Блеф на поражение

      Следующий день в пентхаусе прошел в звенящей, почти осязаемой тишине. Сатору, который обычно не мог усидеть на месте и пяти минут без едкого комментария или движения, превратился в неподвижную статую. Он сидел в глубоком кресле прямо напротив кровати Сугуру, не снимая очков, за которыми скрывался взгляд, полный тяжелых раздумий. Нанами уже забрал киллера — точнее то, что от него осталось после короткой «встречи» с Сатору в коридоре. Весь отдел стоял на ушах, но Годжо было плевать. Он отменил все визиты, приказал доставить еду к дверям и не выпускал из рук телефон, ожидая отчета о состоянии охранников. Но больше всего его мучил один вопрос.       Почему она жива?       Сатору знал досье «Призрака» наизусть. Гето Сугуру не оставлял свидетелей. Он был хирургически точен и беспощаден. Если в твой номер врывается ликвидатор Синдиката, ты не «вырубаешь» его. Ты вырываешь ему глотку или всаживаешь нож в глаз. Но горничная дышала, когда её уносили.       Ближе к вечеру Сугуру пошевелился. Его лицо, бледное на фоне белых подушек, исказилось от боли, когда он попытался вдохнуть глубже. Он медленно открыл глаза, фокусируясь на потолке, а затем перевел взгляд на Сатору.       Годжо не пошевелился. Он просто смотрел на него, сложив пальцы «домиком».       — Очнулся, спящая красавица? — голос Сатору был тихим, лишенным привычного издевательского блеска. — Я уже начал думать, что ты решил впасть в спячку, чтобы не видеть мой счет за испорченный ковер.       Сугуру попытался облизнуть пересохшие губы. Разбитая кожа сразу отозвалась резкой болью.       — Воды... — хрипло выдавил он. Сатору встал, налил воды и, придерживая Гето за затылок, помог ему сделать несколько глотков. Его движения были подчеркнуто аккуратными, почти нежными, что само по себе раздражало Сугуру больше, чем любая угроза.       Когда стакан вернулся на тумбочку, Сатору не отошел. Он сел на край кровати, нависая над Сугуру, и его аура стала давящей.       — Скажи мне, призрак... — Сатору выдержал паузу, вглядываясь в темные глаза напарника. — Нанами подтвердил, что та сука будет жить. Она заговорит через пару дней. И у меня назрел вопрос.       Сугуру слегка приподнял бровь, шипя от боли в боку.       — Ты профессионал, Сугуру. Ты убивал людей за меньшее. Почему она жива? Не ври мне, что ты «промахнулся» или «случайно» ударил её вполсилы. Ты — снайпер, ты чувствуешь грань между жизнью и смертью как никто другой. Что это даст тебе? Надеешься на смягчение приговора? Или ты... — Сатору усмехнулся, но в глазах была тревога. — ...решил поиграть в милосердие?       Сугуру молчал долго, глядя в окно, где город начинал зажигать огни. Наконец он снова посмотрел на Годжо, и в его взгляде проскользнул привычный сарказм, смешанный с горькой усталостью.       — Милосердие? Не смеши меня, Сатору. Это слово не из моего лексикона.       Он тяжело выдохнул, чувствуя, как швы тянут кожу.       — Если бы я его убил, Нанами получил бы труп. А трупы не рассказывают о планах мафии. Тебе нужен был живой язык, чтобы твоя драгоценная операция не накрылась медным тазом раньше времени. Я просто... — он запнулся, скривив губы в подобии улыбки. — ...инвестировал в твое спокойствие. Чтобы ты перестал орать в трубку так, будто у тебя самого кишки наружу. Тебе идет тишина, Сатору. Пользуйся.       Сатору замер. Это не было «игрой в героя». Гето сделал это ради него. Ради его дела. Ради того, чтобы Сатору не пришлось разгребать еще больше проблем.       — Значит, ты подставился под нож, чтобы оставить мне «подарок» для допроса? — Сатору наклонился еще ближе, так что их лица разделяли считанные сантиметры. — Ты идиот, Сугуру. Твоя жизнь стоит дороже десяти таких киллеров. По крайней мере... для меня.       — Не льсти себе, — прошептал Гето, закрывая глаза. — Я просто не хотел, чтобы ты ныл, что я испортил тебе статистику раскрываемости. А теперь убирайся из спальни. От тебя пахнет полицейским участком и паранойей.       Сатору не шелохнулся. Слова Сугуру о том, что он оставил киллера в живых ради «спокойствия» Годжо, повисли в воздухе, окончательно ломая остатки дистанции между ними. Сатору смотрел на разбитые губы Гето, на его бледную кожу и на ту невыносимую, усталую насмешку в темных глазах. В этот момент внутри Годжо что-то окончательно оборвалось — та самая тонкая нить самоконтроля, которую он удерживал все эти дни.       Вместо того чтобы встать и уйти, Сатору вдруг подался вперед. Его движения были лишены обычной ленивой грации — они были резкими, почти лихорадочными.       Он обхватил лицо Сугуру обеими ладонями, заставляя того смотреть прямо на себя. Пальцы Сатору, все еще слегка подрагивающие от пережитого за сутки ужаса, властно и в то же время удивительно бережно сжали щеки Гето.       — Помолчи хоть секунду, — выдохнул Сатору и накрыл губы Сугуру своими.       Это не был нежный поцелуй утешения. Это был взрыв — страстный, отчаянный и злой. В нем смешалось всё: вкус крови от разбитой губы Сугуру, запах антисептиков и тот невыносимый адреналин, который гнал Сатору по ночным улицам на бешеной скорости.       Сатору целовал его так, будто пытался выпить его дыхание, будто хотел убедиться, что под его руками действительно живой, осязаемый Сугуру, а не призрак из его кошмаров. Он прикусывал нижнюю губу Гето, заставляя того тихо и рвано выдохнуть ему в рот, и этот звук только подстегивал его. Сугуру, ошеломленный этой внезапной атакой, сначала замер, его здоровое плечо напряглось, но уже через мгновение он ответил. Его пальцы, всё еще слабые, впились в запястья Сатору, пытаясь то ли оттолкнуть его, то ли притянуть еще ближе, игнорируя вспышки боли в раненом боку. Это был поцелуй двух людей, которые привыкли воевать, и даже их близость больше походила на схватку, где никто не хотел сдаваться.       Сатору отстранился всего на долю секунды, его дыхание сбилось, а очки окончательно съехали на кончик носа. Он смотрел на Сугуру взглядом, в котором ярость мешалась с чем-то пугающе глубоким и искренним.       — Блять, Сугуру...— прорычал он, и в этом коротком ругательстве было больше признания, чем во всех словах мира.       И, не давая Гето вставить ни единой колкости, он вновь накрыл его губы поцелуем — еще более глубоким и жадным, окончательно ставя точку в их игре в «хозяина и заключенного».       Когда они, наконец, отстранились друг от друга, в комнате повисла тяжелая, густая тишина, прерываемая лишь их неровным дыханием. Сугуру смотрел на Сатору — растрепанного, с лихорадочно блестящими глазами и съехавшими очками, — и чувствовал, как внутри всё переворачивается.       — Идиот, — выдохнул Гето. Голос его звучал слабо и хрипло, но в этом «идиоте» не было ни капли прежнего яда — только бесконечная, обреченная нежность, которую он больше не мог скрывать за сарказмом.       Сатору лишь ухмыльнулся своей фирменной наглой улыбкой, в которой сейчас читалось чистое торжество. Он ничего не ответил, просто встал с кровати и вышел из комнаты, оставив Сугуру наедине с пульсирующей болью в боку и жжением на губах.       Через минуту Годжо вернулся. В его руках был маленький тюбик лечебной мази.       — Даже не вздумай, Сатору, — Сугуру попытался отодвинуться, но резкое движение отозвалось вспышкой боли под ребрами, заставив его поморщиться. — Это просто треснутая губа. Само заживет. Иди займись отчетами или чем ты там обычно занимаешься, когда не доводишь меня до белого каления.       — Лежать, — коротко и властно бросил Сатору. Он снова сел на край кровати, перехватывая ладонь Сугуру, которой тот пытался закрыться. — Ты сейчас в том состоянии, когда твоё мнение по поводу медицины имеет нулевой вес.       — Не надо со мной так обращаться, — пробормотал Гето, всё еще слабо сопротивляясь, когда Годжо выдавил немного мази на палец. — Я не фарфоровая кукла. Эта рана под ребрами — ерунда, я и с худшим на заданиях бегал. Я вообще могу встать и...       — Попробуй только, — Сатору подался вперед, блокируя его движение своим телом. — Если ты сейчас дернешься и у тебя разойдутся швы, я привяжу тебя к этой кровати до конца операции. И поверь, мне это даже доставит удовольствие.       Несмотря на все протесты и ворчание, Годжо начал аккуратно наносить мазь на разбитую губу Сугуру. Его пальцы, обычно такие сокрушительные в бою, касались воспаленной кожи с невероятной, почти пугающей бережностью. Сатору был сосредоточен, словно проводил сложнейшую экспертизу, и в этом молчаливом внимании было что-то, что заставляло сердце Сугуру сжиматься сильнее, чем от любого поцелуя.       — Просто не хочу, чтобы на банкете ты выглядел так, будто я тебя избиваю в подворотне. Это портит мой имидж идеального покровителя. — Сатору усмехнулся, не отрываясь от дела.       Сугуру замер, чувствуя холод мази и тепло пальцев Сатору. Он смотрел на него снизу вверх и понимал, что вся эта напускная забота о «репутации» — лишь очередной щит, за которым Годжо прячет свою панику.       — Ты невыносим, Сатору, — тихо сказал Гето, когда процедура была закончена.       — А ты ранен, — Годжо закрыл тюбик и, прежде чем встать, еще раз коротко коснулся здоровой части щеки Сугуру. — Так что сиди тихо, призрак. Пока я здесь, ты никуда не встанешь. Даже если мафиозники решат взорвать этот отель, я вынесу тебя на руках. А теперь — спи. Это приказ.       Сатору встал, поправляя плед на ногах Сугуру, а сам занял место рядом с ним.

***

      Ночь в пентхаусе дышала тяжелой, душной тишиной. После всех событий дня сон должен был стать спасением, но для Сугуру он превратился в липкий, изматывающий лабиринт.       Сатору проснулся мгновенно. Его чувства, отточенные годами опасной работы, среагировали не на шум, а на изменение ритма рядом. Он приподнялся на локтях, щурясь в темноте, и увидел, что Сугуру мечется на подушках. Тот прерывисто дышал, его пальцы судорожно сжимали край одеяла, а на лбу выступила холодная испарина.       — Сугуру? — негромко позвал Сатору, протягивая руку. Стоило его пальцам коснуться плеча Гето, как он отпрянул: кожа Сугуру буквально пылала. Жар был таким сильным, что казался осязаемым даже в паре сантиметров. Тело Гето била мелкая дрожь, он что-то несвязно шептал, явно застряв в лихорадочном бреду.       Сатору мгновенно согнал с себя остатки сна. Он не стал включать верхний свет, чтобы не ослепить больного, лишь зажег тусклый ночник. В его желтоватом свете лицо Сугуру выглядело пугающе серым, а губы, которые Сатору так бережно мазал вечером, снова пересохли.       — Черт... Сугуру, эй, тише, — прошептал Сатору, осторожно переворачивая его на спину.       Он прижал ладонь ко лбу Гето и выругался сквозь зубы. Рана под ребрами, видимо, дала осложнение, или же организм просто не выдержал колоссального стресса последних суток.       