Блеф на поражение

      Темнота, укутавшая разум Сугуру после наркоза, не была пустой. Она медленно, словно нехотя, размывалась, превращаясь в мягкий, приглушенный свет поздней весны.       В этом сне не происходило ничего грандиозного. Не было ни погонь, ни выстрелов, ни удушливых сырых подвалов Синдиката. Всё казалось до банального простым: старая, залитая солнцем веранда где-то на окраине Токио, шелест молодой листвы и бесконечное, пронзительно-синее небо над головой. И Сатору. Он просто сидел рядом, закинув ноги на перила, что-то увлеченно рассказывал, активно размахивая руками, и щурился от ярких лучей, забыв про свои неизменные темные очки.       В груди Сугуру разливалось странное, давно забытое тепло. Оно заполняло каждую израненную клеточку его тела, стирая фантомную боль от ножей и тяжесть паралитика. Ему казалось, что он весил меньше воздуха. Каждое мимолетное движение напарника, каждый взрыв его беззаботного смеха отзывались внутри Сугуру легкой, приятной дрожью. В этой сонной реальности не существовало времени, дат и обязательств. Существовал только этот момент, и Сугуру ловил себя на мысли, что готов остаться в нем навсегда.       Глядя на то, как солнечные зайчики путаются в белоснежных волосах Годжо, Сугуру поймал себя на безмолвном вопросе: почему именно он?       Среди миллионов лиц в этом огромном, холодном мегаполисе, среди сотен коллег и случайных прохожих — почему именно этот невыносимый, эгоистичный и шумный парень стал для него тем самым центром притяжения? Объектом, вокруг которого, сам того не замечая, Сугуру выстроил всю свою вселенную. Без Сатору его собственная жизнь казалась лишь набором строгих инструкций, сухих отчетов и серого долга. Годжо ворвался в его мир, как стихийное бедствие, перевернул всё вверх дном, но вместе с этим хаосом принес с собой настоящий, дышащий кислород.       И в этой сонной тишине, наблюдая за профилем Сатору, Сугуру вдруг нашел ответ. Он был простым, как само дыхание.       Это не было логическим выводом или служебной привязанностью. Это было чем-то подкожным, зашитым глубоко в структуру его израненного сердца. Сатору стал его личным горизонтом. Тем единственным маяком, на свет которого Сугуру шел сквозь самый кромешный мрак подвалов, цепляясь за жизнь из последних сил только ради того, чтобы снова увидеть этот невыносимый, слепящий лазурный блеск глаз. Это была абсолютная, добровольная капитуляция перед чужой силой и теплом. Сугуру понял, что этот белобрысый дурак давно стал его неотъемлемой частью — его вторым сердцем, которое болело, когда Сатору было плохо, и стучало в унисон, когда они были рядом.       Во сне Сатору вдруг замолчал, повернулся к нему и мягко, беззащитно улыбнулся, протягивая руку. Сугуру улыбнулся ему в ответ — легко, открыто, чувствуя, как внутри него окончательно утихли все штормы. Ему больше не нужно было бежать и защищаться. Он был дома.       Солнечный свет во сне медленно угас, уступая место тяжелой, реальной полутьме больничной палаты. Сугуру еще не успел открыть глаза, его сознание едва пробивалось сквозь остаточные оковы лекарств, но до его рецепторов уже долетел знакомый, горьковатый шлейф. Запах дорогого табака с легкой ментоловой ноткой.       Гето не нужно было размыкать веки, чтобы понять, кто сидит в его палате. На его бледных, искусанных губах появилась едва заметная, слабая улыбка.       — Разве врачу… разрешено курить в палате у тяжелораненного пациента? — хрипло, сорванным шепотом спросил он в пустоту.       Сёко, стоявшая у приоткрытого окна и выпускавшая тонкую струйку серого дыма на улицу ночного Токио, даже не обернулась. Она лишь легко, тепло усмехнулась, стряхивая пепел за подоконник:       — Если этот пациент — Гето Сугуру, то мне можно всё. Закон главврача.       Сугуру, все еще не открывая глаз, добродушно и утомленно закатил их под веками. Иэири сделала последнюю затяжку, ловким движением затушила бычок о внешнюю сторону подоконника и выкинула его в окно. Послышался тихий шорох халата — она подошла к его кровати и опустилась на тот самый пластиковый стул, который до этого полночи занимал Сатору.       — С возвращением на этот свет, смертник, — Сёко внимательно посмотрела на его бледное лицо, профессиональным взглядом оценивая ритм мониторов. — Как самочувствие?       Сугуру наконец разомкнул тяжелые веки, мутно посмотрел на подругу и честно выдохнул одно-единственное слово:       — Хуёво.       