь в пророчества? — спрашивает она, удивляя саму себя. — Что? Зависит от пророчества, — Том немного отклоняется назад, позволяя ей дышать. — Глупо не учитывать предсказание, если оно имеет под собой почву. Но нет, скорее не верю. С ее губ срывается нервный смешок. В чем-то он все-таки отличается от того лорда, которым стал. «Ни один из них не сможет жить спокойно, пока жив другой». Если бы не четкие указания на время и семьи, Гермиона могла бы представить в нем себя. Впрочем, так можно было бы сказать про многих людей. Детали — вот что определяет пророчество. Да и если углубляться, то слово «спокойно» пришлось бы вычеркнуть. Это последнее, что она чувствует в его присутствии. — Тебе придется умереть, — твердо говорит она. Том снова склоняет к ней лицо, буравя испытующим взглядом. — От твоих рук? — приглашает он, опаляя дыханием ее губы. Это было бы так просто — позволить ему. Начать сопротивляться только когда он инициирует поцелуй, или просто не отвечать — проверяя… Удивительно, сейчас это вызывает скорее любопытство. Эксперимент с очевидным исходом. — Может, и нет, — она отступает в сторону, теряя опору за спиной, но находя ее внутри. — Но я точно поучаствую. Лицо Тома выражает темную веселость. — Ты не такая уж дура, мисс Грейнджер, — одобряет он. — Но ты все еще женщина. — А ты — мужчина. Только пока не знаю, какая его часть. — Буду ждать вердикта.

***

Гарри уходит дежурить, забирая с собой медальон, но она все равно чувствует присутствие Тома, стоит ей разложить книгу на столе. «Жизнь и обманы Альбуса Дамблдора». Мужчина подходит сзади и какое-то время стоит так. Несмотря на воцарившуюся между ними напряженность, Гермиона успевает забыть о его присутствии, увлеченная чтением. Стоило признать — Скитер хоть и была мерзавкой и любила искажать факты, информацию находить умела отменно. Интересно, что с ней сейчас… Спину и плечи обдает теплом, и по обе стороны от книги о поверхность стола упираются аристократичные ладони. Она не знает, что должна чувствовать. Это ее собственное тепло? Или уже его? Зачем он это делает? В какой-то мере происходящее… противоестественно. «Как и многие другие дела лорда», — напоминает она себе. — Ты не мог бы сесть? — Зачем? Ты, кажется, замерзла, и так мне вполне удобно читать. Если только ты не хочешь перебраться на кровать… Том не двигается, но ей достаточно и его слов. Щеки Гермионы вспыхивают. — Хватит, — тихо произносит она. — Ты же сам говорил, что еще не… Пресвятой Мерлин, ей это не произнести. К тому же, он выглядит как взрослый мужчина. Да, симпатичный, если не кривить душой, но старше ее на добрый десяток. То, что технически внутри он остается ее ровесником, а еще дьявольски красив, ничего не должно менять. Он ведь… Волан-де-Морт. Она не станет очередной жертвой его обаяния. Дыхание Тома обдает ей ухо, теплая грудь прижимается к ее спине. — Еще не что?.. — приглашает он. — Я всего лишь предложил найти более удобную позицию, чтобы почитать, если эта тебя не устраивает. Гермиона задыхается от стыда и возмущения. Но нет, этого он и добивается. В голову закрадывается безумная мысль подыграть ему, но она знает, на это ее актерских способностей не хватит. Смогла бы она, если бы привыкла к этой мысли? Лечь в постель с врагом, получить свое такой ценой… Вопросы не для человека ее возраста, но война с жертвами не считается. — Ты такая правильная, — шепчет Том, чуть-чуть уводя губы в сторону от ее уха и позволяя ей дышать. — Принципиальная. Я бы даже сказал, скучная, но в твоем случае это было бы лукавством. Мне нравится количество твоих противоречий… — Только пока ты скован медальоном, — озвучивает скорее для себя она. — Поверь, ты еще будешь по мне скучать. Гермиона поворачивает голову в сторону: — Нашел способ выбраться из него, не убив меня? Том отвечает ей дернувшимся уголком губ и отступает на шаг. Гермиона прикрывает глаза, отмечая это его откровение как стоящее внимания и размышлений. — Можешь рассказать что-нибудь о Грин-де-Вальде? — спрашивает она чуть позже. Мужчина, сидящий на ее кровати, лениво вздергивает бровь. — О ком? Он действительно отличный актер, но на ее стороне непробиваемая логика. Ни в какой из вселенных не могло случиться так, чтобы Темный лорд не знал о Грин-де-вальде — человеке, который первым попытался захватить волшебный мир и которого победил Дамблдор. Образец для подражания, ошибки которого нельзя было повторять. Гермиона раздраженно вздыхает и отворачивается обратно к темным, безэмоциональным строчкам. Источники, из которых она сейчас могла бы что-то почерпнуть — ограничены, но пытаться узнать информацию у Тома, когда тот настроен играть в невинность — только тратить оставшиеся ей крохи сил зря. Если захочет поиграться, расскажет сам. Через день или два… все равно пока они с Гарри восстанавливаются и не планируют новых вылазок.

