Под небом Монтаны

Вечер в автомастерской был густой, как отработанное масло, и пахший бензином, металлом и пылью. Солнце, садясь за горный хребет, пробивалось сквозь запыленные окна длинными, косыми лучами, в которых танцевали мириады пылинок. Дин вошел не как обычно — устало волоча ноги, с лицом, измазанным в солидоле. Он влетел в бокс, и казалось, от него самого исходит легкое, сбившееся с ритма сияние. Он не просто шел — он почти подпрыгивал на ходу, снял кепку и швырнул ее на верстак, где та сбила стопку старых фильтров. Его улыбка была непривычно широкой, бесхитростной, освещавшей все угрюмое пространство гаража. После первого разговора с приезжим, он понял, что мужчина не считает горожан деревенщиной и сможет вписаться в жизнь города, нужно будет только немного подтолкнуть его в нужном направлении. Сэмюэль, его младший брат, лежал под поднятым капотом «Шеви» и что-то ковырял гаечным ключом. Он услышал необычный звук шагов и выкатился из-под машины, опершись на локоть. Увидев лицо Дина, он замер, прищурился. — Что с тобой? — спросил Сэм, вытирая руку о уже грязные штаны. — Нашел, что ли, клад в бензобаке у старого Форда? Или тебе на заправке дали кофе с радугой вместо сахара? Дин рассмеялся, звук был громким и немного смущенным. Он схватил тряпку, стал вытирать руки, но движения были порывистыми, неточными. — Да нет, клад… — он махнул рукой, но глаза его блестели, как отполированные фары. — Встретил одного. В городе. Купил ранчо «Спокойный ручей», на сколько я понял. — О, этот чувак в дорогом костюме? — Сэм скривился. — Все о нем болтают. Миллионер из города, купил развалину. — Не миллионер, — быстро поправил Дин, и в его голосе прозвучала неожиданная защитная нотка. — Хотя… Не важно. Он… — парень замолчал, словно подбирая слова, которые не разлетятся, как пух. — Он хочет не снести, а восстановить. Дом, сараи.   Он говорил, и слова лились из него легко, будто он долго носил их в себе, и вот наконец прорвало плотину. Сэм слушал, постепенно переставая улыбаться, смотрел на лицо брата. На то, как разгладились обычно нахмуренные брови, как оживились глаза, которые за последние годы привыкли смотреть либо под капот, либо в землю. Он видел, как пальцы Дина, грубые и в ссадинах, двигались в воздухе с непривычной нежностью, описывая силуэт мужчины. И Сэму стало понятно. Не головой, а чем-то глубже, в груди. Это было не про ранчо. Или не только про ранчо. — Он, значит, тебе понравился, этот приезжий? — спросил Сэм тихо, беззлобно, но прямо. Дин запнулся. Сияние на его лице не погасло, но в нем появилась трещина — смущение, удивление, что его так легко прочитали. — Он… нормальный мужик. Не зазнайка. Говорит умно, но не заумно. Спрашивает, понимаешь? В этот момент из темного проема, ведущего в жилую часть, донесся скрип половицы. И затем — тяжелое, шаркающее шатание. На пороге возник их отец, Джон Винчестер. Он стоял, пошатываясь, опираясь о косяк. Лицо его было красно-багровым, глаза мутными, но в них тлела знакомая, едкая искра. От него пахло дешевым виски и старой злобой. — Кто… понравился? — прохрипел он, слова сползали с языка вязко и невнятно. — Кто это у нас тут… нравится? Дин замер. Весь его свет, вся та радость, что освещала гараж, будто наткнулась на черную, поглощающую дыру. Он выпрямился, лицо стало осторожным, закрытым. — Никто, отец. Дело говорим. — Я слышал! — Джон оттолкнулся от косяка и сделал несколько неуверенных шагов внутрь. Его голос набрал громкости, превращаясь в пьяный рев. — Слышал, как ты тут расписываешь, сияешь! Про какого-то щеголя приезжего! Который нашу землю скупил! На наши же деньги! — Он не скупал, он одну развалину купил, – попытался вставить слово Дин, но голос его потерял всю свою предыдущую уверенность. — Молчать! — Отец взревел, ударив кулаком по крылу старого трактора. Звонкий лязг металла оглушительно прокатился по гаражу. — Ты знаешь, что он такое? Червь! Червяк городской! Приперся сюда, где ему не место! Смотрит на нас свысока! А ты что? Ты готов лизать ему ботинки за то, что он на тебя внимания грошового уделил? Заплатил тебе комплиментиком? Каждое слово было как плевок в лицо. Дин стоял, сжав кулаки, и сияние в его глазах гасло, замещаясь сначала болью, потом стыдом, а потом — привычной, глухой яростью. Сэм видел, как по спине брата пробежала судорога. — Он просто нормальный человек! — выкрикнул Дин, но в его крике слышалась сталь, какая обычно проявлялась при деловых разговорах. — Нормальный?! — Джон закатился истерическим, хриплым смехом. — Да он тебя, дурака, на крючок ловит! Поманит, поиграет с тобой в дружбу, а потом плюнет и уедет к себе в стеклянную коробку! А ты тут останешься! На посмешище всему городу! Позор! Слышишь? Позор семьи!   Он орал, брызгая слюной, его пьяное тело колыхалось на месте. Он выкрикивал старые обиды, смешивая их с новой, удушающей ревностью и страхом перед всем чужим. Он кричал о предательстве, о слабости, о том, что сын его — «нюни распустил на мужика, пидор несчастный» Дин больше не отвечал. Он просто стоял, опустив голову. А потом медленно, будто каждое движение давалось с огромным усилием, повернулся, поднял с пола свою грязную кепку и, не глядя ни на отца, ни на брата, пошел к выходу во двор. Дверь захлопнулась за ним негромко, но окончательно.   В гараже воцарилась тишина, густая и тягостная, нарушаемая только тяжелым, сопящим дыханием Джона. Он, выдохшись, опустился на старое автомобильный сиденье, бормоча что-то себе под нос.   Сэм остался сидеть на холодном бетонном полу. Он смотрел на место, где только что сиял его брат. Теперь там была только пыль, да луч заходящего солнца, в котором кружились все те же бесконечные пылинки. А где-то снаружи, в наступающих сумерках, медленно гасло одно редкое, хрупкое счастье.