Сёко тихо, искренне рассмеялась. Этот короткий смех мгновенно разрушил всю гнетущую медицинскую атмосферу. Они общались без всяких обязательств, без дурацкого профессионального этикета и субординации — так, словно знали друг друга целую вечность, читали мысли с полувзгляда и делили одну сигарету на двоих еще на заднем дворе полицейской академии. Постепенно их ленивая, шутливая перепалка перетекла в глубокий разговор по душам, в котором обоим не нужно было притворяться сильными.       И, конечно же, речь неизбежно зашла о Сатору.       — Знаешь, Сугуру… — Сёко покрутила в пальцах зажигалку, её лицо стало непривычно серьезным. — Я ведь знаю этого белобрысого придурка дольше тебя. Я видела тонны его обезбашенности, видела, как он в одиночку шел на вооруженные банды с одной ухмылкой. Но такого Годжо, как в эту ночь, я не видела никогда в жизни.       Она сделала паузу, глядя на обрубленные черные пряди волос Гето, сиротливо лежащие на подушке.       — Я вообще представить не могла, что этот эгоистичный, зацикленный на себе нарцисс способен за кого-то так дрожать. Нанами рассказывал, что творилось в управлении, когда ты пропал. Годжо буквально на куски город рвал, переворачивал каждый притон, каждую грязную подворотню, наплевав на приказы Яги и законы. Такого Сатору не знал никто из нас. Он был похож на дикого, раненого зверя, у которого отобрали самое ценное, что у него было в этой жизни.       Сугуру слушал её молча. Он смотрел в белый потолок палаты, а внутри него в этот момент бушевал колоссальный, удушающий шторм эмоций, которых он никогда прежде в себе не ощущал. Метафоры из его недавнего сна обретали пугающую, осязаемую плоть. Сатору действительно едва не сжег себя ради него.       — Я иногда ловлю себя на мысли, — тихо продолжила Сёко, подперев подбородок ладонью, — что вы двое — абсолютно сумасшедшие. Вы ведь готовы умереть ради друг друга, верно? Наплевав на весь остальной мир.       Сугуру сглотнул вязкую слюну, чувствуя, как швы на шее натягиваются от каждого движения.       — В тот момент, когда Танака приставил дуло пистолета к моему затылку в переулке… — тихо признался Гето, и его взгляд потемнел. — Я действительно готов был принять это. Я закрыл глаза и подумал, что всё в порядке. Я ведь уже увидел Сатору живым. Живым и невредимым. Мне этого было достаточно.       Сёко нахмурилась и жестко, без прикрас отрезала:       — Это был бы слишком мудатский поступок, Сугуру. Слишком эгоистичный по отношению к нему. Ты бы оставил его в живых, но он бы сломался. Сгнил бы изнутри от этой картины.       — Знаю. Теперь знаю, — Сугуру слабо согласился с ней, прикрыв глаза. — Но понимаешь… я ведь готов был тихо сдохнуть в том подвале под их ножами. Мне было плевать, что они со мной сделают. Но когда этот ублюдок Танака проговорился, что они используют мой телефон, чтобы заманить Сатору в ловушку на заминированный завод… Сёко, у меня как будто все тормоза разом отказали. В голове просто выключился свет. Я понял, что если Сатору пострадает из-за меня, я себе этого там, на том свете, не прощу. Только поэтому я решился на этот дебильный, отчаянный шаг с оголенными проводами. Рискнул всем, лишь бы дать ему сигнал.       Иэири долго смотрела на него, а затем устало пошевелила плечами, качая головой.       — Я же говорю. Вы оба — ненормальные, одержимые друг другом идиоты. Один готов вырезать пол-Токио, второй — взорвать себя в подвале, лишь бы напарник не поцарапался. Самим не смешно от своей клиники?       Гето не выдержал и коротко рассмеялся. Но этот смех тут же отозвался резкой, вспыхнувшей болью в груди. Физической — потому что натянулись свежие швы от ножевых ранений, и моральной — от осознания того, насколько близко они оба подошли к краю бездны, из которой их чудом вытащили.       — Блять… — Сугуру поморщился, прижимая ладонь к забинтованным ребрам.       — Терпи, герой, — хмыкнула Сёко, поднимаясь со стула и поправляя его капельницу. — Сейчас вколю тебе обезболивающее. Скоро твой личный белобрысый кошмар вернется из управления, так что набирайся сил. Чувствую, у вас будет долгий разговор.       Сёко ушла, тихо прикрыв за собой дверь палаты и оставив Сугуру в абсолютном одиночестве. Шлейф ментолового дыма быстро развеялся, и в комнату снова вернулся стерильный, скучный покой.       Гето лежал, уставившись в белый потолок, и слушал мерный, однообразный писк монитора. Шло время, но в четырех стенах оно словно застыло. От нечего делать он принялся разглядывать медицинские приборы, потом пересчитал плитки на подвесном потолке — их оказалось ровно сорок две. Скука навалилась такая удушливая, что даже ноющие швы на груди отошли на второй план.       