***

— Я готов рассказать тебе о Грин-де-вальде, — обманчиво мягко говорит Том, когда Гермиона заканчивает обход территории и садится у костра, чтобы попить чай. Она посылает ему взгляд, обозначая, что слушает, но Том только покачивает головой. Ну конечно. Гермиона молчит сугубо из упрямства, продолжая борьбу взглядов, пока Том не смеется. — Если ты признаешься нам обоим, почему я все еще жив. Она откручивает крышку термоса и наливает себе горячий напиток. Глупо отказываться: что она теряет, кроме дурацкой гордости? — Я даже начну первый, — обещает Том. Такая невинность ему не к лицу, но найти подвох Гермионе не удается. Глотнув чай, она пожимает плечами. — Начинай. Ей кажется, он должен улыбаться, поэтому Гермиона не отрывает взгляд от темной жидкости. Пар извилистым узором поднимается вверх, растворяясь в морозном воздухе — возвращая к реальности и уводя от нее. — Геллерт Грин-де-вальд… волновал умы волшебников, когда я учился в школе, — ровным голосом говорит Том. — Мы больше воспринимали это как… сказку, если позволишь. Слишком далеко. Легко. Но уже тогда я сделал вывод, насколько люди хотят быть ведомыми и чувствовать себя особенными. Гермиона отрывает взгляд от кружки. Том смотрит себе под ноги, но словно почувствовав, поднимает глаза на нее. — Грин-де-вальд привлекал волшебников девизом: «Ради общего блага». Обещаниями, что они должны и будут управлять миром вместо того, чтобы прятаться от магглов. Он много путешествовал, искал артефакты… И до меня дошли слухи, что его что-то связывало с Дамблдором, но свидетельств, будучи прикованным к школе, я тогда не нашел. — Ты знаешь, что конкретно он искал? — спрашивает она. Том одаряет ее прищуром. — Ты ведь спрашиваешь не просто так? Мне об этом неизвестно… — протягивает он. — Я предполагал, он набирает сторонников. Ищет то, что поможет ему увеличить свою силу. Самое громкое дело было в Америке, там он скрывался под личиной замглавы департамента, пытаясь наложить руки на что-то очень темное… — Ты за ним следил. — Почему бы не поучиться на столь удобном примере? В очередной раз ей нечего возразить. Рассуждения лорда ужасающи, но логичны в рамках его целей. — Что дальше? — торопит она. — Ничего, — отклоняется на бревне Том. — Его вычислили, его план рухнул. Грин-де-вальда взяли под стражу, но он сбежал, а данные засекретили. Тебе нужны архивы МАКУСА или очевидцы. — Не может быть, чтобы ты не знал, за чем он охотился. — О… — Том впервые смотрит на нее так, то ли с неверием, то ли с искренним удовольствием. Гермиона моргает, и эти эмоции сменяются привычной надменностью. — Я польщен. Но смею напомнить о своем возрасте на момент создания крестража. Это очень плохо. — Значит, ты выяснил, что там было… только позже. — Наверняка. Этого мало. В сущности Том не сказал ей ничего нового, до архивов МАКУСА ей не добраться. Можно было бы спросить у Кингсли… но еще раз в Министерство им не пробраться. Уж что там учли свои ошибки, сомнений нет. — Ну что? — мягко отрывает ее от этих невеселых дум мужчина. — Я достоин твоего ответа? — Ты сказал мало, — слабо говорит Гермиона, прекрасно зная, что ей не отвертеться. — Я сказал то, что знаю, — Том склоняет голову набок, заинтересованный ее возражением. — Но не все. — Только если тебя интересует то, как он вербовал соратников. Тишину нарушает только тихое потрескивание веток в огне. Гермиона думает, как можно ответить на его вопрос, сохранив лицо. Только она не умеет хитрить. Даже если лучший человек в этом деле — часть нее, все внутри протестует из принципа и понимания, что это, в общем, бессмысленно. — Мне страшно умереть вместе с тобой, — наконец, тихо говорит Гермиона. — Глупо, конечно. Я пытаюсь не наделать больше ошибок. Том обдумывает ее ответ с куда большей серьезностью, чем она ожидала. Или, по крайней мере, не смеется открыто. — Понятный страх, — говорит он, позволяя им помолчать еще минуту. — Значит… твоя симпатия ко мне ни при чем? Гермиона заставляет себя выдержать его взгляд. — Возможно, — тихо говорит она, и ей кажется, Том хочет потянуться к ней, но не решается. Она не тешит себя надеждой, что у него схожие причины.

