ГРАНЬ...

      ГЛАВА 12. СЛЕДЫ НА ПЕСКЕ       Первые лучи рассвета, пробивавшиеся сквозь щели в шторах, несмело коснулись век Хёнджина. Он открыл глаза, и реальность ворвалась в его сознание… медленно, подобно туману, рассеивающемуся под утренним солнцем. Он несмело посмотрел по сторонам, и увидел Феликса. Он спокойно и мирно спал рядом с лёгкой улыбкой на губах, не подозревая о бушующей в душе Хёнджина буре.       Широко распахнув глаза, Хёнджин застыл. Мысли, словно испуганные птицы, закружились в бешеном танце. Секунду назад была страсть, жар, забвение. Теперь - тишина, утро и этот трезвый, безжалостный взгляд на окружающие обстоятельства. Он увидел себя, увидел Феликса, увидел незнакомый номер, и всё это обрушилось на него, сковав ледяными объятиями вины и стыда.       Он потёр лицо, пытаясь смыть ночные тени, прогнать наваждение, но ощущение нереальности лишь усиливалось. Хёнджин быстро, почти панически, сел в кровати, вновь осматриваясь. Сердце заколотилось быстрее, когда он осторожно приподнял краешек одеяла. Взгляд скользнул по собственному телу, и тут же, как обожжённый, он резко накрылся обратно. То, что он увидел, было подтверждением того, чего он боялся. Это не было просто случайным сближением, это было вторжение в его личный мир, нарушением всех негласных границ.       Его взгляд, теперь полный судорожной решимости, принялся лихорадочно метаться по комнате. Одежда. И вот, на самом краю кровати он увидел свою майку. Резко, словно боясь, что он потеряет этот момент, Хёнджин вылез из-под одеяла. Его пальцы схватили мягкую ткань, и он, одевая её на ходу, бросился к той части комнаты, где, как он надеялся, его ожидала остальная одежда. Он стремился как можно быстрее собрать остатки собственной целостности и исчезнуть, пока этот сон, эта страсть, эта ночь не поглотила его окончательно.              Хёнджин, стараясь не издать ни звука, обшарил кровать. Его движения были быстрыми, но до ужаса осторожными, боясь потревожить умиротворённый сон Феликса. И вот, под одной из подушек, он нащупал свои пропавшие трусы и шорты. Облегчение, смешанное с новой волной паники, прокатилось по телу.       Он быстро, почти механически, натянул трусы. Это было первое, что возвращало его к себе, к его привычному состоянию. Затем, запрыгнув в шорты, он почувствовал, как одетая одежда немного успокаивает его, даёт ощущение защиты. Теперь он мог уйти.       Распахнув дверь номера, он вышел в коридор и, подойдя к соседней двери, остановился. Оказавшись на пороге своего собственного номера, он внезапно замер. Это была граница, за которой начинался новый день для него и Чанбина, и требовалось ещё немного времени, чтобы собраться с мыслями.       Хёнджин снова напряжённо потёр ладонями лицо, словно пытаясь стереть остатки прошлой ночи и смыть с себя призраки воспоминаний. Он поправил волосы, пальцами зачёсывая их назад, в сторону затылка, совершая привычный, почти рефлекторный жест, пытаясь обрести контроль, вернуть себе прежний облик.       Вдох. Глубокий, полный, отчаянный вдох. Он набирал воздух, наполняя лёгкие, словно это было последнее, что он мог сделать, прежде чем шагнуть обратно в свою жизнь. Выдох. Воздух выходил медленно, унося с собой остатки страха, стыда и смятения. Он собрался с мыслями, стараясь успокоить бешено колотящееся сердце.       Хёнджин прислонил к замку браслет, и тот с тихим щелчком открылся. Хёнджин тихо вошёл в свой номер и осторожно закрыл за собой дверь, словно закрывая и всё то, что произошло прошлой ночью, оставляя это за порогом, в другом чужом мире.       