Пепел со вкусом бетона.

Поезд замедлял ход, и Феликс впервые за три часа поднял голову от окна. За стеклом проплывал Сеул — не тот, что с открыток, а настоящий, живой, грязноватый и шумный. Серые многоэтажки сменялись рекламными щитами, те — гаражами и пустырями, пустыри — бесконечными спальными районами. Город, который должен был стать его домом на два года. Или сломать его. Феликс пока не знал, что выбрал на самом деле — учёбу или самоуничтожение. Он сидел у окна с самого отправления из Пусана. Плечом к плечу с незнакомым стариком, который всю дорогу читал газету и периодически косился на Феликса. Тот не обращал внимания. Три часа он почти не двигался, только смотрел, как за окном исчезает знакомое побережье, сменяясь чужим, холодным пейзажем. В ушах играла музыка — та самая, которую Сихо поставил в плейлист за день до смерти. Феликс слушал её на репите уже полгода. Он знал каждый звук, каждый переход, каждое дыхание между нотами. Иногда ему казалось, что брат говорил с ним через эту музыку. Иногда — что это просто шум, который мешает думать. Он провёл ладонью по стеклу. Холодное. Как всё внутри. Телефон завибрировал. Мама: «Доехал?» Феликс посмотрел на экран и задержал дыхание. Каждый раз, когда он видел её имя, перед глазами вставало другое — имя брата. Сихо. Тот же почерк в сообщениях. Та же интонация в голосе, когда она звонила. Та же привычка писать без запятых. Он ответил через силу: «Почти». Три буквы. Минимум. Потому что если бы он написал больше — она бы поняла, что с ним что-то не так. А он не хотел, чтобы она знала. Она и так потеряла одного сына. Феликс убрал телефон в карман и снова уставился в окно. Мама не знала, зачем он на самом деле едет в Сеул. Мама думала, он хочет танцевать. Она плакала, когда он получил письмо о зачислении. «Сихо был бы так рад», — сказала она тогда, вытирая слёзы уголком фартука. Феликс не ответил. Потому что он не думал о танцах. Он думал о том, что Сихо упал с лестницы в ночь после выпускного. «Несчастный случай», — сказали тогда в полиции. «Оступился. Темно. Ступенька. Черепно-мозговая». Слова, которые ничего не объясняют. Слова, которые должны были закрыть тему. Феликс не поверил. Не потому, что у него были доказательства. Не потому, что он что-то знал. А потому, что Сихо звонил ему за час до смерти и сказал: «Если со мной что-то случится, не верь им». А потом бросил трубку. Феликс перезванивал. Двадцать семь раз. Сначала гудки. Долгие, монотонные. Потом тишина. Потом голос полицейского, когда мама набрала номер, потому что у Феликса тряслись руки и он не мог попасть по кнопкам. Он помнил этот голос до сих пор. Бесцветный, уставший, будто он говорил это сотни раз. — Ваш брат?.. Соболезную. Феликс не плакал тогда. Сидел на полу в своей комнате в Пусане, сжимал телефон и смотрел на стену. Чанбин, его лучший друг, сидел рядом и молчал. Через час Чанбин сказал: «Хочешь, побуду с тобой?» Феликс покачал головой. Чанбин остался. Они просидели до утра. Теперь Чанбин остался в Пусане, а Феликс ехал в Сеул — один, с чемоданом, в котором лежали вещи брата. Он закрыл глаза. Поезд качнуло. Старик рядом зашуршал газетой. — Останавливаемся, — объявил голос из динамика. — Станция Сеул. Феликс встал. Ноги затекли, спина болела. Он потянулся, хрустнув шеей, и начал собирать вещи. Рюкзак с ноутбуком и документами. Спортивная сумка с формой, кроссовками, полотенцем. Большой чёрный чемодан — тот самый, который мама заставила взять. «Там вещи Сихо. Не пропадать же добру». Феликс не открывал его ни разу. Не мог. Не хотел. Знал, что внутри — память, которая убьёт его, если он посмотрит на неё в упор. Он взял ручку чемодана, перекинул лямку рюкзака через плечо, сумку — на другое. Выйти из вагона было тяжело. Не физически. Морально. Каждый шаг приближал его к чему-то, что он одновременно жаждал и боялся найти.

