Вафли

Ночь стояла в глазах, как навязчивое, прилипчивое давление, вместе с давящей стеной, вместе с тяжелевшими с каждой пробитой минутой мыслями. Ром, ты собираешься возвращаться? Рома, словно с припухшим, неповоротливым языком и такими же припухшими губами, лежал, строя внутри себя слишком шаткую конструкцию, — она не выдерживала ни аргументов, ни случившегося. Случившегося — как будто это катастрофа, случай, после которого жизнь не встает на места. В сущности — лишь поцелуй за затемненной кулисой школьного актового зала, который у Ромы отнял все смыслы. Без раздумий. Без понимания. Без просчета. Слишком сухой рот, никакого сопротивления, блеск сразу прикрывшихся глаз, линия… Рома, все-таки, проснулся, иссушенный безумным, почти нервным отказом. Рома не знал ошибок никаких, кроме учебных, но это была первая такая: ошибка. Ошибка запнувшегося о внешний шум (состоявший из ирацционального соединения с привычками Петрова) желания быть, и видеть, и дышать в прежнем темпе. Отмотать все до первого надреза на куртке, ощутить собственную силу, дожать. Руки механически собрали все в рюкзак, растянули завтрак на опоздание на первый урок. Рома слишком топорно прошел за полинину парту. Полина очертила его внимательным взглядом, словно читала учебник по геометрии. — Неужели настолько праздник не понравился? Или дома что-то? — из ее голоса лилось беспокойство вперемешку с каким-то слишком личным пониманием ситуации. Нет, ничего она знать не могла. Хотя, распад банды — виден, одиночество тоже, едкость отношений с Петровым. — Контра сегодня? — Рома развернул к себе учебник, как бы устраняя интерес Полины. — Лилии Павловны не будет, так что нет, — Полина сгустила брови, но ничего больше не спросила. На замену к уроку никто не пришел, и оставалось сидеть, высиживать. Рома трепал левый кроссовок, доживавший последний день. Не вслушиваться в ежевичный запах. Полина вдруг обернулась назад и приняла в руки записку. — Вообще-то, это тебе, — она положила ее рядом, сейчас никак не разряжая привычным образом настроение. Кусочек бумажки, угловато свернутый в несколько раз.

«Так вот что такое Тошнота, значит, она и есть эта бьющая в глаза очевидность?»

Почерк — сразу нарисовал в голове Ромы и дневник, и слово, оставленное тогда в тетради по математике, и образ хозяина, хотя знать, — что это от Антона, — значило знать наперед, еще до того, как листок попал к нему в руки. Доморощенные загадки, цитаты невесть откуда и это вложение — доверие, что Рому это надоумит. Тошнота — это перераспределение ролей. Рома острым кончиком ручки прорвал бумагу в свободном месте. Сложил все в несколько раз и передал обратно. Сложный механизм — быть собой, когда ты сам под собой опоры не чувствуешь. Ни в голосах вокруг, ни в ноже в кармане, ни в собственной голове. Чередовать жесткое и невыносимо нужное. Снова выбивать из Антона воздух посреди школьного коридора. Потому что… — Не смей мне тыкать, — ядовитой стрелой в речь, в мозг — вдолбить, что поцелуй — не повод, не приглашение к запискам. Не искать его. Не знать состояния. — Разбей стекло, — Антон скинул с себя ромины руки. И Рома трижды будет стоять в этом коридоре, наблюдая, как ровная, не идеальная, не стеклянная спина удаляется от него как можно дальше. «Хочешь ломать — ломай окна. Меня не надо.»