***

Ей спится странно. Образы темные и смутные, она вертится на койке, пытаясь стряхнуть тревогу. Не первый раз. Гермиона елозит лицом по подушке, в полудреме подумывая проснуться и занять себя книгами. Страх усиливается, подступает к горлу, душит — а потом пропадает. В ее голове нет ничего, только гулкая, непривычная тишина. Она рада и этому. Наконец, ничего не давит. Мгновение или час, ей кажется, она спит крепче чем когда-либо. А потом просыпается. Только чтобы понять, что Рон вернулся, а Тома больше нет.

***

Это... странно. Гермиона чувствует себя не в себе. Ей приходится вести себя по наитию, на эмоциях, так, как она знает, вела бы себя до взаимодействия с крестражем. И все-таки это ощущение навязанное, словно ее усыпили, вырвали часть души и зашили назад что-то похожее, но совершенно искусственное. Может, поэтому в общении с мальчиками ее бросает от надменности до искреннего удивления и радости. Благо, они списывают это… ну, на то что она это она. Девушка, или, как они любят вздыхать за ее спиной, закатывая глаза, «девчонка». — Кстати, где осколки? — уточняет Гарри, отвлеченный от своих мыслей о дарах смерти. Гермионе не нравится то, каким одержимым он становится. Последние дни их раз за разом сводятся к одному — как в глазах Гарри все сходится. Только это значило бы поверить в то, что Дамблдор сильно полагался на волю случая… — В сумочке, — напоминает она. — Они… не источают магии, если ты об этом. Гарри только отвлеченно качает головой. — Даже шутить не хочется, — ежится Рон. — Осколки сердца. Как будто оно у него когда-нибудь было… Гермиона вздрагивает, уязвленная тем, как мыслила в присутствии Тома. Позволила себе привязаться; Рон с Гарри даже не знают, что спасли жизнь и ей тоже. — Гермиона, ты в порядке? Ты, кажется, снова побледнела… хотя выглядишь лучше, чем… после простуды. Боже, как же ей хочется рассмеяться абсурдности ситуации. Простуды, как же. — Это… потому что мы снова вместе, — выдавливает она полуправду. Вспоминая себя, когда налетела на мальчишек и в частности Рона, вновь почувствовав себя прежней, нормальной Гермионой, она испытывает тоску. Что-то изменилось — может, в них всех, может, только в ней. Она наверняка придет в себя, но сейчас ей безумно сложно понять, где кончается одна ее часть и начинается другая. Только нынешние заботы и волнение за Полумну отвлекают ее от тяжелых размышлений о том, как далеко она зашла со связью с крестражем. Хоть и это не спасает полностью: прячась за маской не до конца прошедшей обиды на Рона, она любит сидеть одна, в тишине, или прогуливаться у лагеря. Каждый раз, когда она слышит шаги, ее сердце начинает биться чуть быстрее. Только звучат они грузно и слишком знакомо, а привычного, противоестественного тепла за спиной так и не появляется. Гермиона не понимает, в какой момент присутствие Гарри перестало приносить ей прежнее утешение.