***

Вокзал встретил его стеной шума. Люди бежали в разные стороны, как муравьи, которых разворошили палкой. Кто с цветами, кто с детьми, кто с огромными сумками, такими же, как у него. Женщина с коляской едва не сбила его с ног. Парень в костюме что-то кричал в телефон, пробираясь сквозь толпу. Пахло кофе, выпечкой, чужими духами и потом. Феликс остановился у выхода, пропуская очередную волну пассажиров, и достал телефон. Пальцы скользили по экрану — он вспотел, хотя на улице было не жарко. Мама: «Передай привет Чану». Чан — друг семьи, но Феликс по каким то причинам не шибко его запомнил. Он учился здесь же двумя годами раньше, на факультете музыки и продюсирования. Познакомился с Сихо на первом курсе, они вместе делали постановку. Чан часто приезжал к ним в Пусан на каникулы. Спал на диване в гостиной, ел мамины блины, спорил с Сихо о музыке до двух ночи. Когда Сихо не стало, Чан позвонил маме и сказал: «Если Феликс захочет поступить, я помогу. Присмотрю за ним». Мама тогда долго молчала в трубку. Потом сказала: «Спасибо». Феликс не хотел помощи. Не хотел, чтобы за ним «присматривали». Но Чан был единственным, кто не говорил «мне жаль». И это делало его терпимым. Феликс открыл чат с академией. Последнее сообщение: «Заселение в общежитие с 14:00. Ваша комната — 307. Сосед — Бан Чан. Студенческое общежитие находится в пяти минутах от главного корпуса. Карта приложена». Он увеличил карту. Дорога выглядела простой: через парк, мимо старого корпуса, потом налево. Пять минут, если быстро. Десять — если не торопиться. Он решил идти пешком. Автобус — это толпа, духота, чужие плечи. А ему нужен был воздух. Феликс вышел на улицу и зажмурился от солнца. Сентябрь в Сеуле был тёплым, почти ласковым, но ветер дул с непривычной стороны — резкий, сухой, без морской соли. Феликс вдохнул и почувствовал, как внутри что-то сжалось. Он поднял воротник ветровки и покатил чемодан вперёд.

***

Улицы были широкими, чужими, набитыми машинами и людьми. Феликс шёл медленно, не торопясь. Чемодан подпрыгивал на неровностях асфальта. Колесо застряло в трещине — он дёрнул, вытащил, поехал дальше. Прохожие обходили его — кто с раздражением, кто с равнодушием. Никто не смотрел в глаза. Никто не спрашивал, всё ли в порядке. Это было хорошо. Ему никто не нужен. На перекрёстке он остановился, дожидаясь зелёного света. Рядом встала девушка с собачкой — крошечным пуделем, который тявкал на колёса чемодана. Феликс сделал шаг в сторону. Девушка извинилась. Феликс кивнул. Свет загорелся. Толпа пошла. Феликс заметил, что начал кусать губу — привычка, которая появилась после смерти Сихо. Он не замечал этого, пока не чувствовал вкус крови. Сейчас — заметил. Прекратил. Он достал из кармана пачку сигарет. «Marlboro», красные. Те же, что курил Сихо. Феликс начал курить через месяц после похорон. Первая сигарета была отвратительной — горькой, обжигающей, вызывающей кашель. Но в этой горечи было что-то правильное. Что-то, что напоминало: мир не обязан быть добрым. Он закурил, оглядываясь по сторонам. Полицейских не было. Повезло. Затянулся, выпустил дым в серое небо. Перед глазами снова встал брат. Сихо был старше на четыре года. Всегда — лучший. В школе — отличник. В танцах — гений. В жизни — тот, кого все любили. Феликс привык быть «младшим братом Сихо». Это не обижало. Это успокаивало. Рядом с Сихо можно было не думать. Не решать. Просто быть. Однажды, когда Феликсу было тринадцать, а Сихо — семнадцать, они сидели на крыше дома в Пусане. Сихо курил, Феликс пил колу. Внизу шумел город, сверху — было тихо. Сихо сказал: «Ты никогда не будешь мной. И это хорошо». Феликс тогда не понял. Спросил: «Почему?» Сихо усмехнулся, выпустил дым. «Потому что я — долбаный псих. А ты — нормальный. Не становись мной». Феликс не стал. Не успел. Он докурил, потушил сигарету о подошву кроссовка, выбросил в урну. Чемодан снова застучал по асфальту.

