Сорокаградусная нарнийская жара | Casmund NSFW-alphabet

      Эдмунд смотрел, чувствуя, как его сердце замирает, словно в первый раз.       Это была большая редкость — утро, когда ему самому не нужно было никуда спешить, и он мог остаться в кровати подольше, — но всякий раз, когда ему выпадала такая возможность, он не спал, хотя мог бы, а наблюдал, как Каспиан просыпается, лениво поднимается с постели, чтобы пройти в ванную, затем как капли прохладной воды стекают по загорелой коже, пока тот расчёсывает спутанные после ночи волосы…       Всё же его невероятно радовало, что они оба предпочитали собираться утром без слуг.       — Если ты будешь так смотреть, я никогда не попаду на Совет, — бросил Каспиан через плечо, поймав взгляд Эдмунда в зеркале. Тот, впрочем, совершенно не смутился: во-первых, слишком уж долго он жил на этом свете, а во-вторых, если бы самому Каспиану это не нравилось, он бы уже давно оделся, а не оставлял бы облачение в рубашку на самый последний момент.       — Без тебя не начнут, — промурлыкал Эдмунд, позволив себе поставить личные страсти выше государства хотя бы в таком мелочном по глобальным меркам вопросе. Он всё же пересилил лень и поднялся с кровати, медленно приближаясь к Каспиану, чтобы встать рядом с ним у зеркала; но вместо собственного отражения его волновало совсем другое: сильные мышцы торса и рук, изгиб шеи… И мало того, что Каспиан об этом прекрасно знал, его и самого в этом что-то сводило с ума, так что он наконец, отложив расчёску, повернулся и иронично произнёс:       — Обычно ты не ждёшь разрешения.       — Возможно, я в кои-то веки решил проявить уважение, — фыркнул Эдмунд. — К тебе и к твоему Совету.       — К Таш этот Совет, — сдался Каспиан — он никогда не мог противостоять долго, сколько бы они этим ни занимались, — и, получив зелёный свет, Эдмунд шагнул ближе, а его руки медленно заскользили от плеч и ниже, не упуская ни одного изгиба и ни одного шрама (даже того на правом боку, полученного во время сражения с работорговцами на Одиноких островах, которого Каспиан тайком стеснялся, — слишком уродливо, по его мнению, тот зажил. Эдмунда, впрочем, никогда не пугала такая мелочь как рубцы). Он даже не сдержался и, наклонившись, оставил едва ощутимый поцелуй там, где много лет назад кожу распорол клинок. Одного взгляда снизу вверх было достаточно, чтобы и самому ощутить тягучее удовлетворение где-то между грудью и животом: то, как покраснели щёки Каспиана, было почти бесценно, как и то, как сильно он вцепился рукой в комод, чтобы сохранить равновесие.       — Значит, мы продолжаем? — фыркнул Эдмунд, вновь касаясь губами кожи, на этот раз около ключицы. Он знал ответ, но не мог не поддразнить напоследок.       — Я… кажется, всё-таки должен идти, — выдохнул Каспиан, всё же проводя черту между пока ещё весьма невинной шалостью и полноценным падением в омут, которое явно затянет с головой и не отпустит на долгие минуты, заставляя членов Совета гадать, куда же подевался их король. — Но Таш… то, как ты на меня смотришь, сводит с ума. Меня так ещё никто никогда не любил.       — И не полюбит, — прямо констатировал Эдмунд без всяких заигрываний и двойных смыслов; именно в подтверждение своей мысли он сделал несколько шагов назад, позволяя Каспиану закончить сборы и надеть наконец-то рубашку. Его чувства напоминали изощрённое переплетение крепких уз: в первую очередь они заключались в безусловных понимании и поддержке, но не в последнюю — в том, как Эдмунд смотрел на Каспиана, как любил за ним наблюдать и как сильно любил даже те части, которые тот сам принять был не способен. И он знал, что получит то же самое в ответ — даже тем же вечером, когда Каспиан вернётся с Совета и взглянет в его глаза так, словно мира вокруг не существует…       Но это будет потом. А пока…       Что же, не зря при дворе ходят слухи о ярком и живом воображении бывшего Справедливого короля.