Правило номер пять

Нулевой час Пробуждение было похоже на падение в ледяную воду. Гермиона открыла глаза и три секунды смотрела в потолок, которого не узнавала. Потолок был старым, с трещиной, напоминающей карту звёздного неба. Её звёздного неба. Детства. Бостон… Нет. Нью-Йорк. Всё вернулось рывком: интервью по видеосвязи, подписанный контракт с больницей «Хогвартс», ссора с матерью у трапа самолёта. Та самая, где Эллена Грейнджер великий стоматолог-хирург, чьи инструменты для челюстно-лицевой хирургии использовали по всему миру, сказала, глядя на дочь с холодным разочарованием: — Ты бросаешь челюстно-лицевую хирургию ради того, чтобы резать животы в какой-то заурядной больнице? Гермиона, я тебя не понимаю. У нас была одна из лучших стоматологических клиник в Бостоне. Ты могла пойти по моим стопам. А вместо этого... вместо этого ты выбираешь быть мясником! Гермиона тогда не ответила. Она уже давно перестала объяснять матери, что хочет спасать жизни, а не сверлить зубы. Что после развода родителей, когда Эллена ушла в карьеру с головой, забывая о дочери на неделях конференций и операций, маленькая Гермиона научилась сама себе готовить ужин, сама себе проверять домашние задания, сама себе говорить «спокойной ночи». И что именно тогда, в четырнадцать лет, она поняла: она хочет быть не такой, как мать. Она будет врачом, который остаётся. Который видит пациентов, а не только их диагнозы. А потом, пять лет назад, мать начала забывать. Сначала ключи, потом имена пациентов, потом дни рождения дочери. Ранний Альцгеймер. Диагноз, который Эллена Грейнджер скрывала ото всех. И Гермиона искала больницу. Искала место, где сможет быть рядом. Где сможет наблюдать. Где сможет спасать, хотя бы одну из них. Но Эллена Грейнджер не знала, что дочь знает. Все вокруг думали, что у них идеальные отношения. «Мать-легенда и дочь-наследница». Никто не видел пустого холодильника в пятнадцать лет. Никто не слышал, как Гермиона шепчет в подушку: «Мама, посмотри на меня, пожалуйста. Я здесь.» Она не стала ничего объяснять у трапа самолёта. Просто сказала: — Я позвоню, когда устроюсь. И улетела в Нью-Йорк. В город, где когда-то, до развода, они жили все вместе. В дом, который мать купила ещё до её рождения и который теперь продавался. Потом было такси, чемоданы, запах старой древесины в пустых комнатах. И бар.

***

Она сидела за стойкой, теребила край салфетки и пила джин с тоником. Вспоминала Бостон. Интернатуру. Шесть лет учёбы в Дартмутском колледже, где она была лучшей, но всё равно недостаточно хорошей для матери. Бар был грязноватым, с низкими потолками и запахом старого дерева и дешёвого виски. На стенах висели пожелтевшие фотографии. Нью-Йорк семидесятых, ещё до того, как город стал тем, чем он стал сейчас. Гермиона выбрала это место случайно, зашла, потому что вывеска показалась знакомой. В детстве она проходила мимо каждый день по пути в школу. Сейчас она сидела здесь одна, с пустым взглядом и полным бокалом, и чувствовала себя так, будто приехала не в родной город, а на чужую планету. — Если ты будешь смотреть в бокал так же мрачно, как сейчас, вино скиснет от обиды. Голос раздался справа. Низкий, с хрипотцой, какой бывает у курящих или у тех, кто привык командовать. Гермиона подняла взгляд. И забыла, как дышать. Женщина, которая села на соседний стул, была из тех, кого называют останавливающая движение. Чёрные длинные кудри падали на плечи, обрамляя лицо с острыми скулами, такими острыми, что, казалось, ими можно было резать стекло. Глаза тёмные, почти чёрные, без видимой радужки, смотрели с откровенным, пугающим любопытством хищника, который ещё не решил, играть или нападать. Пухлые губы изогнулись в улыбке, которая обещала неприятности. Дьявольская улыбка, так её назвала про себя Гермиона. Она была старше. Лет на десять, на двенадцать, может быть? И это почему-то делало её только опаснее. Женщина знала, кто она и чего хочет. Гермиона в двадцать шесть всё ещё пыталась это выяснить. — Я не смотрю мрачно, — ответила та, не узнавая собственный голос. — Я сосредоточенно думаю. — О чём? — О том, что сегодня был отличный день, чтобы всё изменить, а я всё ещё здесь. Женщина хмыкнула. Не насмешливо, скорее понимающе. Она подозвала бармена жестом. Властным, быстрым, привыкшим к немедленному исполнению. На её пальцах не было колец, но был след от их отсутствия, бледная полоска на безымянном. — Бурбон. Двойной. Потом повернулась к Гермионе. — Так кто ты? — Просто девушка из бара, — с лёгкой улыбкой ответила Гермиона. — Тогда я просто женщина из бара. Они чокнулись. Вино смешалось с бурбоном в нелепом коктейле первых откровений. Они говорили до двух ночи. Гермиона рассказала про Бостон, про мать, про Дартмут, но не всё. Только то, что можно было выдать за сложные отношения. Она не сказала, как в двенадцать лет готовила себе ужин на троих, потому что мать забыла купить продукты. Не сказала, как перестала плакать в пятнадцать, потому что слёзы не возвращают родителей за один стол. Не сказала главного: что её идеальная мать на самом деле не знает, любит ли дочь зелёный чай или чёрный кофе. И что у нее аллергия на насекомых. А Беллатрикс слушала. По-настоящему. Не перебивая, не пытаясь дать совет. Просто сидела и смотрела этими своими тёмными глазами, в которых иногда вспыхивало что-то живое. — А ты? — спросила Гермиона, когда молчание стало слишком долгим. — Ты кто? Беллатрикс улыбнулась той же дьявольской улыбкой. — Я человек, который никогда не спрашивает разрешения. Они вышли из бара вместе. И Гермиона не помнила, чья рука первой легла на чужую спину, кто поцеловал первым, только помнила вкус бурбона и отчаянное желание забыть. Они целовались в такси, путаясь в ремнях безопасности и водитель что-то крикнул, но Гермиона не поняла ни слова, потому что губы Беллатрикс скользили по её шее, и мир сузился до тёплой кожи и запаха гвоздики. Потом были ключи. Гермиона никак не могла попасть в замочную скважину, руки дрожали, а Беллатрикс стояла сзади, прижимаясь грудью к её спине, и тихо смеялась. — Ты всегда так нервничаешь, когда приводишь домой красивых женщин? — прошептала она прямо в ухо. — Ты первая, по крайне мере здесь, — честно ответила Гермиона и замок наконец щёлкнул. Дом встретил их тишиной и запахом пыли. Первый этаж был почти пустым, только кровать, перевезённая из Бостона, стопка коробок и старая лампа на полу, которую Гермиона так и не удосужилась поставить на стол. Беллатрикс огляделась и усмехнулась. — Мило. Аскетично, но мило. — Заткнись, — сказала Гермиона и потянула её за воротник. А потом была ночь. Ночь, которую она не хотела вспоминать и не могла забыть. Беллатрикс оказалась именно такой, как обещала её улыбка. Требовательной, нетерпеливой, но при этом странно нежной в те моменты, когда Гермиона переставала сопротивляться и просто позволяла себе быть. Она помнила сильные руки на своей талии, горячий шёпот на коже, помнила, как женщина смотрела на неё сверху вниз в тусклом свете уличного фонаря, пробивающемся сквозь грязное окно, и говорила: «Ты невероятно красивая, когда не думаешь». Гермиона тогда рассмеялась. И сейчас, вспомнив, почувствовала, как щёки заливает жар. Она не думала о последствиях. Она вообще ни о чём не думала. Просто хотела почувствовать, что жива.