***

Академия «Элизиум» оказалась именно такой, как на сайте: стекло, бетон, зелень. Высокое здание с огромными панорамными окнами, отражающими серое небо. Внутри — запах нового линолеума, чистящих средств и чужого счастья. Феликс ненавидел этот запах. Сихо тоже его ненавидел. «Как в больнице», — говорил он. Феликс тогда смеялся. Теперь ему было не до смеха. Он толкнул стеклянную дверь. Внутри было прохладно — кондиционеры работали на полную. Эхо шагов разносилось по пустому холлу. На стене — большая эмблема академии: птица, расправляющая крылья. Под ней — девиз: «Искусство не терпит тишины». Феликс прошёл к стойке администрации. Там сидела женщина лет сорока, с идеальной укладкой, белой блузкой и уставшими глазами. Она даже не подняла головы, когда он подошёл. — Здравствуйте, — сказал Феликс. Женщина медленно подняла глаза. — Документы. Он достал паспорт, письмо о зачислении, квитанцию об оплате. Женщина взяла бумаги, проверила, что-то застучала по клавиатуре. Молчала. Феликс ждал. Наконец она кивнула, достала пластиковую карту. — Студенческий. Комната 307, этаж третий. Заселение до семи вечера. Студенческое общежитие находится на территории кампуса, за парком. Не потеряетесь. — Спасибо, — сказал Феликс. Женщина снова уткнулась в монитор. Феликс вышел на улицу. На ступеньках сидели двое парней. Один — высокий, с длинными тёмными волосами, собранными в небрежный хвост. Серебро в ухе. Свободная чёрная футболка, джинсы с дырками на коленях. Он курил, болтая ногой и что-то рассказывая. Второй — пониже, с острыми чертами лица и кошачьими глазами. Тёмные волосы падали на лоб, закрывая бровь. Опирался спиной на перила, руки в карманах. Смотрел вдаль, не слушая длинноволосого. Они не обратили на Феликса внимания, пока он не остановился рядом. — Вы в общежитие? — спросил он. Длинноволосый повернулся. — А ты кто? — Первокурсник. Ли Феликс. Кошачеглазый скользнул по нему взглядом — холодным, цепким. — Танцы? — спросил он. — Да. — Чан тебя уже ждёт, — сказал кошачеглазый. — Ты знаешь Чана? — Все знают Чана, — усмехнулся длинноволосый. — Староста этажа. Живёт в 307. — Это ко мне, — сказал Феликс. — Повезло, — кошачеглазый затушил сигарету о перила. — Чан нормальный. Не как некоторые. Он бросил окурок в урну и поднялся. — Пошли, поможем с вещами. — Не надо, — сказал Феликс. — Надо, — отрезал кошачеглазый и взялся за ручку чемодана. Феликс хотел возразить, но передумал. Чемодан был тяжёлым, а дорога — неблизкой. И ему вдруг стало всё равно. — Ли Минхо, — представился кошачеглазый. — Хан Джисон, — добавил длинноволосый, улыбнувшись. — Лучший друг этого ворчуна. Терпеть его — моя работа. Минхо закатил глаза, но ничего не сказал. — Ты откуда? — спросил Джисон, шагая рядом. — Из Пусана. — О, южанин! У нас тут все с севера. Будешь экзотикой. — Экзотикой? — переспросил Феликс. — Ну, редкость. У нас тут корейцы как корейцы. А ты... — Джисон оглядел его с ног до головы. — Ты какой-то другой. — Джисон, — сказал Минхо предостерегающе. — Я просто, — пожал плечами Джисон. — Отвали, — сказал Минхо. Джисон обиженно надул губы, но замолчал. Через десять секунд заговорил снова.