Сатору быстро принес из ванной таз с прохладной водой и чистое полотенце. Он действовал молча и сосредоточенно, отбросив все свои шутки. Когда он расстегнул пуговицы на пижаме Сугуру, чтобы проверить повязку, Гето вдруг резко перехватил его запястье. Хватка была слабой, дрожащей, но отчаянной.       — Не надо... — прохрипел Сугуру, не открывая глаз. — Уходи... там... стреляй, Сатору... стреляй...       — Я здесь, идиот. Никто не стреляет, — Сатору накрыл его горячую ладонь своей, мягко разжимая пальцы. — Это просто жар. Я рядом.       Сатору смочил полотенце и начал осторожно протирать лицо, шею и грудь Сугуру, пытаясь сбить температуру. Каждый раз, когда холодная ткань касалась кожи, Гето вздрагивал и издавал тихий, болезненный стон, но постепенно его дыхание начало выравниваться.       Весь остаток ночи Годжо провел в этом ритме: смочить полотенце, протереть горячую кожу, поправить одеяло, которое Сугуру пытался скинуть в бреду. Он сидел на краю кровати, глядя на человека, который еще вчера был готов убить за него, а сегодня лежал абсолютно беспомощным.       — Плевать на Синдикат. Просто не сгори у меня на руках, Сугуру.       Ближе к рассвету жар начал спадать. Сугуру наконец затих, его лицо разгладилось, и он провалился в глубокий, целительный сон. Сатору, измотанный не меньше, чем после полноценного боя, так и не лег. Он прислонился спиной к изголовью кровати, чувствуя, как рука Сугуру — теперь уже просто теплая, а не обжигающая — касается его бедра.

***

      Тишину утра, едва установившуюся после лихорадочной ночи, бесцеремонно нарушил грохот тяжелых армейских ботинок в гостиной. Масамичи Яга не просто вошел — он внес с собой ауру надвигающегося шторма. Его лицо, обычно скрытое за непроницаемыми очками, сейчас выражало такую гамму чувств, что Сатору, вышедший ему навстречу с заспанным видом и чашкой остывшего кофе, невольно притормозил.       Яга обвел взглядом разгром в гостиной: перевернутый стул, пятна крови на светлом ковре, которые клининг еще не успел вывести, и горы бумаг, залитых кофейными разводами.       — Вы... — Яга запнулся, пытаясь подобрать слова, которые не были бы матерными. — Вы издеваетесь надо мной?       Сатору прижал палец к губам, кивая в сторону спальни, где спал Сугуру, но Ягу это не остановило. Он прошел в центр комнаты, тяжело дыша.       — Мы работаем по этому Синдикату полгода! Полгода ювелирной подготовки! — Яга начал мерить комнату шагами. — Я рассчитывал на тихую операцию «под прикрытием». А что я получаю в отчетах?!       Он начал загибать пальцы, с каждым пунктом повышая голос:       — День первый: Вы ставите порнографические записи на всю громкость, чтобы «запутать» жучки! Весь технический отдел до сих пор заикается! День второй: Отравление! Мой лучший детектив несёт бред про розовый космос и краденые ложки! День третий: Кровавая баня в пентхаусе! Охрана в коме, «Призрак» вспорот ножом, а ты, Сатору, гоняешь по городу со скоростью двести километров в час! Почему?! — Яга резко остановился и посмотрел Годжо прямо в глаза. — Почему вы не можете просто спокойно доделать гребаную работу?! Нет, вам обязательно нужно найти приключения на пятую точку, которое у вас обоих, видимо, горит ярче солнца!       Сатору лишь лениво прихлебнул кофе, опершись о барную стойку.       — Ну, начальник, это же не наша вина, что Синдикат такой... гостеприимный. Мы просто адаптируемся к обстоятельствам.       — Адаптируетесь?! — Яга махнул рукой в сторону спальни. — Вы два сапога пара, Годжо! Что ты, что Гето! Я думал, он будет тебя сдерживать, но нет — вы резонируете! Вы как два детонатора в одной коробке: стоит одному чихнуть, как второй подрывает всё здание! Один ищет драки, второй ищет повода за него отомстить.       