***

Утро. 7:48 Сейчас она лежала голая под пледом, рядом с ней спала женщина, которую она не знал и солнце било в глаза через грязное окно. Гермиона медленно повернула голову. Чёрные кудри разметались по подушке, хаотично, как последствия урагана. Одна прядь упала на лицо, и Беллатрикс во сне дёрнула носом, отчего прядь подскочила и упала обратно. Гермиона задержала дыхание, наблюдая за этой маленькой, совершенно человеческой деталью, которая делала страшную женщину из бара почти уязвимой. Потом она посмотрела на часы на тумбочке. 7:48. В восемь тридцать должна была быть ориентация в больнице «Хогвартс». Первый день интернатуры. Новая больница. Новые люди. А она лежит здесь, в доме, который должна продать, с женщиной, чьего имени даже не знает. Внутри неё боролись паника и странное, неуместное тепло. — Нет, нет, нет, — прошептала Гермиона. Она вскочила, прижимая к груди плед, который соскользнул с кровати. Простыня натянулась, обнажая плечо женщины. И ключицу. И ещё кое-что. Гермиона поспешно накинула простыню обратно, прикрывая Беллатрикс, но так, словно защищала себя от вида обнажённого тела, а не стеснялась. Беллатрикс дёрнулась, зажмурилась от света, а потом открыла глаза. Гермиона увидела их впервые при дневном свете. Чёрные. Не тёмно-карие, а именно чёрные, как два осколка ночного неба. И в них, вопреки ожиданиям, не было ни капли похмелья. Только холодная, мгновенная ясность. И ленивый интерес. — Ты не спишь, — констатировала Беллатрикс, и её голос низкий, чуть сиплый со сна, прозвучал как музыка, которую не ждали, но узнали. — Я опаздываю, — отрезала Гермиона, стараясь не смотреть на то, как простыня облегает изгибы тела Беллатрикс. — Тебе пора. Беллатрикс приподнялась на локте. Простыня сползла ниже. Гермиона сделала вид, что не заметила. Сделала вид, что не смотрит. Сделала вид, что у неё не пересохло во рту. — Почему бы не вернуться в постель и не продолжить? — спросила Беллатрикс и в её голосе не было намёка на шутку. Только обещание. Она улыбнулась, той самой дьявольской улыбкой, от которой у Гермионы внутри всё переворачивалось. — Нет, серьёзно. Тебе пора. Я опаздываю. А я не хочу опоздать в первый же рабочий день, поэтому... Гермиона заметалась по комнате, собирая разбросанную одежду. Свою. Чужую. Кажется, чужой лифчик висел на люстре. Как он там оказался? Она схватила джинсы, натянула на голое тело, забыв про бельё. Кофта оказалась вывернутой наизнанку. Плед путался в ногах. Беллатрикс наблюдала за её паникой с ленивым любопытством, даже не думая вставать. Она выглядела так, будто у неё было всё время мира и она никуда не торопилась. Это раздражало. И почему-то заводило. — Значит, ты живёшь здесь? — спросила она. — Нет. — О. — Ладно эм… Да. В какой-то степени? — О. Здесь мило. Немного пыльно, странно, но мило. — Беллатрикс оглядела комнату. — Так до какой степени ты здесь живёшь? Гермиона выдохнула, пытаясь одновременно найти кофту и придумать правдоподобный ответ. Не получилось ни то, ни другое. — Я переехала две недели назад из Бостона. Это был дом моей матери. Я продаю его. — О, прости. — За что? — Гермиона резко обернулась. Беллатрикс смотрела на неё без обычного сочувствия, которое дарят при слове «был». Просто факт. Безжалостно. — Ты сказала «был». Обычно так говорят, когда... — она не закончила. В её чёрных глазах мелькнуло что-то, может быть, любопытство, может быть, осторожность. — Моя мать не умерла, — сказала Гермиона тише, чем планировала. — Она... — Она запнулась. Слова застряли в горле комком горечи. Как объяснить незнакомке, что её мать жива, но они всё равно потеряли друг друга? Как сказать: «Она выбрала работу вместо меня, а теперь я выбираю работу вместо неё»? Она не стала объяснять. Вместо этого Гермиона выпрямилась, встряхнула головой и посмотрела Беллатрикс прямо в глаза, в эти чёрные, насмешливые, опасные глаза. — Знаешь что? Мы не обязаны это делать. Мы можем делать всё, что ты захочешь. Но, не обязаны оставлять адреса, притворяться, будто нам не всё равно. Я иду в душ и когда я вернусь, тебя здесь не будет. Так что... Пока. Она развернулась и сделала шаг к двери в ванную. — Беллатрикс. Гермиона замерла, не оборачиваясь. — Что? — Беллатрикс, — повторила женщина. Просто имя. Без фамилии. Без пояснений. Гермиона медленно повернулась. Беллатрикс сидела на кровати, простыня обёрнута вокруг неё как античная туника, чёрные кудри падали на плечи, глаза блестели в утреннем свете. Она была прекрасна. Абсолютно, пугающе прекрасна. И Гермиона вдруг поняла, что запомнит этот образ навсегда. Солнечный свет на смуглой коже, ленивую улыбку, рассыпавшиеся по подушке волосы. — Гермиона, — сказала она, потому что имя было единственным, что она могла дать в ответ. — Гермиона, — повторила Беллатрикс, пробуя на вкус. — Приятно познакомиться. Пока, Гермиона. Она улыбнулась дьявольской улыбкой и упала обратно на подушки, не собираясь уходить до тех пор, пока дверь ванной не захлопнется. Гермиона прислонилась лбом к холодному кафелю и прошептала: — Что я наделала? Вода из душа не заглушила ответа. Потому что его не было. Но когда она вышла из ванной, Беллатрикс действительно ушла. На подушке остался только след от её головы, лёгкое углубление, которое быстро исчезало. И запах. Гвоздика и что-то горькое. Гермиона задержала дыхание, вдохнула ещё раз и почувствовала, как сердце пропустило удар. «Это ничего не значит», — сказала она себе. — «Просто случайность». Она почти поверила.

***

Через сорок минут, накинув первое попавшееся платье, чёрное, строгое, единственное, что не в коробках, Гермиона влетела в вестибюль больницы «Хогвартс». Здание было старым, но ухоженным. Высокие потолки, мраморные полы, запах антисептика и кофе. На стене висела табличка: «Основана в 1890 году». Под ней портреты бывших заведующих. Гермиона пробежала мимо, не глядя. Она опоздала. Всего на семь минут, но для неё, всегда приходившей первой, это было поражением. — Интерны? — спросила она у женщины в регистратуре, запыхавшись. — Третий этаж, старая операционная, — ответила та, даже не подняв головы. — Бегом. Старая операционная оказалась амфитеатром с креслами, как в студенческих лекционных залах, только вместо обычной доски, огромное стекло и рентгеновские снимки на световых панелях. Здесь пахло старой кровью и новой надеждой. Десятки интернов, все в белых халатах, с одинаковым выражением страха и амбиций. В центре, на небольшом возвышении, стояла Минерва Макгонагалл. Лет шестидесяти, с короткой седой стрижкой, в безупречном хирургическом костюме. Острые черты лица, тонкие губы, сложенные в линию, которую невозможно было прочитать. И глаза, ясные, серые, видящие насквозь. О женщине говорили: «У неё ледяные вены и скальпель, который режет правду». И, кажется, не врали. — ...ваш первый и последний шанс, — закончила Макгонагалл предыдущую мысль. Она обвела взглядом зал. Все затихли. — Каждый из вас пришёл сюда, надеясь стать участником игры. Ещё месяц назад вы были студентами медицинского вуза, вас обучали врачи. Сегодня... вы сами стали врачами. Макгонагалл сделала паузу. В тишине было слышно, как кто-то сглатывает. — Семь лет, которые вы проведёте здесь в качестве прикомандированных к клинике хирургов, будут лучшими и худшими в вашей жизни. Вас будут испытывать на прочность. Посмотрите вокруг. Вам предстоит бороться. Восемь из вас сменят специальность на более лёгкую. Пятеро сломаются под давлением. Двоих из вас попросят уйти. Гермиона почувствовала, как её желудок сжался в узел. — Это ваш старт. Это ваша спортивная арена. Насколько удачно вы будете играть, зависит только от вас. Она замолчала, и на несколько секунд воцарилась тишина. А потом воздух разорвали аплодисменты, нервные, неуверенные, слишком громкие для такого момента. Гермиона не хлопала. Она смотрела на Макгонагалл и думала: «Я не буду одной из тех, кто сломается. Я буду лучшей.»