В комнате царила тишина, нарушаемая лишь мерным дыханием Чанбина, который безмятежно спал, погружённый в глубокий сон. Казалось, он и не заметил, что Хёнджин отсутствовал всю ночь. Было в этом его спокойствии что-то умиротворяющее, но и ещё больше усиливающее внутреннюю тревогу Хёнджина. Он попытался тихо, незаметно, словно тень, втиснуться под одеяло, улечься рядом, притворившись, что он тоже спал там всю ночь.       Однако стоило ему лишь коснуться простыней, как Чанбин зашевелился. Медленно пробуждаясь ото сна, он повернул голову в его сторону. Хёнджин среагировал мгновенно, инстинктивно. Он понял, что попытка скрыться провалилась, и сделал вид, что только что проснулся и встал с кровати. Он демонстративно потянулся, растягивая каждую мышцу, затем издал громкий, нарочитый зевок, прикрыв рот рукой, и направился в душ.       Зайдя в ванную комнату, Хёнджин позволил себе наконец-то выдохнуть, но это был не обычный выдох, а полный скопившегося напряжения. Сердце, успокоившееся на мгновение, вновь забилось с бешеной скоростью, и его ритм отдавался пульсацией в висках. Реальность нахлынула вновь, и он почувствовал, как тело сковывает дрожь.       Он поставил ладони на бёдра, пытаясь найти опору внутри, и медленно покачал головой, стремясь сбросить с себя охватившее его напряжение, эту неловкость, этот страх быть разоблачённым. Он поморгал, пытаясь сфокусировать взгляд, прогнать остатки сна и ночных видений. Посмотрев на своё отражение в зеркале, он заметил лёгкую, чуть мрачную ухмылку. Он ухмылялся самому себе, понимая всю абсурдность ситуации, всю нелепость его попыток. Что ж, игра была сыграна. С этим пониманием он начал раздеваться, и горячая вода душа стала для него очищением, как физическим, так и моральным.              Вернувшись из ванной, Хёнджин обнаружил Чанбина по-прежнему сидящего в кровати, с головой, погружённого в сверкающий экран планшета. Цифровой мир поглотил его целиком, оставляя реальность за пределами этого светящегося прямоугольника. В этом невозмутимом спокойствии Чанбина, в его полном отстранении от происходящего, Хёнджин увидел новое проявление его равнодушия, что лишь подстегнуло его собственное раздражение.       Проходя мимо кровати, он старался двигаться как можно незаметнее, но судьба, казалось, решила сыграть с ним злую шутку. Узел на полотенце, ещё влажном и тяжёлом, предательски развязался, и оно, будто живое, соскользнуло с его бёдер и упало на пол. Хёнджин замер, почувствовав, как краска приливает к щекам. Он наклонился, чтобы поднять его, и в этот момент его взгляд, против воли, встретился с взглядом Чанбина, но тот, поглощённый своим планшетом, словно действительно не видел ничего. Его глаза скользнули по Хёнджину, но без всякого интереса, как будто он просто зафиксировал движение в поле зрения, не придавая ему значения. Этот взгляд был настолько равнодушным, настолько отстранённым, что стало последней каплей терпения Хёнджина.       Стиснув зубы так, что челюсти заныли, Хёнджин почувствовал, как волна злости окатила его. Не в силах промолчать, не в силах сдержать этот гнев, он сделал то, что не планировал. Молча, но с яростью, он швырнул своё влажное, тяжёлое полотенце прямо в сторону Чанбина. Оно, как снаряд, полетело к нему, неся в себе всю накопившуюся обиду и разочарование.       Не дожидаясь реакции, не желая видеть, как оно приземлится, Хёнджин, игнорируя произведённый на Чанбина эффект от брошенного полотенца, решительно направился к прикроватной тумбочке, где лежало чистое бельё. Ему хотелось бежать подальше, выть по громче от осознания, что его очередная попытка вернуться к нормальной жизни провалилась. Сейчас ему просто хотелось оказаться где-то далеко, подальше от этой невыносимой близости и равнодушия.       - “Ты чего творишь?”, - возмущённый голос Чанбина прорвал тишину комнаты, сопровождаемый недовольным взглядом, который он бросил вслед удаляющейся фигуре Хёнджина.       - “Ничего!”, - бросил Хёнджин, не оборачиваясь, но в его голосе звучало столько нарочитой дерзости, что она могла бы соперничать с его же поступком. Резко, словно подчиняясь импульсу, он распахнул тумбочку, небрежным движением выхватил оттуда трусы и, стоя посреди комнаты, быстро, почти впопыхах, натянул их на себя, - “Я в номере не ночевал, а ты даже не спросишь, где я был?”. Чанбин, вместо ожидаемой реакции, лишь выдохнул, как будто сбрасывая с себя налёт усталости и раздражения.       - “Вот почему я выспался… никто не сопел под ухом и зубами не скрипел”, - его слова, сказанные с лёгкой иронией, были ещё одним уколом, ещё одним подтверждением его полного безразличия к переживаниям Хёнджина. Он отбросил полотенце Хёнджина на край кровати, как ненужную тряпку, окончательно подчёркивая своё нежелание вникать в ситуацию.       - “Бини!”, - вспыхнул Хёнджин, чувствуя, как кипят в нём гнев и обида. Полушутливый, полусерьёзный тон Чанбина ранил его ещё больше, чем молчание, - “Ты можешь говорить нормально?”. Его голос дрожал от подавленных эмоций. Он хотел, чтобы Чанбин понял: это не просто какая-то шалость, это что-то более глубокое, что-то, что оставило след.       - “Да ты постоянно чуть что - куда-то сваливаешь”, - простонал Чанбин, словно устав от этой бесконечной игры в “кто кого больше игнорирует”. Его слова были произнесены без злобы, но с явным нежеланием продолжать этот диалог, с ощущением, что он уже устал от этой темы, от этих вечных вопросов.       - “Мы сейчас с тобой, вообще-то в Пхукете… вдвоём…”, - возмущение Хёнджина достигло пика. Его голос звучал напряжённо, в нём плескалась обида и отчаяние. Он упёр руки в боки, словно пытаясь придать себе вес, значимость, и уставился на Чанбина, ожидая хоть какой-то реакции, хоть какого-то признания своей тревоги, - “А что, если со мной что-то случится?”, - вспылил он. Чанбин, услышав этот выпад, медленно поднялся с кровати. Он оторвался от своего цифрового мира и уставился на Хёнджина. В глазах его мелькнуло что-то похожее на удивление, но быстро сменившееся привычным скепсисом.       - “Да что с тобой может случиться?”, - хмыкнул он. И тогда из Хёнджина вырвалось то, что, возможно, было истинной причиной его гнева, что-то, что было глубже, чем просто беспокойство о собственной безопасности.       - “Мы в Таиланде! А что, если я тебе изменю?”, - бросил он, и слова эти повисли в воздухе, такие же резкие и неожиданные, как и сам вопрос. Он уже натягивал шорты, словно пытаясь одеться в броню, прежде чем услышать ответ.       - “Окей… изменяй!”, - почти равнодушно пробубнил Чанбин. Это было так неожиданно, так бесшабашно, что Хёнджин почувствовал, как все его слова, все его обвинения, весь гнев - всё просто растворилось в этой фразе. Это было окончательное признание того, что Чанбин не видит в их отношениях ничего, за что стоило бы бороться, ничего, что он боялся бы потерять. И с этими словами, словно перевернув страницу, Чанбин направился в душ, оставляя Хёнджина наедине с его растерянностью и этой странной, всепоглощающей пустотой.              В этот самый момент, когда Хёнджин стоял, оглушённый равнодушием, раздался настойчивый стук в дверь. Звук был резким, он прорезал тишину, возвращая Хёнджина к реальности. Тревога, но уже иного рода, охватила его. Он подошёл к двери, потянул за ручку, и распахнул её. На пороге, подобно воплощению его последних страхов и ночных грёз, стоял Феликс.       - “Привет, Хёнджин”, - прозвучал голос Феликса в дверном проёме и он с лёгкой, дразнящей ухмылкой, дёрнул бровями. В его глазах плясали озорные искорки, а тон был полон заигрывания, будто он знал, о чём только что говорил он с Чанбином, и пришёл проверить, как Хёнджин справляется с последствиями. Губы Хёнджина чуть напряглись, словно он пытался сдержать какую-то эмоцию, неуверенно застывшую на лице. Он бросил быстрый взгляд, почти украдкой, в сторону душа, куда только что ушёл Чанбин. Этот мимолётный взгляд был полон смятения, невысказанных сожалений и страха. Затем он повернулся обратно к Феликсу. В его глазах читалась растерянность. Он смотрел на Феликса, и его мысли метались в хаотичном танце. С одной стороны, его терзали сомнения. Совесть шептала о вчерашней слабости, о том, что он не сдержался, позволил себе то, чего не должен был. “Слабость” и “несдержанность” - слова, которые в голове Хёнджина звучали как приговор самому себе. С другой стороны… он не мог отрицать, что от вчерашнего вечера, от той сумасшедше страстной ночи, у него не осталось негативного впечатления. Напротив, в памяти всплывали яркие, обжигающие моменты, забытьё и полное наслаждение. Эта амбивалентность терзала его, заставляя чувствовать себя чужаком самому себе. Вспомнив о Чанбине, о тех “официальных отношениях”, которые они поддерживали, он тут же почувствовал укол вины, острый и болезненный. Находясь здесь, перед соблазнительным Феликсом, в его глазах, он чувствовал себя предателем. Предателем Чанбина и своей собственной, пусть и не такой яркой, как ночь с Феликсом, но всё же существующей связи. Он стоял на пороге - буквально и метафорически - разрываясь между желанием, виной и чувством долга, не зная, куда сделать следующий шаг.       - “Привет, Ликс”, - сдержанно произнёс Хёнджин, пытаясь придать своему голосу спокойствие, которого ему так отчаянно не хватало. Его взгляд вновь метнулся в сторону душа, где за дверью, теперь уже не просто как объект равнодушия, а как якорь его совести, находился Чанбин, но отвечать за свои действия он ещё не был готов.       - “Я скучал”, - Феликс сделал шаг вперёд, сокращая расстояние между ними. Его руки, лёгкие, но уверенные, скользнули на талию Хёнджина, притягивая его ближе. Это было нежное, но требовательное прикосновение, мгновенно пробуждающее в Хёнджине то, что он так старательно пытался подавить. И вдруг… мир Хёнджина перевернулся. Его губы накрыл нежный, но обжигающий поцелуй. Это было как электрический разряд, как внезапный приступ жара. Он застыл на мгновение, шокированный внезапностью и интенсивностью. Его тело, повинуясь неведомой силе, отреагировало. Руки сами обняли Феликса за плечи, скользнули выше. Ладони обхватили его голову, и он страстно целовал Феликса в ответ. Этот поцелуй был не просто касанием губ. Это был шторм, буря, попытка выдохнуть всё накопленное напряжение, всю вину, всю безумную страсть. Казалось, Хёнджин пытался вдохнуть в себя Феликса, как воздух, как жизненную силу. Он хотел нацеловаться до сыта, заполнить им всю пустоту, что образовалась внутри, за одно короткое, но бесконечное мгновение. Каждый толчок, каждый вдох, каждый стон - всё говорило о его отчаянной потребности в этом, об этом моменте, который был одновременно и бегством, и возвращением к себе.       - “Уходи, Ликс, пожалуйста”, - прошептал в поцелуй Хёнджин, его голос был едва слышен, но в нём звучала настоятельная просьба. Он пытался вырваться из этого плена страсти, из этого водоворота эмоций, чувствуя, как приближается Чанбин, - “Увидимся позже”.       - “Ты боишься его?”, - чередовал вопросы и поцелуи Феликс, его голос звучал приглушённо, губы всё ещё были в нескольких сантиметрах от губ Хёнджина. Каждый вопрос сопровождался нежным, но требовательным поцелуем.       - “Нет”, - продолжал шептать в поцелуй Хёнджин, пытаясь убедить не только Феликса, но и самого себя в этом. Он не боялся Чанбина. По крайней мере, он не хотел этого признавать, - “Я не хочу драки”, - добавил он. Хёнджин ощущал растерянность и не хотел выносить на публику их сложные отношения, всю эту запутанную игру.       - “Хорошо”, - тихо ответил Феликс, и его тон изменился. Он отстранился от Хёнджина, но не с лёгкостью, а с некоторым сожалением. Затем его рука взяла руку Хёнджина, словно проверяя, всё ли в порядке, - “Твоя серёжка”, - он ухмыльнулся, и вложил её в ладонь Хёнджина, как трофей прошлой ночи, напоминание о страсти, которую они разделяли, - “Увидимся”, - он снова нежно коснулся губ Хёнджина, лёгким движением махнул ему и направился на завтрак в ресторан отеля, расположенный на цокольном этаже.       Хёнджин остался стоять у двери, всё ещё чувствуя след поцелуя Феликса. На его губах застыла довольная улыбка - улыбка облегчения, улыбка предвкушения. Он закрыл дверь за Феликсом, и в этот момент, казалось, что мир вокруг снова обрёл свои прежние очертания.              Когда дверь душевой распахнулась, из неё вышел Чанбин. Всё ещё мокрые волосы прилипли ко лбу, но взгляд его был острым и цепким. Он увидел Хёнджина, уже одетого и стоящего у двери с телефоном в руке, явно готового куда-то уйти.       - “Ты куда собрался?”, - поинтересовался Чанбин. Голос его звучал ровно, без видимого напряжения, но в нём была скрытая угроза. Он проделал путь от душевой до Хёнджина быстрее, чем тот успел сообразить.       - “Пойду, прогуляюсь”, - многозначительно бросил Хёнджин, пытаясь сохранить каменное выражение лица. Слова были произнесены с лёгкой усмешкой, но в глазах его читалась нервозность, которую он старался скрыть. Чанбин, казалось, видел мысли Хёнджина насквозь. Он нахмурил брови, и его спокойствие испарилось в одно мгновение. Резким, почти хищным движением он схватил Хёнджина за запястье. Холодные пальцы сжали его кожу, и рука Хёнджина резко оказалась заломленной за спину. Чанбин подтянул его к себе впритык так, что их груди почти соприкасались. Он чувствовал жар тела Хёнджина, его секундное оцепенение.       - “Ты поиграть со мной решил?”, - прошипел Чанбин. Его взгляд, сверлящий и требовательный, был направлен прямо в глаза Хёнджина. Он вспомнил его слова про измену, эту дерзкую выходку, и теперь, видя его довольное лицо, Чанбин готов был взорваться. Крепко удерживая его, словно боясь, что тот ускользнёт, он требовал ответа, - “Ты свою морду довольную видел? Прогуляться он собрался…”. Обвинение прозвучало как приговор в суде, как признание того, что он видит всё, и больше не намерен это терпеть.       - “Отпусти”, - прошипел Хёнджин. Его голос едва слышно дрожал от смеси гнева и страха, а запястье горело от сильного захвата Чанбина, - “Ты переходишь все границы!”, - возмущение вырывалось из него, как пар из кипящего чайника, он чувствовал, что его личное пространство нарушено, а достоинство втоптано в грязь.       - “Я перешёл границу, когда с потаскухой жить начал!”, - слова Чанбина били как кинжал, каждое произнесённое им слово разило наповал, обрушивая на Хёнджина всю свою боль и обиду. Он не мог вынести этого оскорбления, этой грязи, которую Чанбин вылил на него, не думая о последствиях. В ответ на самое уничижительное заявление, которое он только мог представить, в лицо Чанбина полетела резкая пощёчина. Звук удара эхом разнёсся по комнате, заставив даже воздух задрожать. Следом полетела и вторая, но Чанбин, словно не чувствуя боли, перехватил руку Хёнджина, не дав ему возможности нанести повторный удар. Он сжал её с такой силой, что Хёнджин почувствовал, как кости начинают трещать. Одним резким рывком он толкнул Хёнджина на кровать. Тот упал, беспомощно раскинувшись на простынях.       