Блеф на поражение

      Операция «Двойной узел» переместилась в пентхаус отеля «Гранд Орион». Это место было выбрано не случайно: во-первых, здесь была идеальная звукоизоляция, во-вторых — панорамные окна, чтобы Сугуру привыкал к мысли, что за ним всегда могут наблюдать (даже если это его собственные коллеги из-за оцепления).       Пентхаус встретил их запахом свежих лилий и стерильной чистотой. Яга выделил этот номер под строжайшим секретом. Повсюду были скрытые датчики, а на этаже дежурили «свои» люди под видом горничных и охраны. Годжо вошел первым, бросив ключи на столик из цельного мрамора.              — Ну, Сугуру, добро пожаловать в наш медовый месяц. Извини, лебедей из полотенец на кровати не будет — бюджет урезали после того, как ты разнес патрульную машину при задержании.       Сугуру прошел в центр гостиной, озираясь с видом волка, попавшего в очень дорогой капкан. На его щиколотке тускло поблескивал электронный браслет, ограничивающий его передвижения пределами номера.       — Отель? Серьезно? — Сугуру обернулся к Годжо, его голос так и сочился ядом. — Ты притащил меня в место, где из каждого угла торчит камера, и ждешь, что я буду расслаблен? Сатору, ты либо идиот, либо у тебя правда синдром бога, раз ты думаешь, что эти стены меня удержат.       — О, меня они удержат точно, — Годжо по-хозяйски завалился на огромный кожаный диван. — А тебя удержит осознание того, что если ты выйдешь за эту дверь без меня, снайперы на соседней крыше, твои бывшие коллеги, кстати, с радостью проверят твою теорию о баллистике.       Годжо решил, что первый этап тренировки — это привыкание к физическому присутствию друг друга. Он заставил Сугуру заниматься повседневными делами под его пристальным вниманием.       — Итак, — Сатору ходил вокруг Сугуру, который пытался просто заварить себе кофе. — Когда мы будем на вечеринке у Лазара, ты не можешь просто стоять в углу и сверлить людей взглядом. Ты мой... как бы это помягче... аксессуар. Ты должен быть рядом. Постоянно.       Годжо подошел сзади и, бесцеремонно сократив дистанцию, положил подбородок на плечо Сугуру. Тот замер, и Годжо почувствовал, как мышцы под его руками превратились в стальные тросы.       — Расслабься, — шепнул беловолосый ему прямо в ухо. — Если ты будешь так напрягаться, Квон подумает, что я держу тебя под дулом пистолета. А он должен верить, что я держу тебя за сердце.       Сугуру медленно опустил чашку на столешницу. Его пальцы побелели от напряжения.       — Если ты сейчас же не уберешь свое лицо от моего уха, Сатору, я обещаю: никакая операция не спасет твой нос от перелома. Мне плевать на снайперов. Я просто сделаю это из эстетических соображений.       — Опять эта агрессия! — беловолосый отстранился, картинно вздохнув. — Сугуру, детка, мы же договорились: я — твой спаситель. Твой единственный шанс на жизнь. Ты должен смотреть на меня с благодарностью, ну или хотя бы с фальшивым обожанием. Попробуй посмотреть на меня так, будто я — последняя обойма в твоем пустом магазине.       Сугуру обернулся. Его глаза сверкнули такой неприкрытой ненавистью, что даже самодовольный Сатору на секунду сбился с шага.       — Я смотрю на тебя как на осечку, Сатору. Как на бесполезный кусок металла, который только мешает делу.       Вечером детектив заставил снайпера выйти на балкон, чтобы проверить, как они смотрятся со стороны.       — Обними меня за талию, — скомандовал детектив.       — Я лучше прыгну вниз, — ответил Сугуру.       — Прыгнешь потом, когда получим записи с Квоном. А сейчас — работай.       Сугуру, не спеша, положил руку на поясницу Сатору, тот вдруг замер. Он почувствовал холод металла под бархатной тканью — Сугуру даже здесь, под присмотром, ухитрился припрятать заточенную столовую ложку.       — Это для Квона? — спросил Годжо, не оборачиваясь.       — Это для тебя, если ты еще раз назовешь меня «деткой», — последовал сухой ответ.       Было одиннадцать вечера. Они сидели за столом, заваленным документами. Детектив настоял на том, чтобы они выучили мельчайшие детали своей «общей жизни».       — Наш первый поцелуй был под дождем в Макао, — вещал голубоглазый, попивая вино. — Ты тогда был ранен, а я, вместо того чтобы арестовать тебя, перевязал твою рану своим галстуком. Романтично, правда?       — Это отвратительно, — Сугуру вычеркнул строчку в блокноте. — Давай придерживаться версии, что ты меня просто перекупил. Это бизнес. Это Квон поймет. В любовь до гроба он не поверит, он не идиот. Поэтому твой вариант мы зачеркиваем.       — Бизнес — это скучно, Сугуру! — Сатору хлопнул ладонью по столу. — Квон должен видеть, что я слаб перед тобой. Что ты — моя ахиллесова пята. Только тогда он решит, что через тебя на меня можно надавить. Мы даем ему наживку. Понимаешь?       Сугуру поднял на него тяжелый взгляд.       — Ты строишь из себя бога, Сатору, но ты играешь с огнем. Если Квон поймет, что это спектакль... он не просто убьет нас. Он заставит меня смотреть, как он медленно разбирает тебя на части.       — Тогда постарайся играть так, чтобы Оскар принесли нам прямо в камеру, — Грейсон встал и направился к своей спальне. — Спи в гостиной, Сугуру. И не пытайся вскрыть замок на моей двери. Я поставил там ловушку с конфетти. Будет очень громко и очень унизительно для профессионального киллера.       Сугуру остался один в огромной гостиной, глядя на ночной город. И почему это он спит в гостиной, если по сути это его номер?...       Он ненавидел этот отель, он ненавидел этот пиджак, висящий в шкафу, и больше всего на свете он ненавидел то, что Годжо был чертовски прав: им придется стать одним целым, чтобы выжить.       Гето смотрел в панорамное окно, где огни города расплывались в холодные пятна. На самом деле, Сатору Годжо был единственным, кто догадывался: Сугуру согласился на эту авантюру не из страха перед тюрьмой. Его вела тихая, выжженная дотла ненависть. Для Гето Сугуру Синдикат никогда не был «семьей» или «братством». Это был гигантский террариум, наполненный существами, которые носили дорогие костюмы, чтобы скрыть запах гнили. Гето ненавидел фальшь. Он ненавидел то, как боссы мафии произносили тосты за «верность», держа нож за спиной. Он ненавидел лицемерие этих встреч, где каждое «рад тебя видеть» было лишь прелюдией к предательству. Мир мафии кишел этой грязью, и Сугуру, обладая острым умом, видел её повсюду. Он работал на них только потому, что был чертовски хорош в стрельбе. Это было ремеслом, холодным расчётом. Ему платили за то, чтобы он убирал тех, кто мешал Синдикату разыгрывать этот бесконечный, лживый спектакль.       Гето вспомнил последний банкет Синдиката, на котором он присутствовал как «почетный гость». Он стоял в тени, наблюдая, как Тадаши Квон улыбается человеку, чью жену он трахал на прошлой неделе. Это высокомерие, эта уверенность в собственной безнаказанности вызывали у Гето физическую тошноту.       «Вы все — мусор, прикрытый шелком», — подумал он тогда. И именно тогда в его голове что-то щелкнуло. Он понял, что хочет не просто уйти, а разбить это зеркальное отражение фальшивого величия. Сатору Годжо со своим безумным планом просто вовремя подвернулся под руку.