***

Раздевалка оказалась тесной, с облезлыми шкафчиками, запахом старого пота и дезинфекции. Кто-то повесил на стену плакат с анатомией человека. Потрёпанный, с подписями на латыни. Гермиона натянула синие хирургические штаны и футболку, стараясь не думать о том, что её волосы всё ещё влажные, а под глазами залегли тени. Взгляд скользнул по комнате и остановился. У соседнего шкафчика стояла девушка с коротким тёмным каре, острыми чертами лица и глазами, которые смотрели на мир с таким презрением, будто мир был должен ей деньги. Она застёгивала халат резкими, раздражёнными движениями. Красивая. Холодная. Опасная в своём роде. — Так, Мартин, Робинсон, Бонд, Хокинс, — пробормотала Гермиона, пересчитывая женщин. — Только шесть из двадцати? Девушка с каре повернулась. Её бейдж гласил: «Пэнси Паркинсон». — Да. Я слышала, одна из них спортсменка. Серьёзно, это поможет в смысле уважения? — Вы Пэнси, так? — Пэттон, Монро... — Пэнси не ответила, только поджала губы. — К какому хирургу вас прикрепили? Меня к Малфой. — К ледяной королеве? — выдохнула Гермиона, не успев подумать. — Меня тоже, — раздался голос. Рон Уизли, рыжий, веснушчатый, с доброй улыбкой, которая не вязалась с напряжённой атмосферой раздевалки. Он смотрел на Гермиону чуть дольше, чем требовалось. — Ледяная королева? Я тоже к ней. По крайней мере, нас будут мучить вместе. Я Рон Уизли. Мы встречались на вечеринке. На тебе было чёрное платье с разрезом, сандалии с ремешками и... — Он замялся. — Ну вот, теперь Вы думаете, я гей. Нет, я не гей. Просто... просто вы были... Вы были очень запоминающейся. Уизли Рон, Паркинсон Пэнси, Грейнджер Гермиона, Уизли Джинни, моя сестра, кстати… А я не запоминаюсь совершенно. В дверях появилась Джинни, такие же рыжие волосы, собранные в хвост, но во взгляде сталь. — Малфой? — спросила Пэнси. — В конце коридора. Она первой вышла из раздевалки, даже не взглянув на остальных. В коридоре их уже ждала ледяная королева собственной персоной. Нарцисса Малфой была высокой, стройной, с идеально уложенными светлыми волосами и глазами цвета зимнего неба. Белый халат сидел на ней как вечернее платье. Она смотрела на интернов так, будто они были пятнами на её любимом ковре. — Здравствуйте, я Джинерва Уизли, но все называют меня Джинни, — сказала рыжая девушка, протягивая руку. — У меня есть пять правил... — Запомните мои, — перебила её Нарцисса ледяным тоном. — Правило первое: не пытайтесь подхалимничать. Я вас терпеть не могу. И это не изменится. Она прошлась вдоль шеренги интернов, заложив руки за спину. Её каблуки цокали по кафелю как метроном. — Протокол травм, список телефонов, пейджеры. Медсёстры будут отправлять вам сообщения. Вы будете отвечать на каждое сообщение пулей. Пулей! Это правило номер два. Ваша первая смена начинается сейчас и длится 48 часов. Вы интерны. Пустое место, низшее звено хирургической иерархии. Вы занимаетесь анализами, записываете назначения, работаете каждую вторую ночь, пока не свалитесь и не жалуетесь! Она остановилась и повернулась к ним лицом. — Комнаты отдыха лечащие врачи прибирают к рукам. Спите, когда можете, где можете. И я подошла к правилу номер три. Если я сплю, не будите меня, только если ваш пациент не при смерти. — А что насчёт «при смерти»? — шепнул Рон. Гермиона толкнула его локтем. — Правило четвёртое: чтобы умирающий пациент был жив, когда я приду. Иначе на вашей совести чья-то смерть и вы разбудили меня без причины. Это опасно. Ясно? — Да, — хором ответили интерны. Нарцисса кивнула и уже собралась уходить, но Гермиона подняла руку. — Вы сказали пять правил, — робко сказала она. — Это было четвёртое. Малфой медленно повернулась. Её глаза сузились. Повисла тишина, такая плотная, что можно было резать скальпелем. Пейджер запищал. — Правило номер пять, — процедила она сквозь зубы, — когда я двигаюсь, вы за мной. С дороги! Она двинулась быстро, как торпеда. Интерны расступились, и Малфой вылетела в коридор, а они за ней, спотыкаясь и толкаясь. Кэти Брайс, пятнадцать лет. Вертолётная площадка на крыше, скорая, крики. Девочку привезли с новыми приступами судорог, повторявшимися за последнюю неделю. Капельница отсоединилась по пути, и когда «скорая» приземлилась, у Кэти начался сильный эпилептический приступ. Малфой действовала как робот, чётко, быстро, без лишних движений. — Положите её на бок, — скомандовала она. — Джинни, десять миллиграммов диазепама внутримышечно. Джинни схватила шприц, но Нарцисса перехватила её руку. — Нет. Белый провод справа. Справа, белый. Внутривенное, широкого диаметра. Не допустите гемолиза. Быстро! — Как рыба на суше? — спросил кто-то из врачей. — Точно, доктор Поттер, — ответила Малфой, даже не обернувшись. Гермиона подняла голову. Гарри Поттер. Тот самый. Кардиохирург-легенда. Сын Джеймса Поттера, который погиб в этой больнице двадцать лет назад. Он стоял в углу, чёрные растрёпанные волосы, круглые очки, шрам на лбу, и наблюдал за происходящим с лёгкой, едва заметной улыбкой. — Доктор Малфой, возьмите все анализы подряд, — сказал Поттер, выходя из тени. — Всё: томография, анализ крови, хемо-7, анализ на наличие веществ. Пэнси, ты занимаешься анализами. Рон, обследуешь пациентов. Гермиона, отвези Кэти на томографию. Теперь ты отвечаешь за неё. — Подождите, — сказала Джинни, поднимая руку. — А мне что делать? — Голубушка, — Нарцисса улыбнулась и в этой улыбке было столько льда, что Гермиона поёжилась, — ты проводишь ректальные исследования. Джинни побледнела. В дверях появилась молодая женщина с бейджем «Луна Лавгуд». Она смотрела куда-то в пространство мечтательным взглядом. — Анализы Кэти Брайс ничего не показали, — сказала она своим тихим, отстранённым голосом. — Результаты не объясняют приступов. — Ясно, — кивнул Поттер. — Я слышала, каждый год лечащий врач на вызовах выбирает лучшего интерна и разрешает ему выполнить процедуру во время первой смены. Я просто говорю то, что слышала. — Уйди с глаз... — Малфой сделала паузу, борясь с желанием добавить что-то неприличное, — сейчас же! Луна уплыла, ничуть не расстроившись.

***

7 часов спустя. Интерны сидели в ординаторской, маленькой, душной, с облезлым диваном и вечно занятым кофе-автоматом. За окном уже стемнело, а они всё ещё не спали. — Эта смена марафон, а не спринт, — сказал Рон, жуя энергетический батончик. — Ешь, Джинни. — Не могу. — Нужно поесть чего-нибудь. — Ты бы смог поесть после семнадцати ректальных исследований? — огрызнулась Джинни. — Она ненавидит меня. Ледяная королева-резидент. — Меня ненавидят все резиденты, — пожал плечами Рон. В углу Пэнси просматривала анализы, но уши её были настроены на чужой разговор. — Вы знаете, что Гермиона потомственный врач? — небрежно бросила она. Все уставились на Гермиону. — Здесь это обычное дело иметь родителей-врачей, — сказал Рон, но в его голосе слышалось любопытство. — Потомок знаменитости, — усмехнулась Пэнси. — Эллена Грейнджер. — Да ну! Той самой? — воскликнула Джинни. — Кто такая Эллена Грейнджер? — спросил Рон, и в комнате повисла тишина. Гермиона почувствовала, как привычная горечь поднимается в горле. Она могла бы отшутиться, могла бы перевести тему. Но вместо этого сказала, спокойно, почти безразлично: — Метод Грейнджер. Где ты учился в медицинском вузе, в Мексике? Она была одной из первых выдающихся женщин-хирургов. Она живая легенда. Она выиграла «Харпер Эйвери» дважды. — Ладно, я чего-то не знал, — признал Рон. Джинни посмотрела на Гермиону с внезапной серьёзностью. — Вот вам и родительское давление. Всё бы отдала, чтобы быть дочерью Эллены Грейнджер. «Чтобы быть Элленой Грейнджер. Всё, что мне нужно — это один удачный пациент», — подумала Гермиона. Вслух она сказала: — Кэти Брайс настоящая морока. Если бы я не дала клятву Гиппократа, я бы задушила её своими руками. — Что? — спросил Рон. Но Гермиона уже смотрела в другую сторону. В дверях ординаторской стоял Гарри Поттер. — Добрый день, интерны, — сказал он, входя. — Объявление уже есть, но я решил поделиться хорошими новостями лично. Как вы знаете, честь проведения первой операции выпадает интерну, подающему наибольшие надежды. Поскольку сегодня в операционной я, я должен сделать этот выбор. Он замолчал и обвёл комнату взглядом. Гермиона почувствовала, как сердце ухнуло в пятки. — Рон Уизли. Рон поперхнулся батончиком. — Я? — Ты будешь выполнять аппендэктомию сегодня днём. Поздравляю. Рон открыл рот, закрыл, снова открыл. Ничего не сказал. Когда Поттер ушёл, Пэнси повернулась к Гермионе с холодной усмешкой: — Он назначил его? Я смотрела его дело. Он еле дотянул до нужного уровня, чтобы попасть в программу. Малфой и Поттер шагали по коридору попивая кофе. — Он не тот парень, — сказала Нарцисса, преграждая путь Гарри. — Ещё как тот парень, — ответил Поттер, даже не замедляясь. — Каждый год ты выбираешь интерна и он страдает больше остальных интернов. Терроризируя одного, остальные становятся послушными. Поттер наконец остановился и повернулся к ней. В его зелёных глазах не было злости, только усталость. — Я понимаю, я уважаю этот метод, — сказала Малфой. — Но Рон Уизли наивен и неопытен. — Это моё дело, — отрезал Поттер и ушел.

