Пьеса станет нашей жизнью 2

      После того разговора что-то изменилось. Не сразу — не как переключатель, который щёлкает с «выкл» на «вкл», а медленно, как весна в этом городе: сначала сырой ветер, потом первые проталины, и только потом — робкое тепло, которое хочется не спугнуть.       Арсений старался. Он правда старался. Каждый раз, когда внутри шевелился холодок, когда хотелось спросить «ты где был?», «с кем?», «что он тебе сказал?», он сжимал зубы и молчал. Дышал. Считал до десяти. Вспоминал лицо Антона в тот вечер — бледное, с мокрыми от слёз глазами, с дрожащими губами. «Твоя ревность убивает любовь». Эти слова въелись под кожу, жили там, напоминали о себе каждый раз, когда Арсений хотел сорваться.       Он не срывался.       Первые дни были самыми трудными. Арсений ловил себя на том, что следит за Антоном — за его взглядом, за телефоном, за тем, как он улыбается. Но вместо того чтобы закатывать сцену, он отворачивался. Шёл курить. Звонил Серёже. Гладил Барсика, который мудро молчал и только урчал, как будто говорил: «Всё будет хорошо, дурак».       Антон заметил. Он не говорил об этом прямо, но благодарность читалась в его взгляде, в том, как он сжимал руку Арсения на репетициях, как обнимал на ночь.       — Спасибо, — сказал он однажды, когда они лежали в темноте.       — За что? — спросил Арсений.       — Что пытаешься.       — Не за что. Я люблю тебя.       — Я знаю. Я тебя тоже.       Они замолчали. За окном шумел ветер — конец февраля не сдавался, засыпал город снегом, будто хотел спрятать его под белым одеялом до самой весны.

***

      Денис исчез. Не то чтобы совсем — Арсений иногда видел его в коридорах, мельком, на расстоянии. Но тот больше не подходил к Антону, не улыбался многозначительно, не пытался заговорить. Как будто понял, что его игра не удалась. Или просто нашёл другую жертву. Арсению был рад. Главное, что он исчез из их жизни — и трещина между ними перестала расти.       — Ты заметил? — спросил как-то Антон, когда они шли из института домой.       — Что?       — Его нет. Дениса. Не подходит больше.       — Заметил, — сухо ответил Арсений.       — Не собираешься спросить, почему?       — А ты хочешь рассказать?       — Нет, — Антон улыбнулся. — Потому что не знаю. И мне всё равно.       Арсений остановился, посмотрел на него. Снег падал на светлые кудри, таял, превращаясь в маленькие капли, похожие на бриллианты.       — Правда всё равно? — спросил он.       — Правда, — Антон взял его за руку, сжал. — Мне не всё равно только на тебя. Остальное — не важно.       Они пошли дальше, держась за руки, не прячась. Прохожие смотрели — кто с любопытством, кто с осуждением, кто с одобрением. Арсению было всё равно. Рядом с Антоном он переставал бояться.

***

      Дипломные спектакли приближались. Фалькович гонял их по шестнадцать часов в сутки, доводя до автоматизма каждое движение, каждое слово, каждый взгляд. Арсений выматывался так, что валился с ног, но всё равно приходил в зал за час до начала, чтобы постоять на сцене с Антоном. Это стало их ритуалом — стоять на сцене вдвоём, в тишине, без света софитов, которые ещё не включили.       — Помнишь, как мы здесь стояли год назад? Нас тогда первый раз поставили играть вместе, — спросил Антон однажды.       Они пришли пораньше, как всегда. В зале никого не было, только запах пыли, дерева и старого занавеса.       — Помню, — ответил Арсений. — Ты пришёл с шапкой в руках, которая зацепилась за дверь, и с кофе.       — Нет, не про то, — Антон усмехнулся. — Я про другое. Когда мы первый раз репетировали поцелуй.       Арсений замолчал. Он помнил. Помнил, как дрожали руки, как колотилось сердце, как он смотрел в зелёные глаза и не понимал — где заканчивается роль и начинается реальность.       — Ты уже тогда знал? — спросил он. — Что любишь меня?       — Не был уверен, что это «любовь», — Антон покачал головой. — Но я чувствовал, что мои чувства к тебе растут с каждым твоим взглядом. Ты думал, что это просто роль, привыкание, метод. Даже я немного начал сомневаться. А потом ты стоял у окна, курил, немного ёжился от холода. И я понял: нет, не роль. Роль не заставляет сердце останавливаться.       — А я, — тихо сказал Арсений, — я думал, что схожу с ума. Что это неправильно. Что я не должен. Что бабушка… что бабушка не простила бы.       — А сейчас?       — Сейчас я знаю: она хотела, чтобы я был счастлив. Просто по-другому представляла. А счастье — оно разное. Оно не выбирает, в каком теле жить и кого любить.       Антон обнял его. Арсений уткнулся носом в его плечо, вдохнул знакомый запах — кофе, мята, что-то ещё, неуловимое, антоновское.       — Я люблю тебя, — сказал Антон.       — Я тебя тоже люблю, — ответил Арсений.       Они стояли на сцене, в пустом зале, под светом одинокой лампы, и мир за пределами этого момента не существовал.