Ему дико, до зуда в пальцах хотелось услышать Сатору. Но Сугуру знал, что напарник сейчас в управлении, заваленный отчетами Нанами и свирепыми взглядами Яги, пытается по крупицам собрать дело Часовщика. Отвлекать его от работы казалось верхом эгоизма.       Покрутив в руке телефон, который Сёко предусмотрительно оставила на тумбочке, Гето все-таки сдался. Звонить не стал, но открыл чат и быстро, не задумываясь, набрал:       «Что делаешь, придурок?»       Ответ прилетел буквально через пару секунд. Сатору не просто ответил — экран телефона замигал от бешеного каскада мгновенных сообщений, летящих друг за другом как спам:       «ОХ, СУГУРЧИК!! ты проснулся?!»       «как себя чувствуешь?!»       «ничего не болит?! говори честно!»       «если что-то не так, если эти врачи косячат — ты только скажи, я приеду через пять минут! снесу к чертям все светофоры в Токио!»       Сугуру смотрел на этот летящий поток текста, и на его лице сама собой расплылась теплая, искренняя улыбка. Сердце в груди забилось чуть быстрее, но на этот раз не от боли, а от этой глупой, гиперактивной и такой родной заботы. На душе мгновенно стало легче.       Он не торопясь набрал в ответ:       «Я в порядке. Не паникуй»       Через секунду Сатору прислал анимированный смайлик, который утирал пот со лба и шумно выдыхал с облегчением. А следом за смайликом экран переключился на входящий вызов.       Сугуру нажал на кнопку приема и поднес трубку к уху:       — Разве ты не должен быть занят, Сатору? — тихо, с привычной легкой хрипотцой в голосе спросил он.       — Ох, Сугуру, — раздался из динамика бодрый, улыбающийся голос Сатору. На заднем плане слышался слабый шорох бумаг, который тут же затих. — Для тебя у меня найдется время, даже если я буду лежать в гробу. Так и знай.       — Идиот, — беззлобно фыркнул Гето, но улыбка так и не сошла с его губ.       — Сам такой. Ну и что делает мой доблестный напарник?       — Лежу, — лаконично отозвался Сугуру, поудобнее перехватывая телефон. — Рассматриваю стены.       — Боже, ну и скукотища у тебя там, — со вздохом протянул Сатору. Было почти физически слышно, как на том конце провода он откинулся на спинку своего рабочего кресла.       — Ну… — Гето чуть тише выдохнул в трубку, глядя в окно на бледнеющее токийское небо. — Поэтому я тебе и написал.       В трубке на мгновение повисла тишина. Шорохи прекратились. Сатору ответил не сразу, его голос внезапно потерял всю свою шутливую громкость, став непривычно мягким, низким и серьезным. Он произнес всего одно слово, утвердительно, без вопросительной интонации и совершенно не уточняя контекста:       — Скучаешь.       Сугуру замер, слушая ровный писк кардиомонитора. Ему не нужно было ничего объяснять. Не нужно было говорить про пустую палату, про дурацкий сон, который ему снился, или про то, как сильно ему не хватает этой белой макушки рядом. Сатору и так всё понимал.       — Скучаю, — так же тихо, признавая очевидное, ответил Сугуру.       В трубке на мгновение повисла мягкая, понимающая тишина. Сатору не стал подшучивать над этим честным «скучаю» — он слишком хорошо чувствовал, сколько сил стоило Сугуру просто признать это после всего пережитого.       — Сугуру… — Годжо вздохнул, и его голос через динамик прозвучал непривычно глухо, с тяжелой, искренней виной. — Ты извини меня, ладно? Я торчу в этом дурацком кабинете, пока ты там один со стенами разговариваешь. Мне дико хочется прямо сейчас бросить всё, наплевать на приказы Яги и примчаться к тебе в палату. Но я не могу. Просто не имею права.       Сугуру молчал, внимательно слушая его дыхание на том конце провода.       — Нанами раскопал такую гору информации по Сэйсин и Дайки Мори, что у меня голова кругом, — продолжил Сатору, и в его тоне шутливая расслабленность окончательно сменилась опасной, рабочей сосредоточенностью. — Тут всплыло столько дерьма семилетней давности, Сугуру… Ты даже представить себе не можешь, в какой масштабный кошмар мы на самом деле наступили. Часовщик ведет крупную дичь, и ниточки тянутся к одному конкретному парню, который сейчас прячется на самой окраине страны. 10 мая уже на носу, счет идет на часы, поэтому мне приходится остаться и дожать это дело прямо сейчас.       Гето слегка нахмурился, чувствуя, как детективный азарт мгновенно вытесняет остатки сонной скуки. Он приподнялся на локте, наплевав на укол боли в забинтованной груди.       — Что за парень? При чем тут Сэйсин? — быстро спросил он.       — Эй, полегче, детектив, тебе спать надо, — мягко осадил его Годжо, но в его голосе проскользнула гордость от того, что Сугуру даже на больничной койке остается копом. — Я приеду как только смогу и обо всем тебе лично расскажу. Разложу все папки прямо на твоей кровати, обещаю. Главное — не забивай себе сейчас голову. Нас от этой правды отделяет всего один шаг, и я его сделаю. А ты пока отдыхай и слушайся Сёко.       Сугуру тихо выдохнул, откидываясь обратно на подушки. Спорить с Сатору, когда тот включал своего «защитника», было бесполезно.       — Ладно, — согласился Гето, чувствуя, как по телу разливается приятное тепло от осознания того, что Сатору так оберегает его. — Береги себя там, придурок. И не зли Ягу сильнее прежнего.       — Постараюсь, — хмыкнул Годжо, и Сугуру прямо через экран почувствовал его фирменную, уверенную ухмылку. — Давай, Сугуру.       Когда разговор с Сатору завершился, палата снова погрузилась в тишину, но теперь эта тишина не успокаивала. Слова Годжо о «дерьме семилетней давности» и деле Рена всколыхнули в памяти Сугуру то, что он так отчаянно пытался заглушить. Прошлое, смешавшись с недавним кошмаром в подвале Синдиката, требовало выхода.       Гето тяжело спустил ноги с кровати. Каждое движение отдавалось режущей болью в забинтованной груди, а зашитая шея при малейшем повороте головы горела огнем. Держась за стену и стойку капельницы, он шаг за шагом, превозмогая слабость и головокружение, доковылял до ванной комнаты.       Сугуру поднял глаза и замер перед зеркалом.       Из заляпанного каплями стекла на него смотрел уродец. Чужой, разбитый, искалеченный человек. Губы были покрыты запекшимися черными корками и трещинами, на скулах и под глазами цвели страшные фиолетово-желтые гематомы от тяжелых ударов кастетов Лазара. Но хуже всего были волосы. Те самые волосы, которые он годами аккуратно собирал в идеальный пучок, теперь торчали во все стороны варварскими, рваными, обрубленными клочьями. Ошметки его прежней гордости. Синдикат не просто пытал его тело — они попытались растоптать его достоинство, стереть его личность.       Сугуру включил холодную воду, набрал полные ладони и с силой плеснул себе в лицо. Дрожащими пальцами он потер кожу, пытаясь смыть этот кошмар, оттереть грязь и следы чужих рук. Он поднял голову — ничего не изменилось. Перед ним был всё тот же уродец. Он повторил это снова. Раз за разом, опуская ладони в ледяную воду и омывая лицо, Сугуру с какой-то обреченной надеждой всматривался в стекло, но неизменная, пугающая картина оставалась прежней. Вода смешивалась со скупыми, злыми каплями пота, смывая лишь стерильный больничный запах, но не эту уродливую реальность.       Не выдержав, Сугуру выключил кран и вышел из ванной. Оставаться в четырех стенах палаты, где всё напоминало о его беспомощности, было выше его сил. Ему нужно было движение.       Он вышел в длинный коридор госпиталя. Шел медленно, крошечными шагами, едва переставляя ноги в больничных тапочках и придерживая рукой ноющий бок. Проходящие мимо медсестры и интерны инстинктивно притормаживали. Они смотрели на него с плохо скрываемым ужасом и жалостью. Молодой, некогда статный и красивый детектив сейчас выглядел как призрак, сбежавший из анатомического театра. Сугуру изо всех сил пытался не обращать на эти взгляды внимания. Он смотрел строго перед собой, высоко подняв подбородок, насколько позволяли швы, хотя внутри всё сжималось от глухого стыда.       В конце крыла обустроили небольшую зону отдыха для пациентов — пара диванов, кресла и панорамное окно с видом на внутренний двор. Сугуру тяжело опустился на жесткий стул, прислонился затылком к прохладной стене и закрыл глаза.       Вокруг текла обычная больничная жизнь: кто-то тихо разговаривал с родственниками, пожилой мужчина в халате медленно катил свою капельницу, за окном шумел утренний Токио. А Сугуру думал. Мысли текли медленно, тяжело, оседая в сознании горьким осадком.       Он думал о том, насколько хрупкой оказалась его иллюзия контроля. Он всегда считал себя сильным. Первоклассный следователь, снайпер, человек, способный просчитать любую угрозу. Но Синдикат почти сломал его за пол дня. Если бы не этот отчаянный, суицидальный шаг с проводкой — где бы он сейчас был? Гнил бы в сточной канаве на окраине города.       