***

Гермиона катила кушетку с Кэти по длинному больничному коридору. Колесо противно скрипело, и этот звук въедался в мозг. — Кэти Брайс, Z604? — спросила она у медсестры в регистратуре рентгенологического отделения. — Вам туда. — Спасибо. Гермиона вкатила кушетку в лифт и только тогда заметила, что Кэти смотрит на неё. — Как ты себя чувствуешь? — спросила Гермиона, пытаясь скрыть, что понятия не имеет, куда ехать. — А как я могу себя чувствовать? — ответила Кэти. В её голосе была усталость взрослого человека, запертого в теле подростка. — Я пропускаю свой конкурс. — Ты пропускаешь свой конкурс? — «Юная Мисс Нью Йорка». Я была в десятке лучших после первых двух туров. Это мой год! Я могла выиграть. Гермиона выкатила кушетку из лифта и огляделась. Коридор был пустым. И подозрительно непохожим на рентгенологическое отделение. — Эй, — сказала Кэти, — ты понятия не имеешь, куда идти. Ты что, новенькая? — Сейчас я просто засуну пальцы в твою прямую кишку, — мрачно пошутила Гермиона, толкая кушетку наугад. Кэти усмехнулась. Впервые за всё время усмехнулась. — Держу пари, вы много раз промазывали, когда только начинали? — Я вывихнула лодыжку на репетиции конкурса талантов, — сказала Кэти, глядя в потолок. Голос у неё стал тише. — Я занимаюсь художественной гимнастикой, это очень классно. Больше никто такого не делает на конкурсе. Я зацепилась за ленту. И со мной занимались, понимая, что делать. Гермиона наконец увидела табличку «РЕНТГЕНОЛОГИЯ» и выдохнула с облегчением. — Мы с тобой ещё повеселимся, — сказала она, вкатывая Кэти в кабинет. — Вот увидишь. Кэти улыбнулась слабо, но искренне. Гермиона вдруг подумала: «Она могла бы быть моей сестрой. Если бы у меня была сестра.»

***

Через час, когда томография была сделана, Гермиона вкатила Кэти в палату и тут же наткнулась на пару, которая явно искала кого-то взглядом. — Кэти Брайс, Z604? — спросила женщина, подбегая. — Это там. — Спасибо. — Женщина повернулась к мужу. — Кэти, милая, мама и папа пришли. — Ей дали успокоительное для томографии, — тихо сказала Гермиона. — Она немного сонная. Мать Кэти посмотрела на неё с тревогой, той особой тревогой, которая бывает только у родителей больных детей. — С ней всё будет хорошо? Наш врач сказал, ей может потребоваться операция. Это правда? Какая операция? Она... — Ну... — Гермиона замялась. Она почувствовала, как родители Кэти вцепились в неё взглядами. «Пожалуйста, не смотрите на меня так. Я не могу вам помочь. Я всего лишь интерн». — Знаете что? Я не врач. Я врач, но я не врач Кэти. Я сейчас позову его. Она нашла Нарциссу Малфой у поста медсестёр. — У родителей Кэти есть вопросы. Вы поговорите с ними или мне попросить доктора Поттера? — Нет, — сказала Малфой, даже не поднимая головы от планшета. — Поттер уже не отвечает за неё. С Кэти будет работать новый лечащий врач, доктор Блэк. Она там. Малфой указала на дверь в конце коридора. На табличке было написано: «ВХОД БЕЗ СОПРОВОЖДЕНИЯ ПЕРСОНАЛА ЗАПРЕЩЁН». Гермиона толкнула дверь и вошла. В кабинете, спиной к ней, стояла женщина. Высокая, стройная, в белом халате, накинутом поверх чёрной водолазки. Длинные чёрные кудри падали на плечи. Гермиона узнала её по линии спины. По тому, как она стояла. Властно и одновременно расслабленно, будто весь мир был её операционной. По тому, как падал свет на эти чёрные волосы, точно так же, как сегодня утром на подушку. «Нет. Нет, нет, нет.» Её первой мыслью было сбежать. Она уже сделала шаг назад, уже развернулась к двери... — Гермиона. Голос был низким, чуть насмешливым. И таким знакомым, что у неё перехватило дыхание. Нежная, но сильная рука легла на её запястье. Та самая рука, которая ночью дарила наслаждение. Гермиона замерла, чувствуя, как жар поднимается от пальцев Беллатрикс вверх по руке, к шее, к лицу. — Гермиона, можно тебя на секунду? — Вообще-то, я... — Гермиона попыталась высвободиться, но хватка была мягкой и несгибаемой одновременно. — Доктор Блэк, я... — Доктор Блэк? — Беллатрикс наконец повернулась. Её тёмные глаза блестели. — Сегодня утром я была Беллатрикс. Сейчас доктор Блэк? Она смотрела на Гермиону сверху вниз, чуть склонив голову набок и в этом взгляде было что-то опасное, голодное, неправильное для дневного света больничного кабинета. Её глаза медленно путешествовали по телу Гермионы, от лица к шее, от шеи к груди и Гермиона чувствовала этот взгляд кожей. — Мы должны притвориться, что этого не было, — сказала она, собрав всю свою волю в кулак. Беллатрикс сделала шаг вперёд, сокращая расстояние. Теперь между ними было меньше метра. — Чего не было? Что ты переспала со мной или что вышвырнула меня сегодня утром? — Она говорила насмешливо, почти шёпотом, но глаза сверкали. — Оба воспоминания я бы хотела сохранить. Гермиона отступила на шаг, врезалась спиной в дверь. — Нет, никаких воспоминаний не будет. Я больше не девушка из бара, а ты не та, кто проснулась со мной. Так быть не должно. Ты поняла? Она говорила требовательно, почти выкрикнула последние слова. Но Беллатрикс даже не моргнула. Её улыбка стала шире. — Ты воспользовалась мной, а сейчас хочешь забыть. Я была пьяна и привлекательна. Она наклонилась ближе, и Гермиона почувствовала запах духов: гвоздика и что-то горькое, как жжёный сахар. — Ты использовала меня, — прошептала Беллатрикс ей прямо в губы. — Это я была пьяна, — отрезала Гермиона, чувствуя, как щёки заливаются красным. — А ты не такая уж и привлекательная. Беллатрикс отстранилась ровно настолько, чтобы посмотреть ей в глаза. — Может быть, не сегодня. А вчера была. В своей красной рубашке. Гермиона вспомнила. Красная рубашка, расстёгнутая на три пуговицы. Она лично стягивала её с плеч женщины напротив. Жар снова ударил в лицо. — Ты использовала меня, — снова прошептала Беллатрикс. — Нет... — Хочешь использовать меня снова? В пятницу вечером, например? — Беллатрикс склонила голову набок и чёрные кудри упали на плечо. — Нет. — Гермиона выдохнула, пытаясь унять сердцебиение. — Ты лечащий врач, а я твой интерн. И не смотри на меня так. — Как? — Беллатрикс притворно нахмурилась. — Как будто ты видела меня голой? — Доктор Блэк... — Это неприлично, — закончила за неё Беллатрикс и в её голосе слышалась усмешка. — Тебе это не приходило в голову? Гермиона стояла, прижавшись спиной к двери и чувствовала себя загнанной в угол. Беллатрикс смотрела на неё сверху вниз, и в этом взгляде было что-то собственническое, будто она уже решила, что Гермиона никуда не денется. — Родители Кэти Брайс ждут вас, — сказала Гермиона ледяным тоном. — Доктор Блэк. Она развернулась, открыла дверь и вышла, не оглядываясь. За спиной она услышала тихий смех, низкий, грудной, обещающий неприятности. И поняла, что эта женщина не из тех, кто сдаётся.

