Джаз на двоих

Стук в дверь. — Входите, — раздался голос профессора за дверью. «Восемь утра… Кто же ставит урок на такое время» сонно возмутился Энакин в мыслях. Желание заниматься у него было всегда, но ведь не рано утром. Толкнув дверь, он вошёл в уже привычный 103А. Еще неделю назад он побывал здесь впервые, а уже сегодня, наконец-то, его первое полноценное занятие с профессором. Палпатин же, не отрывая своего внимания от документов, на вошедшего студента даже не взглянул — листал журнал. Энакин застыл в проходе. — Здравствуйте. Профессор, наконец, поднял глаза. И взгляд его несколько изменился, стал расслабленным. Возможно потому, что вошёл его очень интересный первокурсник. — Здравствуй, Энакин, проходи. Мужчина оторвался от бумаг и поднялся из-за стола. Поправив галстук, направился в сторону массивного прозрачного шкафа. Внутри него виднелись десятки, если не сотни папок. Парень решил не терять времени и снял с себя саксофон. Разложив его на стуле, открыл чехол и вынул инструмент — он заблестел в утренних лучах солнца. Палпатин тем временем доставал учебники с нотами, создавая их кипу вокруг себя. Юноша надел шейный ремешок, что держит саксофон на человеке. Проверяя, насколько удобно он его «нацепил», стал водить рукой по клапанам, примеряя на них пальцы — легко ли они скользят по ним. Достав новую трость из футляра, обильно смочил её, проведя губой. Палпатин закрыл шкаф, выкладывая ноты на столе. Обернувшись, застал Энакина за его спешкой поставить трость к мундштуку. — Не торопись. — Палпатин не повысил голоса, — от того, как ты её поставишь, зависит, заговорит ли инструмент. Энакин зажал трость лигатурой: чуть ослабляет, поправляет. И вот кончик трости оказался там, где нужно — ровно по краю мундштука. Юноша принялся затягивать винты для закрепления этой конструкции. — Теперь можешь ставить амбушюр. Амбушюр — положение губ на мундштуке. Энакин отрицал всеми способами академическую постановку, потому всегда ставил свои губы в джазовой. — Дыши. Плотно сомкнув уголки губ вокруг мундштука, сделал вход животом, наполняя лёгкие до краёв. Пальцы сами легли на нужные клапана. Энакин выдохнул ровной струёй, как учили. Саксофон выдал низкое, чуть хрипловатое «си». — Слышишь, тембр неоднородный? Опусти сильнее челюсть. Смотри, вот так. — Палпатин показал на себе. Энакин кивнул и повторил за профессором. — Давай, ещё раз. Пять раз. Десять. Энакин чувствует, как вибрирует трость, как отзывается корпус. — Хорошо, теперь гамму. До мажор. Не быстро. Легато. Только легато. Энакин послушно начинает — «до-ре-ми-фа-соль…» На «соль» пальцы вдруг путаются, нота срывается вверх. Он сжимает челюсть, тянет заново. — Не дави. Если будешь помогать челюстью, звук испортится. Энакин нервозно выдохнул. — Да, учитель. Он начинает играть гамму снова, но в этот раз чище, без срыва. — Молодец, хватит, — Палпатин встаёт. — Сегодня ведь будешь вечером заниматься? — Да, учитель. — Вот. Поиграй гамму так же, как сейчас со мной. Следи за челюстью. Но не переутоми губы. Энакин кивнул и начал разбирать инструмент. Пальцы слегка дрожали от напряжения — чувство собственного неудовлетворения. «Ненавижу разыгрываться» — Энакин, подойди сюда. — Палпатин сел за стол, подвинув к себе ноты. — Да, учитель. Юноша уложил всё по местам, и, закрыв чехол, подошёл к профессору. — В начале ноября будет технический зачёт. Я уже выбрал тебе программу, — с этими словами Палпатин протянул Энакину ноты. Парень поморщил брови. «Выбрал программу? Без меня?» Неуверенно приняв учебники, он сжал их в руках. — На зачёте играем упражнения по аккордам, гаммы и этюд, будешь играть №13 Ферлинга. Далее… — Палпатин