***

      В тот вечер они вернулись домой уставшие, но счастливые. Барсик встретил их требовательным мяуканьем — миска была пуста, и это было оскорблением его кошачьего достоинства.       — Ненасытный кот, — сказал Арсений, насыпая корм. — Вечно голодный.       — Он на тебя похож, — заметил Антон, снимая куртку.       — Чем?       — Вечно недовольный, но на самом деле любящий.       — Я не недовольный, — обиделся Арсений.       — Врёшь.       — Немного.       Они рассмеялись. Смех был лёгким, настоящим — как в те дни, когда Дениса ещё не было, когда мир был только их. Арсений поймал себя на мысли, что не вспоминал о чёрной дыре уже несколько дней. Она не исчезла — просто затихла. Уснула. Может быть, навсегда.       — Иди сюда, — позвал Антон, садясь на диван.       Арсений подошёл. Антон потянул его за руку, усадил к себе на колени, обнял.       — Ты самый красивый парень в мире.       — Подлиза.       — Я серьёзно.       Он поцеловал его. Не нежно — как целовал обычно, а с какой-то новой, непривычной страстью. Глубже, настойчивее, с языком, с требованием. Арсений ответил — и почувствовал, как внутри разгорается огонь. Тот самый, которого он научился не бояться.       — Антон, — прошептал он между поцелуями.       — Ммм?       — Я хочу.       — Чего?       — Тебя.        Антон отстранился, посмотрел ему в глаза. В зелёных зрачках горело желание — такое сильное, что Арсений на секунду испугался. Но страх был приятным. Ожидающим. Антон снова поцеловал его — ещё более страстно.       — Раздевайся, — сказал он.        Арсений начал медленно расстёгивать рубашку. Пальцы дрожали — не от холода, от предвкушения. Он снял рубашку, откинул её куда-то в сторону. Потом — футболку, которая была под ней. Остался в одних джинсах, и Антон смотрел на него — голодным, жадным взглядом, от которого Арсений чувствовал себя красивым. Желанным. Нужным.       Антон разделся быстрее. Он никогда не стеснялся своего тела — широкие плечи, узкие бёдра, светлые волосы на груди, дорожка внизу живота, которая уходила под ремень джинсов. Арсений смотрел и не мог надышаться. Как в первый раз. Как будто заново влюблялся.       Антон прижался к нему всем телом. Поцеловал — сначала в губы, потом в шею, потом ниже, ключицы, грудь. Арсений запрокинул голову, зажмурился, чувствуя, как горячие губы оставляют дорожку на коже.       Шастун поднялся с дивана, держа Арсения под бедра, тот обхватил ногами пояс парня. Антон положил того на диван на спину, навис сверху, опираясь на локти, и смотрел на него — долго, внимательно, с такой любовью, что у Арсения защипало в глазах.       Он поцеловал его снова — нежно, медленно. Руки Антона скользили по телу Арсения — быстро, но бережно.       — Ты красивый, — прошептал Антон. — Такой красивый.       — Хватит, — попросил Арсений.       — Не хватит. Я буду говорить это всегда. Каждый день. Чтобы ты знал.       Он опустился ниже, поцеловал сосок, обвёл языком, заставил Арсения выгнуться. Тот вцепился в обивку дивана, пытаясь сдержать стон, — но Антон не дал.       Он спускался ниже — живот, пупок, дорожка волос. Арсений чувствовал, как член пульсирует, как внутри всё сжимается от желания. Антон дразнил — проводил языком по краю джинсов, но не расстёгивал.       — Сними, — попросил Арсений. — Пожалуйста.       — Попроси красиво, — усмехнулся Антон.       — Антон, блять, сними, или я сам сниму и сделаю всё сам.       — Ну вот, уже лучше.       Антон расстегнул джинсы, стянул их вместе с бельём — медленно, почти нежно. Он наклонился, поцеловал головку, провёл языком по уздечке. Арсений выгнулся, вцепился в его кудри, но не оттолкнул — наоборот, притянул ближе. Антон взял член в рот — глубоко, почти до корня, и Арсений застонал — громко, не сдерживаясь.       Через время Антон отстранился, вытер губы тыльной стороной ладони. Он потянулся к рюкзаку, достал смазку и презерватив — он всегда носил их с собой на всякий случай (на деле, он надеялся на случайный секс где-нибудь в примерочной или в подсобке, но Попову об этом знать необязательно). Арсений смотрел на его руки — длинные пальцы, колечки, шрамв на запястье — и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле.       Антон смазал пальцы, осторожно коснулся входа. Арсений вздрогнул — не от боли, от прохлады смазки. Шастун ввёл один палец — медленно, осторожно, давая Арсению время привыкнуть. Тот дышал часто, поверхностно, сжимая простыни. Антон целовал его — в губы, в щёки, в шею — отвлекая, успокаивая.       — Дыши, — шептал он. — Расслабься.       Второй палец вошёл легче. Арсений почувствовал, как внутри разливается тепло, томление, желание, ожидание. Он задвигался навстречу, и Антон понял — можно дальше.       — Антон, — выдохнул Арсений. — Пожалуйста быстрее. Я готов уже.       Антон надел презерватив, смазал себя, приставил к входу. Посмотрел Арсению в глаза — и замер на секунду, будто спрашивая разрешения ещё раз.       — Давай, — сказал Арсений.       Антон вошёл — медленно, сантиметр за сантиметром, чувствуя, как тело Арсения напрягается, а потом расслабляется, принимая его. Арсений зажмурился, закусил губу.       Антон начал двигаться — медленно, плавно, давая Арсению время привыкнуть к ощущениям. Тот лежал с закрытыми глазами, тяжело дыша, постанывая, и чувствовал, как каждое движение отзывается внутри — и внизу живота, и в груди, и в голове, где мысли таяли, оставляя только ощущения.       Антон накрыл рукой член Арса и начал дрочить в такт своим движениям. Попов застонал от стимуляции органа и от того, что член Антона начал проезжать чётко по простате.       Движения стали быстрее, глубже, и Арсений почувствовал, как внутри нарастает оргазм — тугой, долгожданный.       — Я сейчас... — выдохнул он.       — Я тоже, — ответил Антон.       Они кончили почти одновременно. Антон — с глухим стоном, Арсений — с криком, который он не пытался сдержать. Потом лежали, переплетённые, потные, счастливые, и слушали, как за окном начался дождь.       — Ты как? — спросил Антон.       — Хорошо, — Арсений уткнулся носом в его плечо. — Очень хорошо.       — Не больно? У нас давно не было.       — Немного. Но это всё равно было прекрасно.       Антон обнял его крепче, поцеловал в макушку.       — Я люблю тебя, — сказал он.       — Я тебя тоже люблю, — ответил Арсений.       Они лежали в тишине, и Арсений думал о том, как всё начиналось. О первом поцелуе на сцене, о страхе, о чёрной дыре, которая теперь стала почти светлой. О том, как он боялся признаться себе, что любит парня. И как теперь бояться перестал.       — Помнишь, как ты сказал мне на лестнице, что я тебе нравлюсь? — спросил он.       — Помню, — Антон улыбнулся. — Ты сказал, что я несу чушь.       — Ты нёс чушь. Но я уже тогда знал, что это правда. Просто не хотел признаваться.       — А сейчас?              — Сейчас признаюсь. Каждый день. Каждую минуту. Ты — моя жизнь, Антон. И я не хочу другой.