Гето думал о Сатору. О том, как Годжо сейчас разрывается между чувством вины, яростью и долгом. Сатору ведь нарцисс, он привык быть абсолютным оружием, богом этого департамента. А сейчас он напуган. И напугал его именно он, Сугуру, своей уязвимостью. Гето чувствовал тяжелую, удушливую вину за то, что заставил Сатору заглянуть в эту бездну, заставил его выпустить наружу того безжалостного зверя, о котором с дрожью в голосе говорил Яга.       «Если бы я был умнее, если бы я не полез в ту ловушку один… Сатору не пришлось бы переступать через себя», — крутилось в голове.       И самое главное, о чем думал Сугуру, глядя на свои дрожащие пальцы, — это приближающееся 10 мая. Часовщик, Дайки Мори. Бывший учитель биологии, который превратил вендетту в хирургически точный механизм. Мори не остановится. И Сатору сейчас идет прямо на этот заведенный механизм в одиночку.       Сугуру стиснул зубы, чувствуя, как внутри, вопреки физической слабости, начинает закипать глухое, упрямое упрямство. Ему плевать, как он выглядит в зеркале. Плевать на синяки и обрубленные волосы. Он не оставит Сатору одного против Часовщика. Ему нужно встать на ноги. Чего бы это ни стоило.       Из глубокого, мрачного омута мыслей Сугуру вырвал знакомый щелчок пластиковой папки, которой его негромко хлопнули по плечу.       — И долго ты собираешься пугать местных медсестер своим загробным видом? — раздался над ухом спокойный голос Сёко.       Гето вздрогнул, открыл глаза и поднял голову. Иэири стояла прямо перед ним, засунув руки в карманы белого халата, и смотрела на него с легким прищуром. На её лице не было того ужаса, который он читал во взглядах случайных прохожих. Она видела слишком много смертей и поломанных тел, чтобы её могли напугать синяки и рваная стрижка.       — Почему ты не в палате, Сугуру? Тебе прописан строгий постельный режим, а ты тут в коридоре косплеишь призрака.       — Там скучно, — хрипло отозвался Гето, слегка подвинувшись на диванчике и освобождая для неё место. — Стены давят. Плитки на потолке я уже пересчитал.       Сёко устало вздохнула и опустилась рядом. Она вытянула ноги, устало прислонившись спиной к жесткому сиденью, и уставилась в панорамное окно, за которым уже вовсю кипела жизнь утреннего Токио.       Сугуру некоторое время молча смотрел на её профиль, на темные круги под глазами, которые стали еще заметнее, и вдруг задал вопрос, который со стороны мог показаться довольно странным:       — Сёко… а почему ты вообще здесь, вместо того, чтобы быть в морге?       Иэири на секунду замерла, а затем тихо, искренне рассмеялась, запрокинув голову. Её смех эхом разнесся по кафельному коридору, заставив парочку интернов обернуться.       — Ну и вопросы у тебя, Гето. Из твоих губ это звучит так, будто ты обижен, что я променяла общество трупов на тебя. Поверь, мертвецы — куда более приятные собеседники, они хотя бы не сбегают из палат втихаря.       В её смехе, как обычно, чувствовалась эта вечная, глубокая профессиональная усталость, но сквозь неё проглядывала искренняя теплота. Сёко отсмеялась, поправила воротник халата и уже серьезно, без капли иронии добавила, повернувшись к нему:       — Если честно, Сугуру… после того, что эти ублюдки из Синдиката сделали с тобой в подвале, я просто не могу доверять безопасность твоего тела кому-то другому. В этом госпитале полно отличных врачей, но здесь, на твоем этаже, лечащим врачом от департамента буду числиться я. Пока ты окончательно не встанешь на ноги, я от тебя не отойду.       Конечно, Сёко предпочла умолчать об одной очень важной детали. Она не стала говорить как, когда Сугуру доставили в больницу в коридоре её мертвой хваткой поймал Годжо. О том, как Сатору — бледный, с трясущимися руками и безумным взглядом — буквально умолял её не оставлять Сугуру ни на минуту. Он совал ей свою банковскую карту, заявляя, что оплатит любые её сверхурочные, любые смены, любые деньги мира, лишь бы Сёко лично контролировала каждую капельницу Гето. От денег Иэири, разумеется, тогда жестко отказалась, обозвав Годжо паникером и заявив, что она помогает своим друзьям не ради его миллионов.       Но рассказывать об этой сцене Сугуру она не собиралась. Не нужно было лишний раз подпитывать его и без того огромное, удушающее чувство вины перед напарником.       — Так что сиди и не бурчи, — Сёко легко толкнула его локтем в здоровый бок. — Я твой персональный надзиратель на ближайшие дни. А теперь давай-ка, поднимай свою раненую задницу, и поползли обратно в палату. Сейчас поставлю тебе свежий физраствор, а то у тебя на лице написано, что ты готов грохнуться в обморок прямо здесь.       