Чанбин с ненавистью смотрел на него. Его ноздри раздувались, дыхание стало тяжёлым, прерывистым, как у разъярённого зверя. Глаза, казалось, налились кровью, полные злости и отчаяния. Он был на грани. Хёнджин, приподнявшись на локте, шокированным взглядом уставился на Чанбина. Он видел в его глазах не просто гнев, а что-то более тёмное, более звериное. И это пугало. Чанбин резким, грубым движением сорвал с бёдер полотенце, которое всё ещё его прикрывало, и сделал шаг к кровати. В этот момент между ними словно повисла какая-то неведомая, но ощутимая сила, предвестник чего-то необратимого.       - “Приключений ты хотел, да?”, - выплюнул Чанбин. Каждое слово было пропитано яростью и обидой. Его голос был хриплым, низким, полным той звериной злобы, которую он так долго сдерживал, - “Сейчас я устрою тебе приключения!”, - пригрозил он, обещая нечто, что уже не укладывалось в рамки простого конфликта. Он влез на кровать, и в одно мгновение навис над Хёнджином. Его сила была подавляющей. Резким движением он зафиксировал руки Хёнджина за головой, не давая ему возможности сопротивляться. Хёнджин почувствовал, как его запястья сжимаются, будто в тисках, как его тело оказывается в ловушке. Чанбин принялся жадно и грубо целовать Хёнджина. Губы Чанбина оставляли жгучие следы на губах Хёнджина, на его шее, на ключицах. Каждый поцелуй был пропитан ненавистью, желанием унизить, сломать. Хёнджин отчаянно сопротивлялся, его тело напряглось, он пытался отвернуть голову, вырваться из плена, но силы были явно не равны. Он чувствовал, как тело Чанбина давит на него, как его агрессия обволакивает его, не оставляя шанса на спасение. Когда Чанбин, почувствовав, что грубая сила берёт верх, решил перейти к следующему этапу, он ослабил хватку на руках Хёнджина, потянувшись к его рубашке, чтобы одним резким движением рвануть на ней пуговицы и сорвать её. В этот самый момент, когда Чанбин на мгновение отвлёкся, Хёнджин не упустил свой шанс. Собрав последние силы, он резко дёрнулся, скинул Чанбина с себя, словно сбрасывая раскалённое клеймо, и соскочил с кровати. Он сделал несколько шагов спиной вперёд, его глаза расширились от ужаса и отчаянной решимости. Хёнджин был на грани, но ещё не сломлен. Воздух между ними, ещё минуту назад наполненный агрессией, теперь звенел от напряжения и непредсказуемости.       - “Бини, ты чё творишь?”, - возмущался Хёнджин, стараясь придать своему голосу уверенность, несмотря на остаточный страх. Его слова вырвались как критика, как попытка вернуть себе контроль над ситуацией, которая выходила из-под контроля, - “Совсем уже чокнулся на почве собственной значимости!”, - добавил он, пытаясь ударить Чанбина по его самолюбию.       - “Что ты сказал?”, - Чанбин бросил на Хёнджина брезгливый взгляд, словно тот был неприятным насекомым, которое только что выползло из-под камня. Он медленно, с явным отвращением, оглядел его с ног до головы, будто оценивая его ничтожность.       - “Я сказал, что ты придурок!”, - вновь бросил Хёнджин, уже не надеясь на примирение, а желая лишь оскорбить в ответ. В его голосе звучало упрямство и отчаяние. Не дожидаясь реакции Чанбина, он быстро покинул номер, громко хлопнув дверью.              Войдя в ресторан, Хёнджин нашёл спасение в привычном ритуале. Он взял самую большую тарелку, которую только смог найти, и принялся механически накладывать на неё всё, что попадалось под руку с фуршетного стола. Яркие, аппетитные блюда смешивались в одну неопределённую массу. Заняв свободный столик в самом дальнем углу, он погрузился в себя. Ел задумчиво, не разбирая вкуса, не понимая даже, что именно он ест. Его мысли были далеко, словно он пытался убежать от только что произошедшего.       