***

      На следующее утро они проснулись от того, что Барсик прыгнул на диван и требовательно мяукнул — миска была пуста, и это было безобразием. Арсений поворчал на кота, за то, что разбудил их в такую рань, но встал и пошёл на кухню.       — Он тебя любит. Не ругайся, — сонно пробормотал Антон.       — Знаю. Поэтому и терплю.       Арсений насыпал корм, поставил чайник. Вернулся в гостинную, лёг рядом, прижался к тёплому боку Антона.       — Сегодня последний прогон, — сказал он. — Перед дипломом.       — Боишься?       — Нет. С тобой — нет.       Он поцеловал Антона, после чего оба направились в душ, где решили продолжить то, что происходило вечером на диване.

***

      Прогон прошёл отлично. Фалькович даже похвалил — редкость невероятная. Сказал, что «вы наконец перестали играть и начали жить на сцене». Арсений знал, что это правда. Они не играли. Они жили. Как учили — не думать, не анализировать, не бояться.       После прогона они стояли на сцене — одни, в пустом зале, под холодным светом софитов, которые вот-вот должны были погаснуть.       — Через неделю — диплом, — сказал Антон.       — Через неделю — новая жизнь, — ответил Арсений.       Они стояли так, и Арсений думал о том, как год назад стоял здесь же — и боялся. Боялся любви, боялся себя, боялся будущего. А теперь — не боялся. Потому что всё, что ему было нужно, уже случилось. А всё, что ещё случится — подождёт. У них есть время. Вся жизнь.