Под небом Монтаны

Первое, что он ощутил — не свет, а звук. Не резкий гудок будильника из его прошлой жизни, а далекий, настойчивый крик петуха с соседней фермы. Потом — щебет птиц за окном, целый хор, бесцеремонный и ликующий. И только потом, сквозь тяжелые веки, — полосы бледно-золотого света, пробивающиеся сквозь щели в ставнях и играющие на потолке из грубых сосновых балок. Кастиэль не открыл глаза сразу. Он лежал на спине, втягивая в себя запахи: пыль и воск старого дерева, едва уловимую сырость утра и… что-то еще. Что-то, что витало не в комнате, а в нем самом. Как легкое, теплое облако под грудной костью. Потом память накрыла его с головой, не вспышкой, а медленной, сладкой волной. Вечер. Крыльцо. Стеклянная бутылка пива, конденсат на ладони. И Дин. Дин, который на десять лет моложе, чьи руки были в царапинах и пятнах от краски, но чьи глаза смотрели с такой прямотой и спокойной силой, что у Кастиэля, привыкшего читать скрытые мотивы в каждом взгляде на совещаниях, перехватило дыхание. Разговор ни о чем и обо всем сразу: о том, что было раньше, о том, как слушать тишину. А потом — момент. Не неловкий, а звенящий, будто весь мир затаил дыхание. И движение Дина — не порывистое, не нерешительное, а простое и ясное, как все, что он делал. Наклон. Прикосновение. И сам поцелуй… Кастиэль наконец открыл глаза, уставившись в потолок. На его лице, обычно собранном в строгую, деловую маску, играла неуловимая улыбка. Воспоминание о поцелуе было настолько ярким, что по телу пробежала волна тепла. Это было не похоже ни на что из его прошлого опыта — ни на отточенные игры в дорогих барах, ни на утомительные «взрослые» отношения, построенные на взаимных обязательствах. Это было… настоящее. Непричесанное и оттого бесконечно ценное. Кастиэль чувствовал тревогу, но странно приглушенную. Голос его внутреннего стратега, того самого, что строил карьеру, уже пытался проанализировать риски: «Десять лет разницы. Ты здесь временно (нет, ты ведь купил ранчо, дурак). У него вся жизнь здесь, у тебя — контракты, видеоконференции, Портленд. Что скажут люди в этом городке?» Но тревога тонула в том теплом облаке под грудной костью. Она была как назойливый комар за окном — где-то есть, но не может испортить утренний покой. Впервые за долгие годы его внутренний «управляющий» был отодвинут на второй план кем-то более тихим и мудрым. Он не строил планов. Не просчитывал следующий шаг, как в бизнес-стратегии. Он просто лежал и чувствовал себя живым. Кастиэль потянулся, и его суставы хрустнули — напоминание о вчерашней работе с балками и сегодняшних тридцати двух годах. Но это был хороший хруст. Честный. Он встал, босыми ногами ступил на прохладный пол и подошел к окну. Распахнул ставни. Перед ним открылась улица, окутанная утренним туманом, розовеющая на восходе. Воздух был холодным и пьянящим. — Доброе утро, — сказал он этому дню, этому месту, и тому теплому, смутному образу, который теперь жил в его памяти. Впервые за долгое время у него не было списка дел на утро в голове. Был только тихий, светлый шум ожидания. И он улыбнулся, широко и по-дурацки, совсем один в своей еще не обжитой спальне, чувствуя себя не успешным беглецом из большого города, а просто человеком, которому удивительно повезло встретить рассвет именно здесь. И именно сейчас.