***

Это переживание накатывающее, почти как ложное. Не целовать, а помнить: всерьез ответ, шрам у рта, замазанную в пыль рубашку и руку у себя на талии. Дверь в кабинет уже была открыта. Катя, до последнего волоска собранная, не с косой — а с низким пучком, так напоминавшем Лилию Павловну, улыбалась очень стойко, облокотившись перед Антоном на парту. Это бесконечный цикл Смирновой в природе, в школе, в кабинете, с Антоном, у которого спал один наушник из уха. Рома не замедлился. — Так а после уроков? Проводишь? — голос, что мед, а сама, как оса. Жужжит и жужжит вокруг, мирно, как будто у Кати нет жала. — Да я собирался в город, не думаю… — ответ Антона чуть заторможен, с Ромой — заторможен никогда. — О, я могу поехать с тобой! Может, как раз встречу маму. В смысле, Лилию Павловну, — она поелозила каблуком по полу, выдавая свою наглость. — Да я… Рома, с взбешенной нижней губой, поспешил вставить: — Мы уже вместе договорились, найди себе другую компанию! — Кто бы говорил про компанию! — Катя скрестила руки на груди, все же, отлипая и возвращаясь к своему месту. Антон вопросительно посмотрел на Пятифанова. Рома, игнорируя его полностью, присел за стол. Из таких мелочей складывается будущее. — Ты же не поедешь? — Антон нашел его у школы, курящим прицельно и без опаски здесь. И невозможно спокойно жить… — Мне плевать, что будет, — Рома выкашлял дым, с запретом в напряженных плечах отсекая Антона от себя. — Хорошо. Мне не плевать, — Антон как будто хотел протянуть ему ладонь. — Электричка через сорок минут отъезжает. — И ты, как всегда, не ел, — Рома посмотрел на обувь, которую вот как раз стоило сегодня купить, на учеников, что свободно бежали со школьного дня. Мимо. — Нет. Рома стоптал сигарету об землю и первый направился в сторону станции, глуша в себе на сто замков какое-то емкое и, одновременно, неуемное удовлетворение. Станция, несмотря на дневное время, всегда в поселке выглядела так, словно она была спрятана туманом. Серые вагоны на таком же сером ландшафте, на котором разбавлял тягучую бесцветность лес. — Тебе что вообще надо? — Рома держал молчание, пока оно не разбилось о гремящую им навстречу электричку. — Подарок сестре. — «Детский сувенир» подари, — Рома заскочил в вагон, стараясь не пересекать взглядом антоново лицо: светлое, без изъянов и все еще без очков. Враль: вот этот шрам под нижней губой, бледная, бледная бледность и совсем «паспортное» выражение. Минуя сумки, пожилых женщин, которые зачем-то спешили в город или соседний поселок, Рома уселся у окна. Рюкзак на колени. Руки в карманы. Взгляд — на щебенку под рельсами, на… — Ты слышишь? — Антон напротив чуть подался вперед, уточнить. — Что? — Рома мял в кожанке билет, совершенно и очевидно пропустив какой-то вопрос. — Это очень интересно, как ты ревнуешь. Кадр будто заел: электричка тронулась, а пространство вагона вместе с ней нет, Петров, сам Петров замер — с заставляющим дрожать колени научным любопытством в глазах. Рома отвел взгляд, упираясь лицом в ворот олимпийки. Это что-то больше стыда — уличенность, стянутая в неудобный узел внутри. Чересчур холодные для апреля руки — это видно даже по тому, как Антон их держал: угловато, на коленях, сцепленными в замок. Но больше нервозности было в тишине. Антон точно смотрел так: «Мы поговорим, как нормальные люди?» Рома, съехав по сидению чуть вниз, — не расслабленно, а ненадежно, — воображал, что поцелуй был на тройку. Контролерша проверила оба их билета и дала все Антону. Подлая дразниловка. — Ты мямлишься со Смирновой так, будто девчонка — это ты. Она тебе нравится? — Рома пропустил взглядом прибывающих пассажиров и, все-таки, отогрелся. Антон приподнял брови, как будто совершенно не ожидая этого вопроса. Точно не поговорим, как нормальные люди. — Может, она тебе нравится? — парировал он, вмиг уничтожая всю ромину аргументацию. — Нет, — Рома упрямо посмотрел на него. — Вот и мне нет. Ехали. Город проступал как сквозь пальцы, тянулся за дорогой приземистыми высотками, более известными магазинами, редкими парками. Пустота деревень уже ушла