не успел продолжить, как его перебил Энакин: — Играть вот это? — слово «это» он выделил с явным недовольством. Палпатин вскинул брови в изумлении. — Да, что-то не так? — Но ведь это скука смертная! — голос юноши сорвался от негодования. Палпатин напрягся от такого поведения. — Энакин, я даю тебе то, что нужно. Что не так с Ферлингом? — Его играют все! Я хочу что-то необычное, современное. Авангард, например, — парень, отложил ноты профессора на стол обратно к нему, — я думал взять транскрипцию соло Майкла Брекера «Some Skunk Funk» и ещё… — Нет. — Отрезал Палпатин. Энакин прервался, но всего на секунду. —… и ещё не просто гаммы, а со смещённым ритмом. Профессор, покачав головой, тревожно вздохнул. — Энакин. — Палпатин придвинул предложенные им произведение обратно к парню. — Я понимаю твоё рвение к чему-то экстравагантному, интересному, современному, но сначала база. — он ткнул пальцем в учебник с этюдами, — без неё никакого авангарда. Энакин хмыкнул, скрестив руки на груди, словно капризный ребёнок. В глазах Палпатина он выглядел именно так. — Я не буду это играть. Щелк. Вдруг закрылась дверь. Палпатин посмотрел за Энакина. — Оби-Ван? — удивился профессор. Сердце юноши пропустило удар, но раздражение с лица не ушло. Ведь, по его мнению, этой «академической безвкусицы» он наигрался вдоль и поперек в музыкальной школе. А в перерывах играл всё то, за что его выгнали бы из учебного заведения. Оби-Ван остался стоять в проёме, одной рукой уперевшись о дверной косяк. Палпатин переводил взгляд с одного на другого. Оби-Ван смотрел не на профессора — на Энакина. Подойдя ближе, его взгляд скользнул по лицу Энакина: он увидел закрытую позу и нахмуренные брови. Затем посмотрел на стол, где лежал явно отодвинутый учебник. Потом — к Палпатину. Бровь Оби-Вана чуть приподнялась. Он не проронил ни слова, но в этом движении было сказано всё: «Что, уже успел накосячить?» — Доброе утро, профессор. «Доброго утра» Кеноби пожелал явно специально, ведь приметил, что таким оно уже не будет. — Доброго, — рыкнул Палпатин, схватив журнал и собирая прочие документы в папку. Энакин остался в такой же протестующей позе. — Ты очень вовремя, Кеноби. — он ткнул пальцем, где лежал учебник с этюдами. — Скайуокер отказывается играть тринадцатый этюд Ферлинга. Безумие! — Палпатин хмыкнул, надевая пиджак. — Энакин, я на совещание. Чтобы ко второму часу специальности этот этюд был разучен. — Но учитель! — начал Энакин. — Разговор окончен, — отрезал Палпатин, даже не обернувшись. Громко хлопнув дверью, он вышел из кабинета. В классе остались только они двое. Хлопок двери прозвучал как приговор. Энакин продолжил стоять, сжав челюсть, и смотрел себе под ноги. Оби-Ван не двинулся с места. Повисла тишина. Неловкая, затянувшаяся. Или она просто казалась такой, после громкого ухода профессора. Энакин чувствовал на себе взгляд Оби-Вана, но не поднимал взгляда. — Ну, — сказал, наконец, Оби-Ван без насмешки, — И что ты натворил? Энакин резко поднял голову. — Ничего я не натворил! — бросил парень в ответ, — я сказал, что не буду играть эту скучную муть. Палпатин разозлился. Всё. — Палпатин, — медленно повторил Оби-Ван, чуть растягивая гласные. — Значит, уже «Палпатин». Без «Профессора». Энакин промолчал. Пройдя к столу, Оби-Ван взял в руки учебник. Полистал, нашел нужную страницу. — Ферлинг, тринадцатый, — констатировал он. — Хороший этюд, полезный. Пальцы ставит чётко. В нем и легато, и стаккато, — он закрыл книгу и посмотрел на Энакина. — Что в нём такого, что сразу «муть»? — Всё. — Выдохнул парень. — Эти предсказуемые ходы в мелодии, неинтересный ритм. — И ты предложил что-то