***

Общежитие стояло в глубине кампуса, за старым парком. Пятиэтажное здание из красного кирпича, с облупившейся краской на дверях и подъездах. Не новое, но ухоженное. У входа — урна, полная окурков, и скамейка, на которой кто-то красным маркером написал: «Танцуй, пока живой». Феликс остановился, прочитал. Джисон заметил его взгляд. — Давно висит. Кто-то из старших. Ещё до нас. — Круто, — сказал Феликс. — Херово, — поправил Минхо. — Слишком пафосно. Они вошли внутрь. Коридор пах дешёвым стиральным порошком и потом. Стёкла на окнах мыли редко — на подоконниках лежала пыль. По стенам — объявления: «Не шуметь после 23:00», «Не курить в комнатах», «Уважай соседей». Одно было сорвано и висело на одном скотче. — Третий этаж, — сказал Минхо. Лифта не было. Феликс вздохнул и начал подъём. Чемодан гремел по ступенькам. Джисон шёл первым, насвистывая что-то весёлое. Минхо замыкал шествие, неся спортивную сумку Феликса на плече. — Тяжёлая? — спросил Феликс, оглянувшись. — Нет, — ответил Минхо. — У меня дома больше. На третьем этаже коридор был таким же длинным и пыльным. Лампы дневного света мерцали, создавая ощущение дешёвого хоррора. Двери были закрыты, но из-за некоторых слышалась музыка — от классики до тяжёлого рока. Комната 307 была в конце коридора. Дверь открыта. Феликс вошёл первым. Две кровати, застеленные одинаковыми серыми покрывалами. Два письменных стола — на одном ноутбук, наушники, стопка нот, на втором — пусто. Два шкафа — один закрыт, второй открыт, внутри пустые вешалки. На подоконнике — фикус в горшке, на стене — постер с группой, которую Феликс не знал. На кровати у окна сидел парень. Широкоплечий, с добрым лицом и уставшими глазами. В растянутой серой футболке и спортивных штанах. Он читал книгу, но когда Феликс вошёл, отложил её в сторону и встал. — Бан Чан, — сказал он, протягивая руку. — Сосед. — Ли Феликс, — ответил Феликс. Рукопожатие было крепким, но не грубым. Рука — тёплой, сухой, с мозолями на пальцах. Рабочая рука. Человека, который привык что-то делать. — Ты первый курс? — спросил Чан. — Да. — Танцы? — Да. — Хорошо, — Чан кивнул, отпуская его руку. — Я помогаю на первое время. Если вопросы — спрашивай. Если проблемы — тоже. Если просто страшно — тоже. Феликс сжал челюсть. Ему не было страшно. Но он промолчал. Минхо поставил сумку у стены, чемодан — рядом. — Спасибо, — сказал Феликс. — Не за что, — ответил Минхо. — Мы в 308. Если что — стучи. — А мы не стучим, — добавил Джисон. — Мы врываемся. Учти. Они вышли. Феликс остался один с Чаном. Чан закрыл дверь, подошёл к окну, приоткрыл форточку. — Курить хочешь? — спросил он. — Откуда ты знаешь? — Пахнет. И руки жёлтые. И нервы ни к чёрту. — Чан повернулся. — Я тоже курю. Но здесь нельзя. Поэтому будем выходить на лестницу. Феликс кивнул. Чан сел на свою кровать, похлопал по покрывалу. — Садись. Поговорим. Феликс сел напротив, на свою.