Яга устало потер переносицу, его плечи опустились.       — Вы не напарники по заданию. Вы — стихийное бедствие. Я приехал сюда, чтобы дать вам выговор, но глядя на этот бардак... я просто хочу знать, доживете ли вы до банкета у Лазара, или мне пора заказывать два гроба с вайфаем, чтобы вы и там продолжали препираться?       Яга устало протер переносицу.       — Оставь нас, Годжо. Я хочу поговорить с Гето.       — Но он ещё не...              — Я сказал: оставь нас.       Яга проводил взглядом Сатору, который, картинно закатив глаза и бормоча что-то о «полицейском произволе», всё же покинул спальню. Дверь закрылась, и в комнате повисла тяжелая, стерильная тишина. Масамичи пододвинул кресло к кровати Гето и сел, скрестив руки на груди. Его взгляд, тяжелый и проницательный, заставил Сугуру приподняться на локтях, несмотря на режущую боль в боку.       — Оставим цирк для Годжо, — начал Яга, и его голос теперь звучал низко, без капли того гнева, что он демонстрировал минуту назад. — Давай поговорим серьезно, Гето.       Сугуру отвел взгляд, рассматривая узор на пледе. Он знал, к чему ведет этот разговор.       — Нанами доложил мне подробности, — продолжал Яга. — Киллер, вошедшая сюда под видом горничной, была профессионалом. У тебя было как минимум три возможности нанести смертельный удар. Ты мог сломать ему шею в первом клинче. Ты мог перерезать ему артерию, когда отобрал стилет. Но ты этого не сделал.       Яга наклонился вперед, вглядываясь в лицо Гето.       — Почему? Ты — «Призрак». Человек, который не оставляет хвостов. Оставить в живых ликвидатора Синдиката в такой ситуации — это не просто риск, это нарушение всех твоих инстинктов самосохранения. Ты ведь понимал, что она может успеть нанести второй удар, пока ты её «жалеешь»?       Сугуру молчал, его пальцы машинально сжали край одеяла.       — Годжо думает, что ты сделал это ради «инвестиции в допрос», — Яга усмехнулся, и в этой усмешке не было радости. — Но мы оба знаем, что это чушь. Ты бы не стал рисковать своей жизнью ради протоколов допроса, на которые тебе всегда было плевать. Так в чем истинная причина? Ты начинаешь сомневаться в своей стороне? Или это как-то связано с тем, что Сатору врывается сюда с таким видом, будто у него вырывают сердце?       Гето наконец поднял глаза. В них не было страха, только глубокая, выматывающая усталость.       — Живой свидетель — это рычаг, — глухо ответил Сугуру. — Если бы я убил её, мафия просто прислала бы следующего. А теперь у них в рядах паника. Они не знают, что она успела разболтать. Это дает Сатору время.       Яга долго смотрел на него, а затем медленно покачал качнул головой.       — Ты защищаешь его, Гето. Не операцию, не легенду. Его. Ты рисковал собой, чтобы оставить ему этот «подарок», зная, что это поможет его карьере и безопасности. Я просил тебя помочь нам закрыть дело, а не становиться живым щитом для Сатору.       — Разве это не одно и то же в данных обстоятельствах? — саркастично выгнул бровь Гето.       — Не совсем, — Яга встал, поправляя пиджак. — Потому что щиты обычно ломаются первыми. Будь осторожен. Если Годжо узнает, что ты играешь в милосердие ради него, он станет еще более неуправляемым. А теперь отдыхай. Нам всё еще нужно закончить эту работу, пока вы двое окончательно не потеряли связь с реальностью.       Яга вышел, оставив Сугуру один на один с правдой, которую тот так тщательно пытался скрыть даже от самого себя.