***

Рон стоял над пациентом в зелёном хирургическом костюме, и его руки дрожали. Он шептал как молитву: — Открывай, определяй, перевязывай, удаляй, промывай, закрывай. На галерее для наблюдения интерны делали ставки. — Он упадёт в обморок. Он слабак, — сказала Пэнси. — Он наложил в штаны. Он вспотеет и будет нестерильным, — добавил Блейз. — Десять, что он не знает о приеме МакБерни. — Ставлю пятнадцать, что он расплачется. — Ставлю двадцать, что он расклеится. — Пятьдесят, что он справится, — неожиданно твёрдо сказала Гермиона. Она повернулась к остальным, сверкнув глазами. — Это один из нас. Первый из нас. Где ваша лояльность? — Семьдесят пять, что он даже не найдёт аппендикс, — усмехнулась Пэнси. — Принимаю, — сквозь зубы сказала Гермиона. Внизу Гарри Поттер кивнул Рону. — Хорошо, Уизли, посмотрим, что ты можешь. Началось. — Скальпель, — сказал Рон, и его голос сорвался. — Скальпель, — повторила медсестра. Пэнси наклонилась к Гермионе. — Этот Поттер проблема, — прошептала она. — Сильнее дави, — сказал Гарри. — Человеческая плоть достаточно твёрда. Глубже. — Пинцет. — Пинцет. — Зажим. — Зажим. Рон замер, вглядываясь в разрез. Потом выдохнул с таким облегчением, будто сдал самый страшный экзамен в жизни. — Я внутри. — Он вскрыл брюшину, — заметила Пэнси. — И пока идет на удивление нормально. — Что я говорила! — воскликнула Джинни, но Пэнси перебила её: — Он справится. — Скальпель. — Скальпель. Аппендикс удалён. — Неплохо, — признал Гарри. — Спасибо. — Теперь всё, что тебе нужно сделать это вывернуть остаток в слепую кишку и одновременно наложить кисетные швы, но будь осторожен, чтобы не... Гарри не договорил. — ...порвать их, — закончил за него Рон, но было поздно. Кровь хлынула. — Ты порвал слепую кишку. Ты вызвал кровотечение. Она наполняется фекалиями. Что будешь делать? Думай. Начинай отсасывание и накладывай кисетные швы, пока она не истекла кровью до смерти. Рон замер. Его руки висели над открытой брюшной полостью и он смотрел на неё с ужасом. — Дайте ему зажим, — крикнул кто-то из галереи. — Давление падает, — сообщила анестезиолог. — Он колеблется, — прошептала Пэнси. — Давай, Рон, — сказала Джинни, сама не своя. — Быстро. Смелее! Делай. Чего ты ждёшь? — Отсасывание, — выдавил Рон. — Слишком низкое давление. — Доктор Поттер... — начал Рон. — Пусти меня, — сказал Гарри тихо. Он отодвинул Рона в сторону. — Идиот. Он сам взял зажим, сам начал отсасывание, сам наложил швы за тридцать секунд. Рон стоял в углу, белый как полотно. — Уберите его отсюда, — сказал Гарри, не поднимая головы. На галерее повисла тишина. — Он ноль-ноль-семь, — сказал Блейз. — Ноль-ноль-семь, точно, — подхватил другой интерн. — Абсолютный ноль-ноль-семь. — Что значит «ноль-ноль-семь»? — спросила Джинни, глядя на Гермиону. Гермиона смотрела на Рона, который выходил из операционной, пошатываясь. Его лицо было мокрым от слёз или пота? Не разобрать. — Идеальный убийца, — сказала она тихо.

***

19 часов. Интерны сидели в ординаторской. Рон сжал кулаки так, что костяшки побелели. — Меня называют 007, не так ли? — Никто не называет тебя 007, — сказала Гермиона. — Забини прошептал «007». Сколько раз нужно это пережёвывать? Пять? Десять? — Рон вскочил. — Скажи, сколько, или я ударю тебя. Он прошептал, а все засмеялись, — сказал Рон, садясь обратно. — Он говорил не о тебе, — твёрдо сказала Гермиона. — Ты уверена? — Мы бы стали тебе врать? — спросила Джинни. — Да, — ответил Рон, выдыхая. Пэнси, стоявшая у автомата с шоколадкой, обернулась. — 007 — это состояние ума, — прошипела она. — Это говорит девушка, которая стала лучшей выпускницей в Стэнфорде, — усмехнулась Гермиона. Пейджер Гермионы завибрировал. Она взглянула на экран и побледнела. — О, Боже. Критическое положение у Кэти Брайс. Мне нужно идти. Она выбежала. Джинни устало посмотрела вслед. — Может, мне надо было пойти в гериатрию? Никто не волнуется, если убиваешь старого человека. — Хирургия это круто, — сказала Пэнси, падая на пустые каталки и закрывая глаза. — Это как морской флот. Это для мачо. Это враждебно. Это бескомпромиссно. Гериатрия для чудиков, что живут с мамочками и у которых нет секса. Рон сидел, уставившись в пол. — Мне нужно снять квартиру, — прошептал он. Гермиона неслась по коридорам со всех ног. — Извините! Извините! Она ворвалась в палату Кэти, задыхаясь. — Ты в порядке? Медсестра отправила мне 911. Мне пришлось изображать одержимую, пока я бежала сюда! Кэти отложила журнал и выдохнула: — Мне скучно. — Подожди. С тобой ведь всё в порядке? — Мне скучно, — надулась Кэти. — Ты маленькая... Я не отвечаю за веселье! Я врач. — Не нужно злиться, — сказала Кэти. — Конкурс показывают по кабельному, но в этой больнице нет этого канала. Если эта корова Кайли Вуд получит мою корону, я должна видеть это. Вы можете позвать кого-нибудь? Гермиона упёрла руки в бока. — Значит, так. Это настоящая больница. Здесь лежат больные люди. Спи и не трать моё время. — Но я не могу, — пожаловалась Кэти. — У меня голова гудит. — Это называется «думать». Продолжай в том же духе.

***

Коридор. Пост медсестёр. 20 час. — Команда для снятия боли в 209, — сказала Джинни медбрату. — Что вам нужно? — У мистера Джонса исколоты вены и ему нужны антибиотики. Мне нужно сделать центральную линию. — Так приступайте. — Вы не знаете, как? — выдохнула Джинни. — Я никогда этого не делала. — Ну, вы знаете, что это значит. Можете попробовать если не боитесь убить его? — Может, просто вызвать кого-нибудь другого? — Найди Малфой. Это ее пациент. Джинни вздохнула и постучала в ординаторскую. — Доктор Малфой, я не хочу беспокоить вас. — Тогда не беспокой, — донёсся из-за двери усталый голос. — Мистер Джонс. — Он умирает? — Нет. — Тогда перестань разговаривать со мной. В чём дело?! В следующий раз, когда разбудишь меня, он должен быть почти мёртвым, у него должна быть бирка на ноге. Дверь захлопнулась. Джинни осталась стоять в коридоре, не понимая, почему она, как и её брат Рон, выбрала медицину. «Надо было выйти замуж, нарожать детей и забыть про это. Надо пережить эту смену и отоспаться. Да!»