другое. — Конечно! Я предложил Брекера. — Энакин встретил его взгляд, — «Some Skunk Funk». Оби-Ван на мгновение замер. Его брови дрогнули в лёгком шоке. Он медленно выдохнул. — Брекера. — повторил он. — На первом курсе. Энакин скривился, совсем не понимая, что тут такого? Оби-Ван отложил учебник в сторону и сел на край стола, скрестив длинные ноги. — Энакин, я понимаю, что тебе хочется большего. Понимаю, что в этой академической «мути» тебе тесно. Но Палпатин прав. Без «скучной мути» твой Брекер прозвучит как вызов дьявола. Ты зажуешь ноты уже на пятой секунде, потому что пальцы не успеют за головой. — С чего ты решил, что у меня не успеют? — с вызовом спросил Энакин. — Потому что я сам пробовал. — Оби-Ван встал и подошёл ближе, оставляя между ними расстояние в два шага. — Зажевал на третьем такте. И Палпатин, кстати, тоже тогда сказал: «Играй Ферлинга». Энакин было, уже открыл рот, но Оби-Ван поднял ладонь — не резко, а мягко, спокойно. — Но потом, когда отыграл три этюда Ферлинга, Палпатин наконец разрешил мне. И только тогда я смог всё сыграть, потому что пальцы уже знали, что делать. Энакин хмыкнул, отвернувшись. Его плечи напряглись. «Дедовщина» — Я не хочу ждать, — сухо ответил парень. — А я и не говорю «жди». Говорю — сделай то, что нужно. Палпатина не будет до обеда, получается, — Кеноби глянул на часы и тут же вернул взгляд обратно к Энакину, — У тебя есть несколько часов, чтобы разобрать этюд, — он взял учебник и протянул Энакину. — Давай, садись. Учи. Кеноби достал откуда-то из-за шкафа пульт — подставку для нот и поставил прямо перед Энакином. — Сдашь технический зачёт, укрепишь пальцы и сыграешь своего Брекера. Я сам попрошу Палпатина, чтобы он обязательно тебе разрешил. Энакин поднял глаза. — Зачем тебе это? Оби-Ван слегка улыбнулся, лишь уголками губ. — Мне интересно, на что ты способен, когда перестанешь капризничать. Энакин оробел. «Капризничать, значит?» Парень демонстративно отвернулся, скривив лицо. Спокойствие этого Кеноби начинало выводить Энакина из себя. Оби-Ван прикрыл глаза, недовольно выдохнув — не то смешок, не то вздох от усталости. — Серьезно? — голос прозвучал пугающе ровно. — Ты собираешься вести себя в том же духе? Энакин не двинулся с места. — Энакин, — Оби-Ван подошёл ближе, отступать он не хотел, — Ты очень талантлив, но тебе ещё учиться и учиться. Ты самонадеян и не сдержан. — Кеноби рубил прямо, как топор, не боясь последствий. Ведь может кому-то показалось бесполезным разговаривать с Энакином, как, например, профессору, но Оби-Ван отличался своей дипломатичностью и безграничным терпением. Энакин взглянул на Оби-Вана. Кеноби встретив взгляд парня, тепло улыбнулся. Лицо Скайуокера наконец расслабилось. «Бинго» подумал Оби-Ван. «Всего-то надо было похвалить» И он был прав, и потому смог достучаться до Энакина. Оби-Ван взглянул на часы. — У меня остался час до пары, хочешь, помогу разобрать? Энакин не на шутку удивился. «Это ещё зачем?» — Сомневаешься в моих способностях? Оби-Ван поджал губы. — Ты опять за своё? Мне, кажется, я тебя откровенно похвалил. Но смотри правде в глаза. Энакин цокнул, закатив глаза. — Не закатывай глаза, смотри на меня. Энакин неожиданно для себя послушался и устремил свои в голубые глаза Кеноби. Его взгляд был спокоен. Как и обычно. Это он понял даже за короткий промежуток их знакомства. Оби-Ван вопросительно поднял брови, потому что повторять своё предложение о помощи, явно не собирался. Энакин вдруг отвернулся и направился к саксофону. Оби-Ван расплылся в победной улыбке. Пусть Энакин и не сказал вслух: «Да помоги ты мне уже, раз так сильно хочется», Кеноби это было понятно и без слов.