Прошло долгих, мучительных два дня, прежде чем Сатору наконец-то смог вырваться из тисков бесконечных допросов, проверок и бюрократического ада управления. Когда дверь палаты распахнулась и на пороге появился Годжо — уставший, с растрепанными белыми волосами, но с абсолютно живым, горящим взглядом, — Сугуру показалось, что в комнате наконец-то включили свет.       Оба были безумно, до дрожи рады видеть друг друга. Сатору, обычно шумный и бесцеремонный, сейчас действовал с поразительной, несвойственной ему чуткостью. Он подошел к кровати и осторожно, едва дыша, коснулся здорового плеча Гето, стараясь не причинить боли ни одним своим движением. Сугуру же, верный своей привычке держать всё под контролем, изо всех сил пытался скрыть, насколько он счастлив. Он лишь спокойно улыбнулся одними уголками губ, хотя сердце в его груди забилось в сумасшедшем ритме.       — Ну привет, смертник, — тихо выдохнул Сатору, придвигая стул вплотную к койке. — Сёко сказала, ты тут уже коридоры патрулируешь?       — Приходится, пока мой напарник где-то прохлаждается, — в тон ему ответил Гето.       Сатору хмыкнул и сразу перешел к делу. Он открыл принесенный с собой планшет, собираясь вывалить на Сугуру всё то дерьмо, которое они раскопали с Нанами. Годжо начал быстро объяснять: Нанами удалось поднять закрытые архивы академии Сэйсин семилетней давности. Оказалось, что Дайки Мори, будучи учителем биологии, вел у этой «золотой банды» факультатив и прекрасно знал о каждом их шаге. Кенджи Сато, парень со швейцарским клапаном в сердце, был не просто свидетелем. Он вел личный дневник на закрытом форуме, где хвастался тем, как они с друзьями затравили Рена до смерти. Нанами отследил цифровой след: Мори взломал этот форум всего месяц назад. Именно оттуда Часовщик узнал координаты глухой клиники на окраине, куда богатые родители спрятали своего опустившегося сына-наркомана, чтобы замять скандал с наркотиками. Мори едет туда, чтобы завершить свою вендетту и вырезать это сердце.       Но нормально закончить рассказ Сатору не успел. В палату по запросу Сёко вошла молодая медсестра — миловидная девушка с аккуратной прической, державшая в руках свежий физраствор и новые стерильные бинты.       Появлению этой третьей лишней ни Сатору, ни Сугуру рады не были. Атмосфера в палате мгновенно сгустилась, превращаясь в наэлектризованное поле боя.       Сугуру сидел на кровати, обнаженный по пояс, пока медсестра начала осторожно снимать старые повязки с его груди, чтобы обработать раны и наложить новые. Гето буквально душила глухая, ядовитая ревность. Эта девчонка, вместо того чтобы смотреть на медицинские швы, то и дело бросала откровенно кокетливые взгляды на Сатору, который продолжал увлеченно говорить о Часовщике. Медсестра откровенно строила Годжо глазки, поправляя волосы и мило улыбаясь каждому его слову. Сугуру стиснул зубы так, что на скулах заиграли желваки, а его взгляд, устремленный на девушку, стал по-настоящему пугающим.       Но Сатору было не легче. Его самого изнутри выжигало точно такое же чувство. Годжо продолжал выдавать информацию сквозь зубы, его голос стал жестким, а пальцы до белых костяшек сжали края планшета. Сатору изо всех сил пытался не выдать свою ревность из-за того, что чужие женские руки так близко касались обнаженной груди Сугуру, аккуратно расправляя бинты на его теле. Годжо едва сдерживался, чтобы не отпихнуть девчонку от своего напарника.       Наконец, зафиксировав последний край повязки на широкой груди Гето, медсестра чуть задержала ладонь на его плече, а затем повернулась к Сатору. Стрельнув глазами, она подошла чуть ближе к Годжо и приглушенным, воркующим голоском спросила:       — Ну вот и всё. Скажите, господин полицейский… может быть, вам нужна ещё какая-то услуга? Я могу помочь.       Сугуру внутренне приготовился послать её к черту, но Сатору перехватил инициативу. Он включил всю свою фирменную, убийственную харизму. Годжо нацепил на лицо ту самую очаровательную, приторно-сладкую улыбку, от которой у половины Токио подкашивались ноги, и мягко ответил:       — Нет, что вы. Большое спасибо, милая. Вы прекрасно справились. Медсестра буквально растаяла на месте. В её глазах зажглись самые настоящие звезды, она густо покраснела и, едва не споткнувшись о штатив капельницы, спешно вылетела из палаты, плотно закрыв за собой дверь.       