***

Пост медсестёр в приёмном отделении. — Вот. Отнесите это в лабораторию, — сказал симпатичный парень. — У 4-В послеоперационная пневмония, — сказала медсестра. — Вколите антибиотики, — раздражённо сказал парень. — Вы уверены, что это правильный диагноз? — Ну, я не знаю. Я всего лишь интерн. Почему бы вам не провести четыре года в медицинском вузе и потом сказать мне, правильный ли это диагноз? У неё одышка. У неё жар. Она после операции. Вколите антибиотики. Боже, ненавижу медсестёр. Парень подошёл к стойке рядом с Гермионой. — Я Теодор, Тео. Приписан к Джереми. Вы приписаны к ледяной королеве, да? — Может, это не пневмония, а проблемы с диафрагмой или тромб в лёгком, — сказала Гермиона. — Как я уже сказал, я ненавижу медсестёр. — Что ты только что сказал? Ты назвал меня медсестрой? Тео усмехнулся: — Ну, если только белая шапочка к лицу. Её пейджер завибрировал. — Чёрт, Кэти. Гермиона убежала. Тео повернулся к Рону. — Она встречается с кем-нибудь? — Не знаю, — сказал Рон. — Она классная. Я с ней дружу. Я имею в виду... Не совсем дружу, но мы близки, и мы вместе тусуемся. Как раз сегодня... — Чувак. Чувак, замолчи, — засмеялся Тео. Гермиона прибежала в палату Кэти. — Почему так долго? У неё множественные сильные приступы. Что вы будете делать? Доктор Грейнджер, вы меня слушаете?! Мир вокруг Гермионы начал вращаться. Она слышала голоса, но они доносились будто из-под воды. — Мы дали диазепам. Два миллиграмма лоразепама. Я только что ввёл вторую дозу, — кричал медбрат. — Доктор Грейнджер, вы должны сказать нам, что вы хотите делать. Доктор Грейнджер! Гермиона встряхнула головой, заставляя себя вернуться в реальность. — Ладно, ей дали максимальную дозу лоразепама? Четыре миллиграмма? — Вызвали доктора Малфой и доктора Блэк? — Лоразепам не помогает. Фенобарбитал? — сказала медсестра. — Дайте ей фенобарбитал. — Фено ввели. Без изменений. — Вы вызвали доктора Блэк? — Я уже говорила вам. — Так вызовите снова, немедленно! — Что вы хотите делать? Доктор Грейнджер, вы должны сказать нам, что вы собираетесь делать. — Сердце остановилось. — Синий код! Синий код! Синий код! Гермиона слышала свой голос, будто со стороны. — Тележку! — Я привезу, сейчас. Подождите. — Зарядить до 200. — Зарядить. Всем отойти. — Всё равно фибрилляция желудочка. Ничего. — Заряжаю. — Девятнадцать секунд. — Зарядить до 300. — 300. Что-нибудь есть? — 27 секунд. — Зарядить до 360. — Ну, давай, Кэти. — 49 секунд. Через 60 секунд надо вводить другое лекарство. Зарядить опять! Зарядить опять. — Заряжаю. Что-нибудь есть? — Я вижу синусный ритм. — Давление поднялось. — Хорошо. Давление повышается. Она приходит в норму. В дверях появилась Беллатрикс Блэк. Её лицо было бледным, глаза метали молнии. — Что, чёрт побери, случилось? — У неё был приступ, и её сердце остановилось, — пробормотала Гермиона. — Вы за ней наблюдаете вообще? — Беллатрикс кричала, проверяя зрачки Кэти, показатели монитора. — Я проверяла, — сказала Гермиона. В её голосе слышалось отчаяние. Она вскинула руки и слёзы собирались в уголках глаз. — Я проверяла. Беллатрикс взглянула на неё и что-то в её взгляде изменилось. Ярость не ушла, но к ней добавилось что-то ещё. — Я займусь ею. Идите. Кто-нибудь, дайте мне её... Дайте мне её карту, пожалуйста, — уже спокойнее сказала Блэк. Гермиона вышла из палаты и столкнулась с Малфой. — Если получаешь 911, немедленно вызывай меня, — кричала Малфой. — Не через пять минут, когда доберёшься до неотложки. Ты в моей команде и если кто-нибудь умрёт, это на моей совести! Больница начала вращаться. Коридоры поплыли, лица расплылись, звуки смешались в один жужжащий гул. — Грейнджер! Гермиона? Голос Пэнси будто под вакуумом. Гермиона выбежала на улицу. Шёл дождь. Холодные капли ударили по лицу, и она добежала до ближайшего дерева. Её вырвало. «Из-за меня чуть не умер человек. Подросток. Как я могу быть врачом? Как я могу справиться с матерью? С женщиной-легендой, у которой теперь был ранний Альцгеймер и которая забывает меня?» Она вцепилась в ствол дерева, дышала, считала. Вдох: раз, два, три. Выдох: раз, два, три. Минут через пять она успокоилась. Пэнси стояла рядом, прислонившись к дереву, и не смотрела на неё. — Если ты кому-нибудь скажешь... — прошипела Гермиона.

***

24 часа осталось. Ровно половина. Родители Кэти окружили Беллатрикс в коридоре. Мистер Брайс был красным от гнева, миссис Брайс плакала. — Вы сказали, это были приступы. А сейчас говорите, что нет? — Я сказала, я не знаю, — ответила Блэк спокойно, но в её голосе слышалось напряжение. — Что это может быть? — Я не знаю. — А когда вы будете знать? — У меня нет ответа. Сейчас у Кэти стабильное состояние... — Подождите одну чёртову минуту. — Мистер Брайс шагнул вперёд. — Мы пришли сюда, потому что эта больница считается лучшей в США. Там мой ребёнок. Мой ребёнок! И вы смеете говорить мне «Я не знаю»?! — Мистер Брайс... — Нет, мне нужен врач, который знает, что делает. Приведите кого-нибудь другого, кого-нибудь лучше вас. Беллатрикс посмотрела ему прямо в глаза. Её лицо было непроницаемым, как каменная маска. — Я работаю над случаем Кэти, — сказала она. — Нет. Если бы вы работали, вы бы смогли дать мне ответы. В общем зале сидели интерны. Уставшие, еле живые. — Что ты делаешь? — спросил Рон. — Накладываю швы на банан в тщетной надежде, что это разбудит мой мозг, — прошипела Пэнси. — Над чем ты смеёшься, 007? Извини. Я злая, когда устаю. Рон не обиделся. Он даже улыбнулся, той усталой, почти сломленной улыбкой. — А знаете, что? Мне всё равно. Я утешил семью и я зависал в операционной сегодня. Всё хорошо. — Кто-нибудь знает, зачем мы здесь? — спросила Гермиона. Дверь распахнулась. Вошла Беллатрикс Блэк, заполняя собой всё пространство. — Доброе утро. Я собираюсь сделать кое-что редкое для хирурга. Я собираюсь попросить интернов о помощи. У меня есть пациент, Кэти Брайс. Сейчас она загадка. Она не реагирует на наши лекарства. Анализы хорошие, результаты сканирования тоже, но у неё сильные приступы без видимых причин. Её время истекает. Она умрёт, если я не поставлю диагноз. Для этого вы мне нужны. Я не могу сделать это одна. Мне нужны ваши умы, ваши глаза. Нужно, чтобы вы поиграли в детективов. Нашли причину приступов Кэти. Вы устали. У вас больше работы, чем вы можете сделать. Я понимаю. Поэтому я дам вам стимул. Кто найдёт ответ, будет проводить операцию со мной. Если Кэти понадобится операция, сделаете то, что не удаётся интернам: будете ассистировать на сложной операции. Доктор Малфой даст вам карту Кэти. Часы тикают. Если мы хотим спасти жизнь Кэти, делайте это быстро. Она вышла так же внезапно, как и вошла.

***

Тео стоял у поста медсестёр, когда его вызвали. — Вызывали меня? — Да. У 4-В одышка. — Когда должны подействовать антибиотики? — Они уже должны были подействовать. — Она старая, просто древняя, — сказал Тео, даже не взглянув на карту. — Ей повезло, что она всё ещё дышит. Мне нужно вниз к пациенту, который почему-то не умер ещё во время Гражданской войны. Не вызывайте меня. Он исчез в коридорах.