***

— Гермиона, — Рон топчется у стола и, поколебавшись, садится по другую сторону от нее. Не прямо напротив, но чуть сбоку. Она не думает, что готова к этому разговору, но поднимает голову. — Да? Рон моргает, будто удивленный тем, что она правда ответила вместо того, чтобы превратить его в чайник. — Я был дураком, — тихо говорит он, глядя на стол перед собой. — В общем, ты и так это знаешь. Просто… не знаю, как объяснить. Чувства были и мои, и не мои. Крестраж, он… Гермиона понимает, что он хочет сказать. Крестраж влиял на него. Нашептывал что-то, даже если не так, как ей. Просто она слишком упряма и использует обиду как защиту, хотя Рон совершенно этого не заслуживает. — Знаешь, — продолжает он, и его голос опускается до полушепота. — Перед тем, как я разбил его, он… показывал мне образы. Снова играл на… слабостях. Гермиона сглатывает, пытаясь представить. — Что?.. — севшим голосом спрашивает она. — Что там было? Рон смотрит куда-то в сторону, то ли жалея о том, что начал этот разговор, то ли набираясь сил ответить. — Вы. С Гарри. Страх сменяется облегчением, а следом — пониманием. Ну конечно они не сказали ей сразу. Рон, потому что ему все еще стыдно, Гарри — потому что не хотел смущать друга. «Только почему так глупо?» — думает она. Том хитер. Он начал душить Гарри, перед тем как его вытащил Рон. Почему он показал то, что с большой вероятностью спровоцирует его уничтожить крестраж? Почему… почему он не выдал им ее? Не воспользовался набранной силой?.. Это дало бы ему время. Они бы были в замешательстве. Это посеяло бы сомнение в ней… или нет? — Гермиона, — зовет Рон. — Ты… что-нибудь скажешь? — Извини, — бормочет она, все еще пытаясь понять логику Тома. — Спасибо, что сказал. Мне нужно подумать. — Я не об этом, — отмахивается он. — Я о себе, — кончик его носа багровеет. — О нас. — О… О нет. Гермиона определенно не готова. Она любит его, это точно, но в ней сейчас слишком много противоречий. Кончики пальцев подрагивают, и ей приходится прижать их к краям обложки. — Ты сможешь меня простить? Неприкрытая мольба в его голосе заставляет ее сердце дрогнуть. Как она может ему отказать, когда он ни в чем не виноват? — Конечно, — выдавливает она. Рон смотрит на нее неуверенно, но после пары минут тишины решается и тянется через стол, чтобы взять ее руку. Это не та близость, к которой она привыкла. — Спасибо, — тихо благодарит он, прежде чем уйти. Как же это все запутанно.

***

Поместье Малфоев оказывается отрезвляющей пощечиной. Гермиона получает свое напоминание на руке — вероятно, на всю оставшуюся жизнь, если только не существует столь же сильная светлая магия… Беллатриса — гнусная тварь. Ей остается с содроганием думать о том, что сделал бы с ней Волан-де-морт, если бы их не спас Добби. Он бы влез ей в голову, выудив правду, которая позволит ему понять, что с крестражами, и которая ударит по Гарри больнее всего. А после — отдал бы на растерзание Лестрейндж. Это не тот Том, которого она знала. Его, в общем, и не существовало никогда. Она не должна забывать об этом. Разве что… — Билл, — решившись, она отводит мужчину в сторону. — Можем поговорить? — Что-то случилось? — он говорит тихо, жестом приглашая выйти на улицу. Небо заволокло серым, так что они накидывают мантии. Коттедж создает уютную атмосферу, и даже могила Добби вдалеке вселяет уверенность, что им есть за что бороться. — Билл, ты… слышал о случаях, когда люди стирали себе память? — Гермиона… — предупреждающе начинает он, заметно серьезнея. — Ты и сама знаешь. Я слышал только о неудачных попытках. Если это кому-то удалось, вряд ли они были в состоянии поделиться. Логично. Она ругает себя за то, что не додумалась сама, но и мысль о том, чтобы стереть воспоминания, пришла к ней спонтанно. Они представляют опасность. Если Волан-де-морт когда-нибудь доберется до нее, это сломает Гарри. — Ты можешь сказать мне, сделать меня Хранителем тайны, — предлагает Билл. Гермиона качает головой. — Не могу. Это… — …ваша миссия, — заканчивает он. — И парни тоже не могут этого сделать. Она виновато поджимает губы. — У вас… есть укромное место? Не рядом с Добби, но может, в отдалении?.. — Несколько холмов, — серьезно отвечает Билл. — Здесь недалеко. Если пойдешь, возьми у Гарри мантию, или я могу сходить с тобой позже. Будь аккуратна, ладно? От его понимания хочется разрыдаться. Прежде, чем Гермиона успевает его поблагодарить, издалека раздается знакомый голос. — До’го’гой? Ты уже разоб’гался с в’гедителями во дво’ге? Я бы хотела отп’гавиться… Флер осекается, выходя к ним. — 'ермиона, ты не заме’гзла? Я как 'аз зава’гила чай в кухне, мы можем… — Дорогая, — приобнимает жену Билл. — Гермиона хочет немного подышать воздухом. Давай ты мне еще раз покажешь, что нужно сделать в первую очередь? Флер тут же переключается на мужчину и начинает щебетать. Гермиону не перестает удивлять, как она преображается в его присутствии — наглая, напористая, но такая женственная и, чего уж, донельзя похожая на Молли в своей заботе о семье. Ей хотелось бы когда-нибудь испытать ту же нежность, понимает она. Почувствовать, что даже ее, резкую, вечно желающую все знать и делать правильно, кто-то может обнять так же крепко и позволить почувствовать себя защищенной. Хрупкой и женственной Гермионой Грейнджер.