И вдруг, посреди этого молчаливого погружения, в его глазах резко потемнело. Мир сузился до непроглядной черноты. Он испугался, остро, леденящим страхом. Сердце начало колотиться где-то в горле, отбивая бешеный ритм, а во рту резко пересохло, словно он проглотил горсть песка. Это внезапное ощущение потери контроля, физическое проявление его внутреннего смятения, пугало его больше всего.       - “Угадай кто”, - прошептал Феликс. Его голос был тихим, едва различимым, как шелест ветра, специально изменяя тембр, чтобы нельзя было узнать. Хёнджин, хоть и почувствовал тепло знакомых рук, накрывших его глаза, и безошибочно узнал Феликса, застыл в нерешительности. Страх перед гневом Чанбина, который, возможно, всё ещё был поблизости, сковал его. Он боялся ошибиться, боялся случайно выдать Феликса, подставив его под удар. Решив перестраховаться, Хёнджин сдался, сделал вид, что действительно не понял, кто посмел так с ним поиграть. Феликс, почувствовав, что его выходку не раскрыли, убрал свои ладони с глаз Хёнджина и, словно ничего особенного не произошло, уселся за его столик. На его лице расплылась счастливая, искренняя улыбка, а глаза сияли радостью, - “Приятного аппетита”, - произнёс он, вернув своему голосу привычный тембр.       - “Спасибо”, - напряжённо ухмыльнулся Хёнджин, пытаясь скрыть своё волнение. Он бросил быстрый, украдкой взгляд на Феликса, оценивая его настроение, пытаясь понять, насколько безопасна эта внезапная встреча. Затем, всё ещё чувствуя напряжение, снова уткнулся в тарелку, стараясь выглядеть максимально непринуждённо, хотя внутри всё ещё бушевала буря эмоций.       - “Что случилось?”, - внезапная серьёзность сменила беззаботность Феликса. Его улыбка исчезла, сменившись проницательным, внимательным взглядом. Он как будто мгновенно считал всю нервозность, всю боль, которая таилась за попыткой Хёнджина сохранить спокойствие, - “Опять он?”. Вопрос повис в воздухе, наполненный пониманием и тревогой. Феликс внимательно посмотрел на Хёнджина, и его взгляд внезапно задержался на его запястьях, на которых виднелись свежие отчётливые багровые отметины от сжатия чужой пятернёй, - “Что это?”, - Феликс приподнял одну руку Хёнджина, его пальцы осторожно, но настойчиво указывали на синяки, требуя объяснений.       - “Это ревность”, - выдохнул Хёнджин. Слова прозвучали тихо, с оттенком горечи и смирения. Он осторожно забрал свою руку из руки Феликса, будто желая скрыть эти улики, пытаясь отгородиться от напоминания о произошедшем.       - “Хёнджин, ты собираешься это терпеть что ли?”, - возмущённо поинтересовался Феликс. Его голос снова набрал силу, но теперь в нём звучала ярость, направленная на несправедливость по отношению к Хёнджину, - “Я с ним разберусь!”, - вспыхнул Феликс, подскочил со своего места, готовый ринуться в бой, но Хёнджин, словно спасаясь от новой волны опасности, вцепился в него мёртвой хваткой.       - “Ликс! Не вздумай!!!”, - молящими глазами смотрел Хёнджин на Феликса, всё его прежнее спокойствие испарилось, сменившись отчаянием, - “Он просто убьёт тебя! И ему ничего за это не будет… у него столько связей в разных кругах”. В его голосе звучало осознание полной беспомощности перед силой Чанбина. Феликс стоял напряжённый, переполненный злостью, но совершенно не знал, как поступить. Ярость боролась с осознанием опасности, а Хёнджин, сломленный, но не сдавшийся, продолжал смотреть на него с мольбой.       - “Я не хочу, чтобы ты к нему снова возвращался!”, - произнёс Феликс.Его голос стал твёрже, но в нём по-прежнему звучала искренняя тревога, - “Я боюсь за тебя!”, - повторил он, пытаясь достучаться до Хёнджина, показать ему реальность угрозы, которая висела над ними. Хёнджин снова, молча, уставился в тарелку, словно пища на ней могла дать ему ответ или утешение. Его молчание было красноречивее любых слов, - “Короче… собирай вещи и переезжай ко мне!”, - Феликс принял решение, не терпящее возражений, - “Это не обсуждается! Пойдём!”, - почти приказным тоном произнёс он, не давая Хёнджину времени на споры или раздумья. Он взял Хёнджина за руку, сложив пальцы крепко, уверенно в замок, будто хотел передать ему свою силу и решимость, и они направились на свой этаж.              