***

— Я знал твоего брата, — сказал Чан. Феликс замер. Сердце пропустило удар, потом забилось чаще. — Что? — Сихо. Мы не были близкими друзьями, но учились вместе. На первом курсе делали совместную постановку. Он был... Чан запнулся, подбирая слово. — Он был талантлив, — сказал Чан. — Не просто «хороший танцор». Он был гениальным. Заражал всех вокруг своей энергией. Феликс смотрел на него, не отрываясь. Обычные слова. Он слышал их сотни раз за последние полгода — от родственников, друзей, учителей. Но в голосе Чана не было фальши. Только усталость и сожаление. — Мне жаль, — сказал Чан. — Спасибо, — ответил Феликс. Они помолчали. В коридоре кто-то громко засмеялся, хлопнула дверь. Шум приглушился, но не исчез полностью. — Ты поэтому здесь? — спросил Чан. — В смысле? — Ты приехал учиться? Или ты приехал искать правду? Феликс сжал край покрывала. — А есть разница? — Есть, — сказал Чан. — Если ты приехал учиться — я помогу с расписанием, курсами, преподавателями. Если ты приехал копать — я помогу держаться на плаву, когда найдёшь то, что ищешь. Феликс молчал. — Не отвечай сейчас, — сказал Чан. — Думаю, ты сам поймёшь. Он встал, подошёл к окну, посмотрел на улицу. — Я здесь, если захочешь поговорить. Или просто помолчать. — Он помедлил. — И я здесь, если захочешь узнать, что с ним случилось. Потому что ты не первый, кто ищет правду. Феликс почувствовал, как внутри похолодело. — Что ты имеешь в виду? — Ничего, — Чан покачал головой. — Не сегодня. Сегодня — просто заселяйся. Завтра будет завтра. Он вышел из комнаты, оставив Феликса одного.

***

Феликс сидел на кровати, сжимая край покрывала. В комнате было тихо. Только фикус на подоконнике шелестел листьями от сквозняка. Феликс смотрел на него и думал о брате. Сихо тоже держал цветы. В его комнате в Пусане до сих пор стоял кактус, который никто не поливал. Мама боялась к нему подходить. Феликс встал, подошёл к чемодану. Постоял, глядя на чёрный пластик. Потом опустился на корточки, расстегнул молнию. Верхний слой — джинсы, футболки, толстовка. Всё сложено аккуратно, но небрежно — мама старалась, но руки дрожали. Феликс убрал одежду. Под ней — папка с бумагами. Он достал её, сел на пол, прислонился спиной к кровати. Открыл. Фотографии. Сихо в академии, Сихо на сцене, Сихо с друзьями. На одной — он обнимает Чана, оба смеются. На другой — стоит рядом с высоким парнем с длинными волосами. Он вгляделся в лицо. На фото бы лучший друг Сихо, Феликс не помнил, не или не знал его имени, но брат говорил о нем, и показывал фотки. Он смотрел на Сихо не как на друга. Как на что-то большее. Феликс перевернул фотографию. На обороте — почерк Сихо: «С Хёнджином после конкурса. Лучший день». Феликс сжал фото в руке. Дальше в папке — зачётная книжка, письмо о зачислении, старый пропуск. И в самом низу — тетрадь в чёрной обложке. Феликс не помнил, чтобы Сихо вёл дневник. Но это был он. Он открыл первую страницу. Почерк брата — быстрый, нервный, с наклоном вправо. «Элизиум» — место, где искусство продаётся. Я думал, я пришёл танцевать. Оказалось, я пришёл смотреть, как продают души. Феликс перевернул страницу. Джувон снова смотрит. Не отрываясь. Я делаю вид, что не замечаю. Но он видит меня везде. В столовой, в коридоре, в душе. Я больше не уверен, что это паранойя. Феликс закрыл тетрадь. Сердце колотилось. Он не мог читать дальше сейчас. Слишком много. Слишком быстро. Он убрал всё обратно в чемодан, застегнул молнию.