***

Пэнси догнала Гермиону. — Я хочу на операцию Блэк. Гермиона, ты была интерном Кэти с самого начала. Хочешь работать вместе? У нас шансы 50 на 50. — Я буду работать с тобой, но я не хочу на операцию. — Это большая возможность для любого интерна! — Я не хочу проводить время с Блэк, — призналась Гермиона, стараясь, чтобы голос звучал безразлично. Пэнси прищурилась. — Что ты имеешь против неё? Если мы найдём ответ, операция твоя. Ты хочешь работать вместе или нет? — Да, я помогу тебе. Решено. Они ушли в библиотеку, разложили карту Кэти. — У неё нет аноксии, почечной недостаточности или ацидоза. Это не опухоль, её томография чистая. — Пэнси замолчала. — Ты не скажешь мне, почему ты не хочешь работать с Блэк? — Нет. — Как насчёт инфекции? — Нет, нет повышения лейкоцитов. Нет повреждений, согласно томографии, нет жара, ничего в поясничном проколе. — Просто скажи мне, что такого с Блэк? Гермиона подняла голову. Посмотрела Пэнси прямо в глаза. — Ты сможешь не комментировать, гримасничать или как-то реагировать? — Обещаю, — сказала Пэнси. — У нас был секс. Пэнси даже не моргнула. — Как насчёт аневризмы? — Нет крови на томографии и нет головных болей. — Так. Нет злоупотребления наркотиками, нет беременности, нет травмы. — Пэнси помолчала. — Она была хороша? Я имею в виду, она выглядит так. Но она была хороша? — У нас нет ответов. Что, если никто ничего не найдём? — Ты имеешь в виду, если она умрёт? — Да. Пэнси вздохнула, ответа не нашлось. — Это звучит плохо. Если она умрет? У неё никогда не будет шанса превратиться в человека. Смысл её жизни сводится к тому, чтобы выиграть титул Мисс Подросток. Ты знаешь, какой у неё талант? — У неё есть талант? — Пэнси прыснула со смеху. — Художественная гимнастика. — О, брось. Что такое художественная гимнастика? Я даже не могу выговорить это. Я не знаю, что это. Я думаю, это что-то с мячом и... Гермиона вскочила. — Что? Гермиона, что такое? — Пойдём. Единственное, что ей может быть нужно — это ангиограмма. Они поймали Блэк возле лифта. — О, доктор Блэк, минутку. Кэти участвует в конкурсах красоты. Я знаю это, но мы всё равно должны спасти ей жизнь. У неё нет головных болей, болей в шее, её томография чистая. Медицинских доказательств аневризмы нет, но что, если у неё аневризма? — Нет показателей. — Она вывихнула лодыжку на тренировке. — Я ценю ваши усилия... — Вывихнув лодыжку, она упала. Ничего серьёзного, даже шишки на голове не было. Она приложила лёд к лодыжке и всё было хорошо. Пустяк, её врач даже не упомянул этого, когда я забирала её историю болезни, но она падала. Беллатрикс подняла бровь. — Вы знаете, какой шанс, что падение может вызвать аневризму? Один на миллион, буквально. — Она промолчала, а потом мазнув взглядом по Гермионе пошла вниз по коридору. — Пойдёмте. — Куда? — Узнаем, одна ли Кэти на миллион. Беллатрикс склонилась над снимком. Её глаза расширились. — Будь я проклята. Вот она. Она показала на крошечную точку, почти незаметную, спрятанную среди теней на снимке. — Она мельчайшая, но она есть. У неё субарахноидальное кровоизлияние. Кровь течёт в мозг. Она могла прожить всю жизнь без проблем. — Один удачный удар... — Произошёл разрыв. — Беллатрикс выпрямилась. — Теперь я могу помочь. Вы двое молодцы. Я бы рада остаться и поболтать, но я должна сообщить родителям Кэти об операции. — Карту Кэти Брайс, пожалуйста. — Вот. Пэнси шагнула вперёд. — Доктор Блэк, вы говорили, что берёте на операцию того, кто поможет? — Да, правильно. Извините, не могу взять обеих. Будет слишком много народу. — Беллатрикс перевела взгляд на Гермиону. — Гермиона, увидимся в операционной. — Хорошо. Спасибо. Гермиона замерла. Она хотела сказать нет. Она должна была сказать нет. Но не могла. Пэнси смотрела на неё. В её глазах не было злости, только холодная, горькая усмешка. — Пэнси... — Здорово, это было быстро. Она развернулась и ушла.

***

Пэнси упала на кушетку рядом с Джинни. Джинни лежала на спине, глядя в потолок, и говорила: — У его сердца было слишком много повреждений для шунтирования. Я вынуждена была дать ему уйти. Такое случается, редко, но случается. Худшая часть нашей профессии. Но я сказала его жене... Я сказала Глории, что с ним всё будет в порядке. Я обещала ей это. Пэнси медленно повернула голову. — Ты... что? — У них четыре маленькие дочки. Это мой пациент. — Ты когда-нибудь слышала, чтобы я обещала? — спросила Пэнси. — Единственный, кто может сдержать такое обещание — это Бог, а я не видела, чтобы он держал скальпель. Мы не можем обещать семье пациента хороший исход! Прибежала Гермиона, запыхавшаяся, с красными глазами. — Я скажу ей, что я передумала. Пэнси даже не повернулась. — Не делай мне одолжений. Всё в порядке. — Пэнси... — Нет, Гермиона. Ты перерезала мне горло. Не оправдывайся. Хочешь быть акулой, будь ей. — Я не... — О, да, ты акула. Только ты чувствуешь себя плохо в душе. Иди к чёрту. Меня не выбирают на операции за то, что я спала с боссом и я не попала в медицинский вуз, потому что у меня знаменитая мать. Некоторым из нас приходится всего добиваться самим. Она встала и ушла, не оборачиваясь. Гермиона осталась стоять в пустом коридоре, чувствуя, как слова Пэнси врезаются в кожу, как скальпель.

***

40 часов. Гермиона зашла в палату Кэти. Беллатрикс сидела на краю кровати и брила голову девочки. — Я обещала, она будет выглядеть круто, — сказала Белла, усмехаясь. — Быть лысой королевой красоты это самая стоящая вещь, которая когда-либо случалась в мировой истории. Гермиона стояла в дверях, не решаясь войти. — Ты выбрала меня для операции, потому что я спала с тобой? — спросила она тихо, чтобы Кэти не слышала. Беллатрикс подняла голову. В её тёмных глазах плясали черти. — Да. — Пауза. — Шучу! Она вернулась к бритью, но продолжала говорить. — Я не претендую на операцию, — начала Гермиона. — Попроси Пэнси, она очень этого хочет... — Ты врач Кэти, — перебила её Беллатрикс, не поднимая головы. — И в свой первый день, не имея достаточной подготовки, ты помогла спасти ей жизнь. Ты заработала право вести её случай до конца. Ты не должна позволять тому факту, что у нас был секс, вставать на пути твоего успеха. Она наконец подняла взгляд. Их глаза встретились. В этом взгляде не было насмешки. Не было игры. Только что-то тёплое, почти нежное, такое чужое на лице Беллатрикс Блэк. Гермиона почувствовала, как у неё перехватило дыхание. Они мягко улыбнулись друг другу. Гермиона вышла на улицу и нашла Рона на подоконнике, он сидел, свесив ноги, и смотрел на пустую парковку. Дождь уже прошёл и асфальт блестел под фонарями. Она села рядом. — Жаль, что я не хочу быть шеф-поваром или инструктором по горным лыжам, или воспитателем в детском саду, — сказал он, не глядя на неё. — Знаешь, я был бы отличным почтовым работником. Я заслуживаю доверия. Мои родители говорят всем, кого встречают, что их сын хирург, как будто это большое достижение. Супергерой или что-то в этом роде. Видели бы они меня сейчас. Он устало вздохнул. Гермиона смотрела прямо перед собой. — Когда я сказала своей матери, что хочу пойти в медицинскую школу, она пыталась отговорить меня от этого. Сказала, что у меня нет того, что нужно хирургу, что я не смогу. Она замолчала. — Поэтому я считаю, что «супергерой» звучит чертовски хорошо. Рон повернулся к ней. В его глазах была благодарность. — Мы выживем, правда? — спросила она. Рон кивнул.

***

Гермиона остановилась у поста медсестер. Минерва Макгонагалл стояла рядом с Тео и говорила громко, так что слышно было на весь этаж. — У неё до сих пор одышка. Вы делали анализ крови на газы или снимок грудной клетки? — О, да, мэм, делал. — И что вы увидели? — У меня было много пациентов вчера. — Назовите основные причины послеоперационной лихорадки. Из головы, не из книги. Не ищите их. Это должно быть у вас в памяти. Назовите основные причины послеоперационной лихорадки. Тео молчал, как рыба об лёд. — Может кто-нибудь назвать основные причины послеоперационной лихорадки? — Минерва смотрела на всех. Гермиона шагнула вперёд. — Ветер, вода, рана, ходьба, лекарства. Пять причин. Чаще всего это ветер, наложение шины или пневмония. Пневмонию легко предположить, особенно если вы не сделаете анализы. — Как вы считаете, что у 4-В? — Четвёртая причина, ходьба. У неё может быть тромб в лёгком. — Как бы вы диагностировали? — Спиральная томография, сканирование притока крови к лёгким, ввести кислород, дозу гепарина, назначить фильтр полой вены. Минерва повернулась к Тео. — Делайте, как она сказала, потом скажите своему врачу-резиденту, что я хочу, чтобы вас сняли с этого случая. Потом перевела взгляд на Гермиону. Её серые глаза внимательно изучали лицо девушки. — Я бы узнала тебя всегда, — тихо сказала Минерва. — Ты копия своей матери. Гермиона замерла. — Добро пожаловать в игру, — улыбнулась Минерва и ушла.