далеко назад. Слетели, как есть, с рюкзаками и необычайно цепкой сдержанностью на платформу, пропуская поток людей из вагонов. — Ты уже прикинул, что ей нужно? — Рома вдохнул чуть засоренный городской воздух, медленно переходя на обычный разговор — как это было бы с Бяшей, как было бы с Семёном, с любым другим знакомым. — Несколько новых кассет, конфеты… — Ну, это мы быстро дойдем, — Рома нацелился на подземный переход, который соединял две платформы. Народ вокруг разрядился, быстро ныряя ровно в тот же тоннель. Рома вслушивался в кряхтение отъезжавших поездов из-под земли, улавливая характерное гудение над головой, когда его остановили и кратчайшим мгновением, вспышкой воздуха между губ поцеловали на повороте на ступеньки. Антон, с немного ошалевшим взглядом и риском в дрожащих руках отпустил его. Незамедлительно. Пусть угол и слишком темный, но вот уже кто-то, помимо них, завернул сюда же, таща за собой громоздкую сумку. — Ты, Петров, ебанулся вкрай нахуй!? — Рома зашипел, выпуская из себя слишком яростный вдох. — Это же так похоже на меня, — Антон облизнул губу. Мало. Маломаломаломаломаломало. Рома чернее тучи вышел со станции, позволяя Антону просто догонять его. Женщина, тащившая багаж, еще долго оглядывалась на них, видимо, заслышав нелицеприятный мат. Хрупкость города и, одновременно, его устроенность проявлялась в косых гаражах, тонких деревьях, грязных тропках, уходящих от магазинов и палаток вглубь дворов, и совсем робких всполохах птиц, прилетевших с зимовки. Рома сокращал время между ними широкими шагами до нужного места, где продавали и кассеты, и пластинки, и CD-диски. Глаз правый дергался и полной грудью не получалось дышать. — Что? — Рома умудрился не пропустить нужный поворот, — отвлекаясь на чересчур добивчивый взгляд сбоку. — Что именно? — Антон затормозил перед дверью магазина. — Взгляд у тебя больно доебчивый, — Рома прямил. Чего обыкновенно с Петровым не получалось. — Просто думаю, что у Полины нет шансов, — Антон не дал ему и слова вставить и прошел внутрь. И Рома не мог смотреть на кассеты, на перелив компакт-дисков, на обложки, в которых хранился старый и новый винил, весь погорая. Спокойные Битлз, раздававшиеся откуда-то из глубины магазина, прямо противоположно били по слуху. Рома постарался просто-напросто не впечатать Антона в полки. — Она моя девушка, — голос понижен, чтобы не привлекать внимание сотрудника магазина. Обычно Рома бы пояснял через нож, но это уже давно не работало. — Запишу это в дневник, — Антон невеселой, плотной улыбкой ответил ему и вывернулся, продолжая поочередно рассматривать фильмы. Рома грубо сунул ему кассету с каким-то конем и индейцем на обложке, даже не глядя. Антон не положил ее обратно, видимо, посчитав приемлемой для подарка, и Рома тормознулся еще больше. В руках Петрова так же появились обе части «Атлантиды». Рома что о коне не слышал, что об этом мультике. Антон расплатился, звякнул входным колокольчиком и вышел из магазина как будто отдельно, совершенно не обращая на темп Ромы внимания. Рома не разменивался. Прежде всего нужно было найти хоть какую-то опору, расставить вещи по местам, точки над буквами. «П» — Пиздец. — Ты мне объясни, я ноль в этом полный, — Рома подстроился идти шаг в шаг, но ноги все равно выдавали его слишком сильно: кроссовок разлохмачен, поступь слишком напористая, будто он уже заранее знал, что будет спорить. Оба знали, о чем разговор. — Что первое ты обо мне помнишь? — от Антона, да, стоило ждать недоговорки, ебучий кроссворд. Рома вытаращил на него глаза. — В смысле... — В смысле, в уме что? — Антон не особо церемонился. Напряженные скулы, слишком честный для затаенной обиды взгляд. Рома обвел его лицо в памяти. Хрипло вырвалось: — У тебя шрам на подбородке. И что это значило? — Ничего интимнее этого знания нет. Забей, — Антон остановился, заставляяя и Рому остановиться тоже. — Ты можешь меня целовать. Рома еще обескураженно стоял так, не подбирая слова, в ахере, пока не понял, что Антон до сих пор на него смотрит и ждет ответа. — Ты думаешь в этом проблема!? — Рома