***

Сон нисходит на нее невинно. Она не должна чувствовать тепла, но трепет накрывает с головой, когда знакомая грудь прижимается к ее спине. Неуловимо. Знакомо. Так, что ей, не успевшей отвыкнуть от этой близости, хочется еще. Несмотря на маячащее где-то на периферии знание, что он опасен, Гермиона не находит в себе силы сопротивляться. Когда его губы касаются ее шеи, она хочет возмутиться — но не издает ни звука, скованная раскрытой ладонью у рта. Иллюзией запрета, которой становится достаточно. Прикрыв глаза, Гермиона ждет, что последует дальше. Мгла накрывает с головой. В крови плещется азарт, а сердце бьется отчаянно, когда они оказываются лицом к лицу. Его тело уже успело накрыть ее — губы зудят недостаточным поцелуем, а глаза силятся запомнить, понять, прорвать пелену между реальностью и вымыслом. — Мисс Грейнджер, — убийственно нежно, тихо говорит он, даже не сбив дыхание. Издевательство витает в воздухе, но оказывается невысказанным — даже так ей кажется, что это сделано намеренно. К чему слова, если они оба изучили друг друга достаточно для простейшей невербальной коммуникации? — Ты мне не нравишься, — говорит он следом, слишком отрывисто, чтобы счесть это безэмоциональным. Она смотрит на него со сдержанным, скептическим удивлением, и Том двигается, усмехаясь, умело перекрывая ошибку плавными, отрывистыми движениями таза, простреливающими ее удовольствием. — Иногда мне почти кажется, что я завидую твоей твердолобости. Из его уст подобное, пожалуй, можно считать комплиментом. Если бы он был искренним. — Тебе будет скучно без меня, — шепчет он ей в губы, прикрывая глаза и позволяя сделать то же самое. Слишком тепло. Жар в груди соревнуется с приятным тремором в конечностях и напряжением внизу живота, но долг и ответственность всегда были превыше всего. — Мне будет спокойно, — горько, правдиво парирует она, болезненно наслаждаясь созданным ими дуализмом. Том хочет ответить — но вместо этого хмурится и оборачивается, словно кого-то ищет. Образы темнеют: больше она не видит ничего. А потом разочарованно просыпается — только чтобы понять, крестраж уничтожен, и все увиденное было плодом ее собственного разума. Окончательно уставшего воевать не только против мира, но и себя самой.

***

Во время близости они были полупрозрачны, так ей кажется. Оба, как будто на равных — осколок мальчишки, успевшего окончательно разорвать свою душу, да ее тень — обугленные кости не желающих сгибаться принципов. Она была мертва столь же, сколько жив он. При всей несочетаемости принципов и обстоятельств, они были не такими разными. Наверное, это пугало ее больше всего. То, что она правда способна поверить в это. Что логика — великая, неумолимая логика может привести не к правильности, а во тьму. Нет. Она поклялась с ней бороться. И потому, крепче сжав палочку, делает то, что должно. С осколками и с собой — на том самом месте, что подсказал ей Билл. Когда она возвращается к ребятам часом позже, ее руки подрагивают, а в голове зреет план. Все, что осталось от прошлого — лишь подсохшие веки да оставшиеся незамеченными следы от ногтей на ладонях.