Сугуру демонстративно и крайне раздраженно закатил глаза, откидываясь спиной на подушки. Он всё еще сидел без рубашки, с плотно забинтованным торсом, на котором отчетливо проступали рельефные мышцы, разбавленные жуткими фиолетовыми синяками от побоев Синдиката.       Сатору проводил девушку взглядом, убедился, что дверь закрыта, и тут же растерял всю свою напускную вежливость. Проводя глазами по фигуре напарника, Годжо буквально пустил слюни, совершенно не скрывая своего восхищения. Его взгляд потемнел, медленно скользя по бледной коже, бинтам и синякам.       — Знаешь, Сугуру… — протянул Сатору низким, бархатным голосом, вальяжно откидываясь на спинку стула и подпирая подбородок ладонью. — Я, конечно, злюсь на этих ублюдков из Синдиката, но должен признать: в таком израненном, побитом виде ты выглядишь в сто раз сексуальнее. Эти бинты тебе чертовски идут.       — Заткнись, Сатору, — буркнул Гето, чувствуя, как к ушам подступает жар, но на этот раз — от абсолютно счастливого, собственнического торжества внутри.       Сатору медленно поднялся со стула и сделал два шага к кровати. Койка слегка прогнулась и скрипнула, когда он осторожно сел рядом, почти вплотную к правому боку Сугуру. На этот раз между ними не осталось ни сантиметра лишнего пространства.       Гето внимательно вглядывался в его открытое лицо. Без привычного барьера в виде темных стекол Сатору казался непривычно беззащитным и домашним.       — Где твои очки, Сатору? — тихо спросил Сугуру, улавливая глубину его взгляда.       — Разбились, — Годжо едва заметно усмехнулся, но в глазах промелькнула тень пережитого страха. — В тот самый момент, когда ты упал на меня в переулке. Когда этот якудза целился тебе в затылок.       Сугуру ничего не ответил. Он просто замер, завороженно глядя в эти прелестные, неповторимые голубые глаза, в которых сейчас, словно в чистейшей воде, отражался весь его изломанный силуэт. Сатору же в ответ не мигая смотрел на свои любимые янтарные глаза — глубокие, затуманенные легкой болью, но такие родные. Те самые, которые он без труда узнает из тысячи, из миллионов в этом чертовом городе.       Сокращая последнее расстояние, Сугуру потянулся вперед и поцеловал Годжо. Сначала это было невероятно нежно, медленно, словно они оба проверяли, реальны ли они друг для друга после этого спуска в ад. Но с каждым ударом сердца, с каждым общим выдохом поцелуй становился глубже, перерастая в более интимный, требовательный и горячий. Годжо запустил пальцы в рваные пряди на затылке Гето, притягивая его к себе еще ближе, пока воздух в легких не подошел к концу.       Сатору нехотя отстранился на пару сантиметров, тяжело дыша прямо в губы напарника. Его взгляд переместился чуть выше, на обрубленные волосы Сугуру.       — Как только тебя отсюда выпишут, — хрипло пообещал Годжо, касаясь пальцами неровных кончиков прядей, — я лично отвезу тебя к лучшему стилисту в Токио. Надо исправить этот кошмар, который у тебя на голове устроили.       Сугуру лишь тихо, устало усмехнулся, прикрыв глаза:       — Забей. Эти волосы уже не спасти. Проще под ноль сбрить.       — А их никто и не ранил, чтобы спасать, — мягко возразил Годжо, и в его голосе проскользнула та самая слепая, абсолютная уверенность. — Они и так идеальные. Как и ты.       С этими словами он снова впился в его губы поцелуем, но на этот раз не остановился на них. Годжо начал медленно спускаться поцелуями вниз — по линии челюсти, к шее, бережно обходя свежие медицинские швы, а затем к ключицам. Его губы были горячими, а зубы слегка прихватывали бледную кожу, оставляя на ней яркие, багровые засосы.       — Ах… Сатору, стой, — Сугуру судорожно выдохнул, запрокинув голову и вцепившись пальцами в простыню. Из груди вырвался тихий, прерывистый стон. — Прекрати… не оставляй отметки. Если эта медсестра зайдет обратно и увидит их… она точно всё заподозрит.       Сатору на секунду прильнул губами к ложбинке между ключицами, чувствуя, как под его ладонями бешено колотится сердце Гето. Он приподнял голову, и в его лазурных глазах вспыхнул опасный, собственнический огонек.       — О, поверь, эта милая девочка просто обязана их увидеть, — с намеком прошептал Годжо, криво ухмыляясь. — Пусть очень внимательно смотрит, когда в следующий раз придет перематывать бинты на твоей груди. Чтобы даже мысли не возникало трогать то, что принадлежит мне.       