***

Вечером Феликс вышел в коридор — курить. Чан уже лёг, но не спал — листал что-то на телефоне. Увидел, что Феликс встаёт, кивнул, ничего не сказал. Молчаливое разрешение. Или молчаливое «не мешай, но и не лезь». Феликс натянул толстовку поверх футболки — в коридоре было прохладно, сквозняки гуляли от лестницы — и вышел за дверь. Коридор третьего этажа выглядел пустым и неуютным при тусклом ночном освещении. Лампы горели через одну, создавая полосы света и тени на линолеуме. Где-то внизу хлопнула дверь, кто-то засмеялся — далеко, не здесь. Феликс прошёл к лестнице. Ступеньки были бетонными, краска местами облупилась. Перила холодные, липкие от старой краски. Он поднялся на полпролёта — хотел найти место, где можно стоять и курить, не привлекая внимания. На первом этаже слишком открыто. На втором — курили другие, он слышал голоса. А здесь, между вторым и третьим, было тихо. Почти. Он уже хотел достать сигарету, когда заметил фигуру у окна. Кто-то стоял спиной к нему, прислонившись плечом к стене, и смотрел в темноту за стеклом. Окно было приоткрыто — насколько позволяла заклинившая рама, — и ночной ветер шевелил длинные волосы незнакомца. Феликс остановился. — Простите, — сказал он. — Я не знал, что здесь кто-то есть. Человек не обернулся. — Теперь знаешь, — ответил спокойно, почти равнодушно. Голос низкий, чуть хрипловатый. — Я могу уйти, — сказал Феликс, хотя уходить не хотел. Место было удобным — окно, сквозняк, далеко от других. — Можешь остаться, — ответил незнакомец. — Место общее. Феликс колебался. Секунду. Потом подошёл ближе, встал к другому углу окна, чтобы не мешать, но иметь свой обзор. Только тогда он увидел лицо. Острые скулы, тонкие губы, глаза — тёмные, глубокие, с каким-то странным блеском, который Феликс не мог объяснить. Волосы длинные, собраны в низкий хвост, несколько прядей выбились и падали на лоб. Одежда простая: чёрная футболка, потёртые джинсы, старые кроссовки. Незнакомец выглядел так, будто ему было всё равно — стоит здесь кто-то или нет, смотрит на него или нет. Он просто смотрел в окно, держал в пальцах дымящуюся сигарету и думал о чём-то своём. Феликс достал свою. Прикурил. Затянулся. Молчание затянулось. — Первый раз здесь? — спросил незнакомец, не глядя на него. — Да, — ответил Феликс. — Только сегодня заселился. — Третий этаж? — Третий. — С Чаном? — Да, — Феликс удивился. — Откуда ты знаешь? — Чан единственный на третьем, кто живёт не один, — сказал незнакомец спокойно, будто объяснял очевидную вещь. — Остальные предпочитают одиночество или уже нашли соседей раньше. — Понятно, — Феликс не знал, что ещё сказать. Незнакомец наконец повернул голову и посмотрел на него — впервые прямо, в упор. И замер. Секунду. Две. Три. Его лицо не изменилось, но что-то в глазах… Словно он увидел не нового студента, а призрака. Кого-то, кого здесь не должно было быть. — Что? — спросил Феликс, чувствуя, как по спине пробежал холодок. Незнакомец отвернулся. — Ничего, — сказал он. И добавил после паузы: — Как фамилия? — Ли. — А имя? — Феликс. Незнакомец выпустил дым, качнул головой — то ли кивок, то ли жест удивления. — Хёнджин, — сказал он. — Что? — Меня зовут Хёнджин. Если ты будешь здесь жить, нам придётся пересекаться. — Ли Феликс, — повторил он, хотя Хёнджин уже знал. — Я понял, — сказал Хёнджин. Он докурил, затушил сигарету о подоконник — не задушил, просто прижал, пока она не погасла сама. Окурок положил в карман джинсов. Не бросил на пол. — Спокойной ночи, Феликс, — сказал он и пошёл к лестнице. Феликс остался стоять. Он смотрел вслед чёрной футболке, пока та не скрылась за поворотом. Что-то в этом человеке было не так. Что-то, что заставило его замереть, когда он увидел лицо Феликса. Не удивление. Не страх. Что-то другое. Знание? Узнавание? Феликс докурил, выбросил окурок в принесённую с собой банку из-под газировки — курить нельзя, насорять тем более — и пошёл обратно в комнату.

***

Ночью он не спал. Лежал на спине, смотрел в потолок, слушал, как Чан дышит во сне. Ровно, спокойно. Не то что у него. Феликс думал о Сихо. О том, как они спорили о музыке. О том, как Сихо учил его делать «баттерфляй» в брейк-дансе. О том, как он смеялся, когда Феликс падал на пол. Телефон завибрировал. Мама: «Устроился?» Феликс: «Да. Всё хорошо». Он не врал. Пока. Он закрыл глаза. В голове крутились слова Хёнджина: «Тебе здесь не рады». Ему и не нужно, чтобы рады. Ему нужно было одно. Правда.