***

— Обрати внимание на этот пассаж. — Оби-Ван провёл пальцем по нужной строчке. Энакин пропустил слова Кеноби мимо ушей, потому начал играть сразу в темпе, не обращая внимания на сложность текста. Несколько нот получились, но остальные он не смог выиграть. Энакин оторвал руки от клапанов, раздражённо вздыхая. Оби-Ван хмыкнул. В его глазах читалось: «Я же предупреждал» Они разобрали первый такт. Потом второй. Энакин срывался на каждом четвертом звуке, злился, сжимал челюсть. Оби-Ван поправлял — спокойно, без нажима. Размеренный голос Кеноби действовал на парня как метроном. Энакин играл и ненавидел каждую ноту. Не потому, что этюд был сложным. Он был простым. Предсказуемым. Скучным. Таким же, как всё, чему его учили в музыкальной школе. — Стоп. — Оби-Ван показал жест прекратить. Энакин опустил саксофон. — Ты меня не слушаешь. — Слушаю. — Нет. Ты играешь, как будто мстишь. Этюду. Мне. Себе. — Оби-Ван придвинулся ближе. — Зачем ты это делаешь? Энакин промолчал. — Ты боишься. — Вдруг подчеркнул Оби-Ван. — Чегоя боюсь? — Энакин усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Что этот этюд, правда, о том, что база — это всё, на что ты способен. Что Брекер так и останется мечтой. Энакин замер. Оби-Ван смотрел спокойно. Не как победитель, а как диагност. — Ты не прав, — выдавил Энакин. — Докажи. — Оби-Ван кивнул на ноты. — Сыграй этот этюд от начала до конца. Без агрессии. Энакин поднял саксофон. Он закрыл глаза. Положив пальцы на клапана, вернул амбушюр на мундштук. И сыграл, подавляя порывы эмоций. Этюд зазвучал не идеально, но хотя бы узнаваемо. Оби-Ван следил за выражением лица Энакина на протяжении всей игры: тот сдерживался, как мог. Пожар внутри него-то угасал, то снова пытался разгореться. Но Энакин, по наставлению Кеноби, сыграл без явной агрессии — привычной для него эмоции при игре. Оби-Ван уже успел это подметить. Когда Энакин открыл глаза, Оби-Ван улыбался. — Неплохо, — сказал он. — Теперь можешь ненавидеть его дальше. Но ты его победил. Энакин убрал пальцы с клапанов. Внутри он почувствовал непонятное облегчение. Он не знал, что сказать. «Спасибо? Не дождетесь» Но и огрызаться как-то расхотелось. Оби-Ван бросил взгляд на часы. — Мне пора, — он поправил ворот рубашки. — Палпатин скоро вернётся. Повтори ещё пару раз этюд. Особенно переход на пятой строчке, у тебя там пальцы путаются. Кеноби направился к выходу. — Мгм, — буркнул Энакин. Оби-Ван уже взялся за дверную ручку, но на секунду задержался. — Энакин. Скайуокер обернулся. — Ты хорошо постарался, — прозвучало без пафоса и какой-то явной похвалы в голосе. И вышел. Энакин остался один. В тишине кабинета его дыхание звучало слишком громко. Он посмотрел на ноты, свои пальцы, на закрытую дверь, за которой