слишком терпел до сигарет. Первая, зажигалка, наискось запущенный дым. — Исключительно, да. Вторая, щелчок огня, горький привкус во рту, мешающий осознать, что Антон выбирает шоколад. И глаза слезились от упорного ветра, пока они не зашли в гипермаркет. Это насмешка над жизнью — покупать коробку «Рафаэлло», когда ты сам, сука… белый. И сестра тоже. — Забыл спросить. Тебе что-то нужно? — Антон обернулся на него, стоя на кассе. — Кроссы уже в гробу, — от Ромы сговорчивости он сейчас не добьется. Умные разрешения. «Да пошел он нахуй.» Антон кивнул и рассчитался за конфеты и подарочный пакет. До магазина одежды и обуви дошли, пытаясь добиться хотя бы какой-то логики. Рома внутренне упирал в Полину, в то, что ничего он не чувствовал, кроме постоянного, этого странно великолепного раздражения от любой детали в Петрове, от любого слова. Антон немилосердно четко проговаривал все ромины неудобства, как будто все это время он замечал больше, чем Рома мог даже удумать. — Чье было второе послание по радио? — из Петрова бы вышел, вышел бы настоящий детектив. — Какое? — из Ромы пока выходил только прекрасный дурак. Состроить — никакого труда. — Про запах, Пятифанов. Ты случайно не знаешь? И, почему-то, Роме не нравилось, что все вопросы были с уже заранее подведенным ответом. Антон не имел привычки издеваться, но вот Рома чувствовал себя шутом. — В школе дохуя кто учится. — Сла́бо. — Ты джин пил когда-нибудь? — Рома не знал, насколько это было тонко и понятно, но вот так Антон пах. — Не пил. — Гадость редкостная, — ложь. «Не допрет до тебя.» Пикировать между такого типа опьянением (хвоя, лимон) и здравым смыслом (это запах средства для мытья посуды) было трудно. Рома остановился где-то посередине зала с обувью, отмечая кроссовки, так похожие на те, что у него «были». Паленка не паленка, а носить можно. Он все смерил, внезапно замечая, что они с Антоном давно уже разделились. С коробкой подмышкой, Рома нашел его у целой кипы свитеров. Антон держал в руках один из них. Мягкий серый цвет, почти кольчужный или кошачий, Рома пригляделся еще: в качестве принта маленькая нашивка у плеча в виде флага страны, которого Рома не знал. — Бля, у тебя кошелек бесконечный? — Рома даже не стал дергать ценник, и так ясно, что за такую ткань там приличная сумма удержана будет. — Я сознательно разоряюсь, — Антон направился с этим свитером в примерочную. Рома поспел ровно к шторке, за которой только что скрылся Антон. Это смутное ожидание. Рома рассматривал себя в общем зеркале, отмечая слишком уж пробитые мешки от недосыпа, пока не выглянул Антон. Рома медленно провел глазами по тому, как на Антона сел свитер. Почему ему вообще была нужна рекомендация? — Одевайся, — Рома, с лепящимися на щеки пятнами румянца, задернул за ним штору. Нет. Продавщица смерила его странным взглядом. Видимо, это был очередной человек, смутившийся ромкиной громкости. Рома сразу переобулся в новые кроссовки, старые выбрасывая подальше в урну. Кроссовки новые, а вечер заканчивался. Это сосуществование вместе — в почти душной тишине, в трясущемся вагоне, на который еле успели, в лежащих в слишком назойливой близости друг к другу руках. — Ты не можешь, — Рома пришел к окончательному решению, почему-то с отчуждением воспринимая все вокруг: колеблющуюся в окне местность, загруженную людьми внутренность электрички, чужие сумки, поставленные кое-как и кое-где в ногах. Все, кроме Антона. — Что? — То, — Рома не будет это произносить. — Ты и так меня уже оскорбил, — Антон не блеснул глазами, скорее даже они, глаза, резко стали слишком стеклянные в тусклом свете вагона. — Как? — и все внутри, все равно, дрогнуло. — Я понял. Джин — это гадость редкостная, — Антон держал серьезное выражение, не сдаваясь оскорблению полностью. Рома проехал остаток пути молча. Торчавшие в поселке домики, после города, казались совсем чужими, сделанными будто на смех. Даже собственный дом, в котором у мамы одиноко горел свет. Поездка — как после мясорубки. Если бы речь можно было выточить из стали. Если бы… Рома не умел извиняться. Очень хотел?