***

Лучи солнца, еще не жаркие, а лишь золотистые и навязчивые, пробились сквозь щель в потертых шторах и упали прямо на лицо Дину. Он зажмурился, но не от света, а от внезапного, острого воспоминания, которое нахлынуло на него, как только сознание вернулось из мира снов. Вечер. Запах пыли и полыни. Пустынная улица. И он… Кас. Его губы. Его руку, твердую и уверенную, на его шее. Вкус его поцелуя — смесь пива, чего-то неуловимого, городского, и чистой, дикой радости, от которой тогда перехватило дыхание, а сейчас свело живот в тугой, тревожный узел. Дин открыл глаза и уставился в потолок, в трещину, которая тянулась от угла к светильнику. Знакомая, родная трещина. Знакомый запах старого дома — пыль, затхлость, сладковатый перегар, доносящийся из-за двери спальни отца. Обычное утро. Но все было иным. Мир перевернулся за одну ночь. Он лежал, прислушиваясь к тишине, нарушаемой только храпом отца и гулом холодильника на кухне. Его мысли метались, как пойманная в сарае птица. На его губах все еще горело ощущение поцелуя. Физически — нет, конечно. Но где-то внутри, в самой глубине, — да. Он чувствовал это прикосновение на каждой клетке кожи, будто его окунули в теплое, искрящееся сияние, а теперь вынули обратно в серый, холодный рассвет. Было чувство нереальности. Это правда было? Он, Дин Винчестер, парень из Уест—Хевена, который дальше штата никуда не выезжал, целовался с мужчиной из Портленда? С мужчиной, у которого, наверное, квартира с видом на весь город, с костюмами, которые стоят больше, чем весь этот домишко, с уверенностью, которая чувствуется за версту. Восторг и трепет. Он вспоминал каждый миг. Как Кастиэль слушал, не перебивая, его простые истории о природе и глупых проделках в школе. Как его глаза, такие внимательные и умные, не отпускали его. Кастиэль видел «его». Не просто парня из автосервиса, сына пьяницы, а его самого. И это было самым головокружительным чувством за всю его жизнь. А потом реальность накрывала, как ледяная волна. Отец. Боже, что будет, если отец узнает? Или кто-то из города увидел? Сплетни разносятся быстрее, чем пыльная буря. Его жизнь, и без того сложная, превратится в ад. Его назовут позором семьи. А Сэм? Его младший брат, умный, перспективный, который должен вырваться отсюда… На него тоже ляжет эта тень. Дин сжал кулаки под одеялом. Он не мог позволить этому случиться. Он был опорой, старшим. Он должен был быть сильным, нормальным. Дин мысленно окинул взглядом свою жизнь: заляпанный маслом гараж, вечный запах бензина, счетчики, которые едва-едва удается оплачивать, усталость в костях к концу дня, безнадежность в глазах отца. А потом — Кастиэль. Успех. Свобода. Возможности. Мир, о котором Дин мог только читать в журналах в парикмахерской. «Что я могу ему предложить?» — этот вопрос жёг изнутри. Вечер на крыльце? Поход к заросшему пруду? Разговоры о том, как чинить карбюратор? И тут же, поверх всех этих чувств, наваливалась тяжелая, привычная плита ответственности. Деньги на учебу Сэма. Нужно было доделать трактор у Бобби, поменять масло у шерифа, докрасить забор. Реальность не ждала. У нее не было времени на поцелуи под звездами. У нее были счета, ржавые болты и брат, чье будущее зависело от его рабочих рук. Что делать с этими чувствами? Это был самый страшный вопрос. Сердце рвалось наружу, кричало: «Беги к нему! Найди его! Еще раз почувствуй это!» Разум, закаленный годами борьбы, сурово отвечал: «Спрячь. Забудь. Это не для тебя. Твоя дорога — здесь, в этом городе, в этом гараже. Твоя задача — вытащить Сэмми. Все остальное — роскошь, которую ты не можешь себе позволить.» Дин сел на кровати, потер лицо ладонями. Он чувствовал себя разорванным надвое. Одну половину манил ослепительный, невозможный свет. Другую тянула вниз привычная, серая тяжесть. Он знал одно наверняка: сегодня в гараже он будет не здесь. Его руки будут крутить гайки, а мысли будут там, у старого дома. А еще он знал, что, как бы ни было страшно, он не сможет просто сделать вид, что ничего не было. Это чувство было слишком огромным, слишком настоящим. Оно было первым по-настоящему «его» в этой жизни, которая до сих пор принадлежала долгам и обстоятельствам. Значит, нужно было найти в себе смелость. Не для того, чтобы бросить все и уехать, а для того, чтобы… поговорить. Просто посмотреть Кастиэлю в глаза при дневном свете и понять: это было начало чего-то или прощальный подарок судьбы? Дин встал, и старые половицы скрипнули под его ногами. Он подошел к окну, отдернул штору. Город просыпался. Обычный мир. Но в этом мире теперь жил секрет. Жаркий, пугающий и прекрасный секрет, который грел его изнутри, несмотря на всю тревогу. Он глубоко вздохнул. Сегодня будет тяжелый день.