***

Операционная Кэти. Свет был ярким, почти ослепляющим. Беллатрикс Блэк стояла над пациенткой, её руки были спокойны и уверены. Гермиона напротив неё, в стерильном костюме, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Хорошо, — сказала Беллатрикс. — Прекрасная ночь для спасения жизней. Она посмотрела на Гермиону через край маски. В её глазах плясали огоньки. — Повеселимся немного?

***

48 часов. Гермиона вышла из операционной. Ноги гудели, глаза слипались, в голове гудело, но где-то глубоко, под слоем усталости, пульсировало странное, неуместное удовлетворение. Операция прошла успешно. Кэти Брайс будет жить. Она, Гермиона Грейнджер, интерн первого дня, помогала спасти жизнь. Она прошла по коридору, почти не видя дороги, и наткнулась на Пэнси, которая ждала её в холле. — Нам не обязательно делать всё это, — сказала Пэнси устало. — Я что-то скажу, потом ты что-то скажешь, а потом кто-нибудь заплачет, и наступит момент? — Да, — кивнула Гермиона. — Хорошо. Тебе надо поспать. Ты дерьмово выглядишь. — Я выгляжу лучше тебя. — Это невозможно. Они улыбнулись, обе слишком уставшие, чтобы продолжать ссору. — Увидимся завтра, — сказала Пэнси и пошла к выходу. Гермиона свернула в раздевалку, скользнула в душ и вышла уже в своем платье. Гермиона стояла перед зеркалом, расчёсывая спутанные после душа волосы. Под глазами залегли тени, лицо было бледным, но в груди, в груди было тепло. Странное, необъяснимое тепло, которое не имело никакого отношения к усталости. Она выключила свет в раздевалке и вышла в пустой коридор. Больница спала. Точнее, не спала, в ней всегда кто-то бегал, кричал, спасал, но коридоры на этом этаже опустели. Только тусклый свет дежурных ламп и запах антисептика. Она шла к выходу, когда кто-то схватил её за запястье. Гермиона вздрогнула, открыла рот, чтобы возмутиться, но узнала парфюм. Гвоздика и что-то горькое, как жжёный сахар. Сильная рука потянула её в сторону, в тень, в маленькую нишу, пустую комнату, что-то вроде кладовки или бывшей ординаторской. Дверь закрылась за ними, и Гермиона оказалась прижатой к стене. Беллатрикс стояла перед ней, загораживая свет. Она была в том же белом халате, что и несколько часов назад в операционной, только теперь халат был расстёгнут, под ним чёрная водолазка, облегающая плечи. Чёрные кудри растрепались, выбились из пучка, падали на лицо. Глаза блестели в полумраке. — Это было потрясающе, — выдохнула Гермиона, чувствуя, как её голос срывается на шёпот. Она сама не поняла, что имела в виду: операцию, первый день, то, что она нашла друзей, их секс или всё сразу. — Ты практикуешься, ты интерн, побыла на операции. Конечно, это чудесно, — усмехнулась Беллатрикс. Но усмешка была мягче, чем обычно. В её глазах не было дьявольских огоньков, только усталость и что-то ещё, что Гермиона не решалась назвать. Она вдруг вспомнила. — О, я передумала. Я не буду продавать дом. Я буду жить здесь. Мне нужна пара соседей, но это дом, понимаешь? Беллатрикс кивнула. Её взгляд скользнул по губам Гермионы медленно, почти ощутимо, а потом поднялся выше, к глазам, к волосам. — Ты выглядишь измученной, — сказала она тихо. Голос Беллатрикс изменился. В нём не было насмешки, не было игры. Только странная, непривычная мягкость. — Я и есть измученная, — ответила Гермиона. — Сорок восемь часов без сна. — Сорок восемь часов, — повторила Беллатрикс. Она подняла руку и осторожно, почти невесомо, убрала прядь волос с лица Гермионы. Её пальцы задержались на виске, скользнули вниз по щеке, очертили линию челюсти. — Сорок восемь часов и ты всё ещё здесь. Всё ещё держишься. — Держусь, — выдохнула Гермиона. Беллатрикс вдруг притянула её к себе властно, не спрашивая разрешения. Одна рука легла на поясницу, прижимая Гермиону к тёплой груди, другая на затылок, пальцы запутались в ещё влажных кудрях. Она гладила их медленно, рассеянно, будто успокаивала дикое животное. Гермиона закрыла глаза и почувствовала, как напряжение последних двух дней начинает таять. Не исчезать, слишком много всего случилось, но отступать, сдавать позиции под этим спокойным, уверенным прикосновением. — Ты пахнешь больницей, — прошептала Беллатрикс ей в макушку. — Мы все пахнем больницей. — Нет. Ты пахнешь чем-то ещё. — Беллатрикс вдохнула. — Ванилью. И мылом. — Я принимала душ, — сказала Гермиона и в её голосе прозвучала слабая улыбка. Беллатрикс отстранилась ровно настолько, чтобы посмотреть ей в глаза. Её пальцы всё ещё перебирали кудри, спутывая их, распутывая, гладя. — Устала? — спросила она. — Очень. — Хочешь, я тебя домой отвезу? — А ты хочешь? — Хочу, — сказала Беллатрикс. — Но если я тебя отвезу, я останусь. — Знаю. — А если я останусь, завтра мы снова проснёмся вместе, и ты снова скажешь, что я должна уйти. — Знаю, — повторила Гермиона. — И что тогда? Гермиона посмотрела на неё, на эти чёрные глаза, на острые скулы, на губы, которые улыбались той самой дьявольской улыбкой, но теперь в ней было что-то другое. Что-то уязвимое. — Тогда завтра я скажу, что ты должна уйти, — сказала Гермиона. — А сегодня... Она замолчала. — А сегодня? — Беллатрикс склонила голову набок, ожидая. Грейнджер знала, что это неправильно. Знала, что Беллатрикс её босс, что завтра они снова будут в больнице, что всё это закончится плохо. Но сегодня? Сегодня был первый день. Сегодня она спасла жизнь. Сегодня она чувствовала себя живой. Она поддалась вперёд. И поцеловала. Поцелуй был долгим, тёплым, с привкусом больничного кофе и чего-то ещё, того самого, что было в баре четыреста лет назад, хотя прошло всего два дня. Беллатрикс прижала её ближе и Гермиона почувствовала, как сильные руки обхватили её талию, прижимая к тёплой груди, как пальцы снова запутались в её волосах, уже не успокаивая, а требуя, желая. Спустя минуту или час, она не знала, они отстранились. Их лица были рядом, дыхание смешивалось, лбы почти касались. — Мы не можем, — прошептала Гермиона. — Ты босс моего босса. И технически мой тоже. — Мхм, — лукаво улыбнулась Беллатрикс. Её глаза снова блестели теми самыми дьявольскими огоньками. — Мне отпустить тебя? — Не смей, — прошептала Гермиона. И снова поцеловала её. Второй поцелуй был быстрее, отчаяннее, словно она боялась, что Беллатрикс исчезнет, если она остановится хотя бы на секунду. Беллатрикс ответила и в её ответе было столько же отчаяния, сколько и в поцелуе Гермионы. За окном начинался новый день. Сквозь мутное стекло пробивался серый рассветный свет, окрашивая их лица в серебристые тона. Где-то вдалеке завыла сирена, скорая, полиция, неважно. Больница просыпалась. Гермиона отстранилась первой. Посмотрела на Беллатрикс, на растрепанные кудри, на сбившееся дыхание, на припухшие от поцелуев губы. — Мне пора, — сказала она. — Знаю. — Завтра... — начала Гермиона. — Завтра будет завтра, — перебила Беллатрикс. — А сейчас иди. Поспи. Ты дерьмово выглядишь. Гермиона усмехнулась, в точности как Пэнси час назад. — Я выгляжу лучше тебя. — Это невозможно, — сказала Беллатрикс. Они замерли на секунду, глядя друг на друга. А потом Гермиона развернулась и вышла в коридор, не оглядываясь. Сердце колотилось где-то в горле. За спиной она снова услышала тихий смех, низкий, грудной, обещающий неприятности. Но теперь в этом смехе было что-то ещё. Что-то похожее на надежду.