только что скрылся Кеноби. «Ты хорошо постарался» Он не знал, насколько это было правдой. Но от его слов в сердце наступила оттепель. Пусть и на мгновение. Энакин тряхнул головой, отгоняя наваждение. Прикрыв глаза, дал себе собраться. Вернув постановку на место, глубоко вдохнул и начал снова. С того самого перехода на пятой строчке, где путались пальцы. Без спешки и агрессии, максимально вдумчиво, насколько мог совладать с собой. На пятый раз пальцы, наконец, легли правильно. — Есть, — прошептал Энакин и продолжил играть. Через пятнадцать минут дверь открылась. Это был профессор. Палпатин вошёл неспешно, положил папку на стол, снял пиджак и как только оказался на стуле, поднял глаза на Энакина. Тот стоял у пульта с раскрытыми нотами этюда, держа в руках саксофон. Сейчас он уже не играл, не повторял, но явно был готов показать разобранный материал. — Ну что, разучил? — Да, учитель. — Тогда показывай. Энакин кивнул и сделал вдох. Пальцы стали на нужные клапана. Прикоснувшись губами к мундштуку, он начал играть. От начала до конца, без единой остановки, срывов. Этюд стал звучать ещё менее агрессивно. Все ещё не идеально, но без злого звука. Профессор слушал, чуть склонив голову. Не перебивал, не комментировал во время игры. Когда Энакин закончил, в кабинете повисла тишина. Палпатин молчал несколько секунд. — Неплохо, — сказал он, наконец. Энакин выдохнул. — Но есть замечания, — продолжил профессор, — на пятой строчке, переход между «соль» и «ля-бемоль», у тебя микро-пауза. Ты не должен останавливаться даже на секунду, завтра разберем это место отдельно. — Да, учитель. — И ты слишком сильно сжимал челюсть в середине. Звук из-за этого стал плоским, следи за абмушюром. Энакин кивнул. Палпатин откинулся на спинку стула. — Энакин, я понимаю, что тебе хочется играть то, что горит. Но не надо со мной препираться. Я даю тебе то, то нужно. Не потому, что я злой старик, а потому, что без этого твой огонь сожжёт тебя самого. Понял? Энакин не опустил глаз. Внутри всё кипело — от обиды, от согласия, от невозможности спорить. «Почему они оба говорят одно и то же? Палпатин и Кеноби. Словно сговорились» — Понял, учитель. — Выдавил он. Палантин кивнул. — Вечером не забудь поиграть гаммы, как я тебе говорил. — Да, учитель. — А сейчас иди, у тебя ещё пары. Энакин принялся собирать инструмент. Убрал трость в футляр, протер мундштук, защелкнул замки чехла. Прикоснувшись к дверной ручке, он обернулся. Профессор смотрел в окно, на утренний свет, и не видел Скайуокера. Энакин почувствовал, что может нужно что-то всё-таки сказать. «Спасибо, извините?» Или «Я не специально» Но не сказал. Толкнув дверь, он вышел в коридор. Уже по ту сторону кабинета он громко выдохнул и пошёл на следующее занятие.