Не давая Сугуру возможности возразить, Сатору плавно спустился с койки на пол. Он встал на колени прямо перед кроватью, оказавшись на уровне бедер Гето. Израненный, забинтованный, с растрепанными черными волосами — Сугуру сидел перед ним на постели, и Годжо смотрел на него снизу вверх с таким диким, фанатичным обожанием, словно перед ним был его личный, единственный бог.       Когда длинные пальцы Сатору легли на пояс и начали уверенно развязывать шнурок на свободных спортивных штанах Гето, Сугуру резко перехватил его запястья.       — Сатору, ты с ума сошел? Подожди, — сдерживая дыхание, зашептал Сугуру, бросая короткий взгляд на закрытую дверь палаты. — Здесь нельзя. Это больница, кто-нибудь обязательно зайдет. Кто-то из департамента, дежурный врач…       Годжо даже не шелохнулся. Он лишь поднял на него свои слепящие лазурные глаза, и на его губах заиграла абсолютно спокойная, уверенная улыбка. Он мягко высвободил руки из хватки Гето и продолжил свое дело.       — Сёко знает, что мы здесь вдвоем, — тихо, с легкой хрипотцой успокоил его Сатору. — А она у нас девушка далеко не глупая. Сёко прекрасно догадается, чем именно мы тут занимаемся за закрытой дверью, и ни за что не пустит сюда посторонних. Расслабься, Сугуру. Нас никто не побеспокоит.       Сатору достаёт уже возбуждённый член Сугуру и проводит рукой по всей длине. Годжо уже пускает слюни на давно желанный член. Он двигает рукой, следя за реакцией Гето. Ох, а как она прекрасна...       Гето невольно задерживает дыхание, запястье поднимается, чтобы остановить его, но замирает на полпути. В горле встает ком, Гето сглатывает, чувствуя как кожа горит под прикосновением Годжо.       — Сатору... черт, ты серьезно сейчас? – голос выходит тише, чем Сугуру хотел, дрогнет на последнем слоге.       — Серьёзнее некуда.– Сатору отвечает игривым тоном. Ему принципиально важно доставить удовольствие Сугуру в такой период его жизни.       Сатору берёт в рот набухший член и проводит во рту языком. Сугуру издал гортанный стон, от которого сам засмущался. Годжо увидев реакцию на собственный стон Гето, при отсосе начал улыбаться, от чего вызывал ещё больше смущения у Гето.       — Ты, блять, меня с ума свести хочешь, чертов Годжо Сатору?...– Сугуру откинул голову назад, издав протяжный стон, который пытался заглушить.       — Я просто хочу тебя всего целиком...– сказал Сатору в перерыве между отсосом.       Годжо брал его всего, Гето закатывал глаза от удовольствия. Казалось, сейчас он умрет от удовольствия. Язык Сатору облизывал от основания до головки член.       Сугуру впивается зубами в собственную нижнюю губу, чтобы не издать лишнего звука, спина выгибается дугой от теплой сухой ладони Годжо. Пальцы впиваются в простыню под ним, сминают хлопок до боли в суставах. Стон все равно прорывается сквозь зубы, глухой и горячий.       Оргазм раздался яркими фейерверками в глазах Сугуру. Он полностью рухнул на койку и вытащил пальцы с макушки белобрысика.       — Сатору, ты случаем не подрабатывал шлюханом?       Сатору отстранился, слизывая каплю с нижней губы, и вальяжно уселся прямо на пол, прислонившись спиной к больничной койке Сугуру. Его белые волосы были дико растрепаны, а на губах блуждала та самая невыносимая, сытая ухмылка кота, который только что стащил самый лучший кусок.       Услышав хриплый, всё еще немного запыхавшийся вопрос Сугуру, Сатору мгновенно уловил этот скрытый, издевательски-восхищенный тон напарника. Он прекрасно понял, что для сдержанного Гето такое сравнение — это высшая степень признания его заслуг.       Годжо картинно закинул голову назад, подмигнув Сугуру своими слепящими лазурными глазами, и самодовольно подыграл в своем фирменном, нарциссичном стиле:       — О, ну наконец-то ты признал мою гениальность, Сугурчик! — Сатору приторно замурчал, ни капли не смутившись, а наоборот, расплываясь в еще более широкой улыбке. — Какое тонкое чутье! Вообще-то, до того как пойти в полицию, я всерьез думал открыть собственную академию греха. И, как видишь, я бы стал там ректором. Ты просто обязан выставить мне пять звезд на каком-нибудь закрытом сайте и написать самый сочный отзыв!       Он поднялся с пола, гибким движением снова забираясь на край койки и опираясь ладонями по обе стороны от бедер Сугуру. Годжо наклонился к самому его уху, обжигая горячим дыханием, и прошептал с неподражаемой ухмылкой:       — Но расслабься, детектив, весь этот эксклюзивный премиум-пакет принадлежит только тебе. Бесплатно. По знакомству. Так что можешь считать, что тебе чертовски повезло сорвать этот джекпот. Мы немного углубимся в этот процесс, как только ты поправишься, радость моя.