Они подошли к номеру, в котором остановились Чанбин и Хёнджин. Цель была ясна: забрать вещи Хёнджина, но Хёнджин, несмотря на страх, наотрез отказывался, чтобы Феликс лез в их передряги с Чанбином. Он не хотел втягивать его в эту опасную игру, не хотел, чтобы Феликс рисковал собой. Он попросил ждать его у себя в номере, дав понять, что справится сам. Феликс, скрепя зубами, осознавая всю сложность ситуации и не желая подвергать Хёнджина дальнейшей опасности, согласился. В его глазах читалось как разочарование, так и понимание. Он решил довериться Хёнджину.              Сцена разыгралась в номере, как в тесном театре, где каждый жест имел свой вес, а каждое слово - свои острые грани. Хёнджин, войдя в пустую комнату, будто оказался на сцене, где премьера спектакля была сорвана. Первое, что он сделал, было не исследование опустевшего пространства, а стремительное, почти паническое движение к чемодану. Его руки, словно ожившие, в смятении, но с целью, набрасывали в него вещи. Каждое движение было пропитано подспудным страхом, желанием как можно скорее покинуть это место, которое теперь казалось ловушкой. Он собирал не просто вещи, а части своей прошлой жизни, упаковывая их в спешке, будто пытаясь проглотить время и избежать неизбежного. Его тело было напряжено, плечи опущены, как под тяжестью невысказанных обид и разочарований.       В тот самый момент, когда Хёнджин, с чемоданом в руке, направился к двери, в проёме появился Чанбин.       - “А что, нормально уйти не мог?”, - усмехнулся Чанбин и упёр руки в боки, создавая образ хищника, застигшего добычу, - “Решил, как крыса?”. Это был не просто вопрос, это было обвинение, выстрел, призванный ранить как можно глубже. Его слова были пропитаны горькой иронией, уничижительной, словно он сам был судьей и палачом. Хёнджин, столкнувшись с этой враждебной энергией, устало выдохнул. Его взгляд, устремлённый на Чанбина, был полон глубокой, но спокойной печали. Казалось, он смотрел на давно угасший огонь, который больше не мог его согреть.       - “Не думаю, что есть смысл продолжать нашу совместную жизнь, Бини… всё проходит, и у нас с тобой тоже всё прошло… предлагаю больше не мучить друг друга…”, - голос Хёнджина был ровным, но в нём слышалась внутренняя опустошённость. Каждое слово звучало как приговор, вынесенный не им, а самой жизнью, их отношениям. Он поднял чемодан и прошёл мимо Чанбина. Чанбин же, оскорблённый до глубины души, перешёл от словесной агрессии к физической. Он с презрением и отчаянным желанием унизить схватил Хёнджина за волосы. Притянув его к себе, Чанбин приблизился губами к его уху.       - “Запомни, мразь, это не ты от меня ушёл, а я попользовался тобой и выбросил, понял?”, - шёпот Чанбина напоминал больше змеиное шипение, полное яда и злобы. Его слова должны были уничтожить последнюю крупицу самоуважения Хёнджина. Злость в его голосе была почти физически ощутима, как жар раскаленной стали, - “Не слышу!”, - он отчаянно прикрикнул на Хёнджина, заставляя его подтвердить его собственную, искаженную реальность. Хёнджин, молча, кивнул, не желая бороться с ним дальше. В глазах Хёнджина не было страха, а скорее горькое признание поражения, смирение перед неизбежным. Он принял удар, признал его, чтобы облегчить собственную боль.       Чанбин отпустил Хёнджина, презрительно вытолкнул его за порог и демонстративно захлопнул за ним дверь.