***

— Энакин, не хочешь пойти перекусить? — Оуэн остановил уходящего парня из аудитории. Юноша обернулся. — Куда? — Да вот, тут рядом магазин с выпечкой. Энакин кивнул, давая добро на предложение. После насыщенного утра и не менее насыщенного дня перекусить стоило. Оуэн был особенно болтлив. Иногда так тараторил, что Энакину приходилось значительно наклониться, чтобы расслышать в шумных коридорах его слова. Ведь Оуэн, по сравнению с Энакином, был отнюдь невысоким. — …ну и я, значит, покупаю палочки, а смотрю, одна лопнувшая! Парни уже подходили к нужному месту. Издалека Скайуокер приметил знакомые силуэты. Но называть их имена не пришлось, за него это сделал Оуэн: — О, смотри, там же Кеноби и Вал. Две высокие фигуры о чем-то бурно смеялись, прислонившись к толстому дереву. — Джагба и Оби-Ван лучшие на кафедре, — в его голосе прозвучало глубокое уважение, и стало ясно: Оуэн видимо ими сильно восхищается. «Иначе, зачем так широко улыбаться при виде этих двоих?» Оуэн, не останавливаясь, вошёл в магазин, Энакин же замедлил шаг. Точно зачем — сам не понял. Он мельком посмотрел на Оби-Вана, тот облокотившись на тёмный ствол, скрываясь под ещё зелёной листвой, прятался от палящего солнца. Вдруг Кеноби заметил Энакина. Скайуокер на мгновение дрогнул. Их взгляды соприкоснулись. — Энакин, ты чего застыл? — выглянул из проёма одногруппник. — Да-да, иду. — Энакину пришлось отвернуться. Оби-Ван проводил его взглядом. Внутри пахло корицей, свежим тестом и шоколадом. Когда Энакин вошёл, Оуэн уже что-то выбирал у витрины. Парень поспешил к нему. — Что будешь брать? Мне вот Джагба посоветовал тут пончик с шоколадом. — Джагба? — переспросил Энакин. — Да, Джагба. — Вы знакомы? — Ах, да, точно, я же не рассказывал! После этой фразы Энакин понял, что вновь завел бомбу бесконечных речей. Но насчёт связи этих двух противоположностей узнать ему, вдруг, захотелось. — Мы учились в одной музыкальной школе, а потом он выпустился и оказался здесь. Мы пересекались, время от времени. Он предлагал мне тоже сюда поступить, вот так я сюда и попал. Энакин покивал, рассматривая стеллажи. Оуэн, определившись с покупкой, направился к кассе. Скайуокеру долго думать не пришлось, когда он увидел на витрине любимое заварное пирожное. Расплатившись, они вышли из магазина. Вдруг Оуэна окликнул Джагба: — Ударничек, подойди! — парень жестом подозвал его к себе. — Я скоро, — с этими словами, Оуэн направился к Джагбе. Рядом с Джагбой неожиданно не оказалось его друга Оби-Вана. «Видимо, уже ушёл» Энакин остался стоять в стороне, у двери магазина, и наблюдать со стороны. Он не хотел подходить. Не стеснялся, просто зачем? Оуэн что-то рассказывал Джагбе, активно жестикулируя. Энакин ловил себя на мысли, что наблюдать со стороны за этим «коротышкой» с голубой макушкой было забавно. — Твой друг очень разговорчивый, — неожиданно раздался голос из-за спины. Энакин дёрнулся. Оби-Ван стоял в трёх шагах, держа бумажный стаканчик с кофе. — Он не мой друг, — буркнул Энакин, — одногруппник. — Ясно, — Оби-Ван сделал глоток, — А этюд сегодня вечером поиграешь? Энакин хотел огрызнуться: «А тебе какое дело?», но вспомнил, что именно Оби-Ван сегодня ему помог. — Поиграю, — ответил он ели слышно. Оби-Ван кивнул, и они оба замолчали. Солнце светило сквозь листву, отбрасывая тени на асфальт. Вокруг слышалась болтовня, люди куда-то спешили, мир жил и всё шло своим чередом. Из окна корпуса послышалась скрипка — певучий, льющийся на удивление, для Энакина голос, разливался по пространству. Скайуокеру не нравился этот инструмент, но отдельные произведения и исполнителей он слушать мог. И этот звук из окна, на удивление, тоже был не плох. Они продолжали так стоять, молча, смотря куда-то вдаль. Оби-Ван — вокруг себя, Энакин — на болтающих знакомых вдалеке. Там, где изначально он приметил Джагбу и Оби-Вана. Энакин вдруг подумал, что это, наверное, самый спокойный момент за весь день. Оби-Ван допил свой кофе, и, смяв стаканчик, бросил тот в урну. — Тебя уже посадили в оркестр? Или Палпатин пока не говорил? — Кеноби повернулся на Энакина. — Не говорил пока ещё. Снова повисла пауза. Оби-Ван уже собрался, видимо, уйти, как Энакин, сам того не поняв, остановил его своим вопросом: — А в духовом оркестре сидеть обязательно? Или можно только в джаз-бэнде играть? Оби-Ван улыбнулся, пропуская смешок себе в кулак. — Самолюбия тебе не занимать. — В смысле? — негодовал Энакин, — что я такого спросил? — В оркестр в целом сложно попасть, даже в один из. И да, в духовом быть обязательно. Энакин огорчённо выдохнул. — Мне пора, — попрощался Оби-Ван. Энакин не успел ответить — Кеноби уже развернулся и пошёл в сторону Джагбы — видимо забирать того из лап Оуэна. Энакин сам не заметил, как начал смотреть ему вслед. Оуэн, когда к ним подошёл Оби-Ван, попрощался с Джагбой и вернулся к Скайуокеру. — Прости, что так долго. — Ничего. Парни двинулись вперёд, обратно к корпусу. — Ты заниматься? — спросил Оуэн и откусил пончик. Энакин тоже принялся за купленную еду, потому просто кивнул, чтобы не подавиться. На развилке к остановке и корпусу, ребята должны были разойтись. — Я домой, до завтра! — Оуэн помахал на прощание, и направился в сторону подъезжающего автобуса. Энакин махнул в ответ и поспешил в класс заниматься, пока его не занял кто-то другой. Этого, к счастью, не случилось. Кабинет 103А оказался свободным, поэтому юноша спокойно взял ключ. Собрав саксофон, он принялся выполнять поручения Палпатина: играл гаммы. Иногда так настырно, что ноты срывались. Энакин злился. Но вспоминая наставления, собирался вновь. Раз, второй. И вот он, наконец, смог сыграть без ошибок. Закрепив игру гамм, он переключился на этюд. Достав учебник, и увидев фамилию Ферлинг, ему хотелось тут же положить книгу обратно в шкаф Палпатину. Но Оби-Ван дал ему ясно понять, что выбора нет: «Играй, что дали» Когда он поставил абмушюр, в памяти вспыхнули слова Оби-Вана. Его солнечный образ с кристальными глазами нарисовался в голове сам: «Докажи. — Оби-Ван кивнул на ноты. — Сыграй этот этюд от начала до конца. Без агрессии» И он так и сделал. Собрав весь пыл в кулак, прошёлся сначала по трудным местам, признавая, что они действительно трудные. Соединял их вместе, поочередно, вдумчиво, анализируя как ставить пальцы, чтобы не делать «микро-паузы» со слов профессора. Час работы пролетел незаметно. После крайнего проигрыванию Энакин прямо оторвал губы от мундштука. Палпатин предупреждал, что слишком много заниматься чревато последствиями для амбушюра, но, Энакин был бы не Энакин, если бы послушал его. Он и так согласился играть ваш «этюд номер тринадцать». На улице в лицо ударил прохладный ветер. Солнце скрылось за тучами, оставляя за собой только лишь воспоминания дневной жары. Крепко сжав саксофон, и окунувшись в наушники, Энакин наконец направился домой. Наручные часы показывали 18:23. Если бы не долгий путь домой на маршрутке, он бы обязательно остался подольше. Но что есть, то есть. Сегодня он решил подвести итоги учебного дня Элтоном Джоном. Связь с британским певцом, пианистом и композитором у него была глубокая. Ещё в детстве Энакина с его творчеством познакомила мама. Она очень любила ставить пластинки и танцевать под размеренный, душевный голос Элтона. Он включил «We All Fall In Love Sometimes». …♪ Что-то случилось, оно такое странное — это чувство. Всё наивно, всё по-детски, Бесхитростные мелодии, попытки в них укрыться Когда же оно приходит ♪…