Право на взлет

Вечер третьего дня наступил незаметно. Шарль провёл его в гостевой комнате, читал книгу, которую дал Оскар, но строчки расплывались перед глазами, потому что мысли постоянно возвращались к утреннему разговору. К тому, что рассказали Макс и Оскар. К Ландо, который мечтал о друге-омеге с детства. К Ландо, которого травили и отвергали. К Ландо, который не умел говорить словами и поэтому просто сунул ему круассан. После этого разговора Шарль долго сидел на кухне один, Макс и Оскар уехали по делам, связанным с его документами, и думал. Он прокручивал в голове каждую встречу с Ландо за эти три дня, каждое его движение, каждый взгляд, и теперь всё это обретало новый смысл. То, что казалось холодностью, было страхом. То, что выглядело как неприязнь, было неуверенностью. Ландо не отталкивал его, он просто не знал, как приблизиться. И Шарль понимал это слишком хорошо, потому что сам был таким же. Когда-то. Давно. До Жана. До того, как его личность методично разобрали на части и собрали заново, в усечённом, удобном для альфы формате. Раньше Шарль тоже был смелым. Раньше он первым подходил знакомиться, первым начинал разговор, первым предлагал дружбу. Теперь он боялся собственной тени и ждал, что его выгонят из дома, где ему искренне рады. Как зеркально это отражалось в Ландо, только у того страх был другим: не страх быть изгнанным, а страх быть отвергнутым. Они оба были искалечены, просто по-разному. Один токсичными отношениями и контролем, другой одиночеством и неприятием. Шарль смотрел в потолок и думал: если Ландо не может сделать первый шаг, может быть, это должен сделать он? Может быть, это его очередь протянуть руку, рискнуть, попробовать? В конце концов, Ландо уже сделал несколько шагов, пусть и неуклюжих. Одежда в первое утро. Круассан сегодня. Он старался как умел. Теперь была очередь Шарля. Эта мысль пугала его до дрожи. Он не был уверен, что у него получится. После двух лет изоляции, после месяцев, когда каждое его слово взвешивалось и оценивалось Жаном, он разучился общаться свободно. Он постоянно ждал, что его осудят, высмеют, накажут за неправильно сказанную фразу. Но сегодня утром Макс и Оскар смотрели на него с теплотой, и Ландо дал ему круассан, и, наверное, этот дом действительно был безопасным местом. Местом, где можно попробовать снова стать собой. Когда за окном начало темнеть, Шарль услышал звук открывающейся двери и знакомый голос, быстрый, громкий, переполненный эмоциями. Ландо вернулся. Шарль прислушался: Ландо что-то рассказывал, судя по интонации, жаловался на пробки или на тренера, и его голос перекрывал более спокойные голоса Макса и Оскара. Обычный вечер в этом доме. Уютный, шумный, живой. Шарль полежал ещё немного, собираясь с духом. Потом встал, поправил одежду, на нём всё ещё были те самые плюшевые штаны, которые дал Ландо, и мягкая футболка из того же комплекта, и вышел из комнаты. Он спускался по лестнице медленно, прислушиваясь к звукам дома. Сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели, но он заставлял себя идти. Шаг. Ещё шаг. Ещё. Из кухни доносились голоса Макса и Оскара, они обсуждали что-то связанное с ужином, звенели посудой, смеялись над чем-то. Ландо был в гостиной. Шарль увидел его, когда спустился до середины лестницы: Ландо сидел в большом мягком кресле, поджав под себя одну ногу и свесив вторую, и что-то увлечённо рассказывал, судя по обращению к кухне, он продолжал делиться впечатлениями о прошедшем дне. — …и этот дурацкий тренажёр опять сломался, представляете! Третий раз за месяц, я же говорил им, что надо заменить крепление, но они сказали «нет, Ландо, оно в порядке», а я им сказал «оно не в порядке, оно скрипит», а они «скрипит не значит сломано», ага, конечно! И вот сегодня я сажусь, начинаю упражнение, и оно, хрясь, просто отваливается прямо подо мной, я чуть не упал, и тренер такой: «Ну, теперь точно сломано», а я такой: «Я же говорил!», а он… В этот момент Шарль ступил на пол гостиной. Ландо осёкся на полуслове. Его расслабленная поза, одна нога поджата, вторая свешена, спина вальяжно откинута на спинку кресла, руки жестикулируют в воздухе, изменилась мгновенно. Словно кто-то щёлкнул выключателем. Ураган стих. Ландо подобрался, выпрямился, опустил руки, поставил обе ноги на пол, аккуратно, ровно, как примерный ученик за партой. Его лицо утратило оживлённое выражение и стало таким же бесстрастным, как в предыдущие разы. Он не смотрел на Шарля, вместо этого он вытащил из кармана телефон и уставился в экран, хотя Шарль готов был поклясться, что ещё секунду назад никакого телефона в руках у Ландо не было. Всё это произошло так быстро, что у Шарля сжалось сердце. Снова. Опять. Он появился и Ландо закрылся. Спрятался в свою раковину, как улитка, до которой дотронулись пальцем. И Шарль знал теперь, что это не неприязнь и не враждебность, но от этого было не легче. Потому что он хотел достучаться. Хотел показать Ландо, что он не такой, как те омеги, которые его отвергали. Что он видит его. Что он понимает. Но сказать это было страшно. Шарль осторожно, почти на цыпочках, подошёл к дивану, тому самому, на который Ландо утром бросал вещи, и тихо опустился на край. Диван был мягким, но Шарль сидел так напряжённо, словно под ним был бетон. Он сложил руки на коленях и уставился на них, не зная, куда деть глаза. Ландо продолжал смотреть в телефон. Его пальцы скользили по экрану, но Шарль заметил, что они двигаются слишком быстро и бесцельно, никакой реальной активности на экране не происходило. Ландо просто листал что-то туда-сюда, делая вид, что занят. Из кухни доносились приглушённые голоса Макса и Оскара, они, кажется, заметили наступившую тишину, но не вмешивались. Шарль был благодарен им за это. Он не знал, что бы делал, если бы кто-то из них сейчас вышел в гостиную и попытался разрядить обстановку. Ему нужно было сделать это самому. В гостиной было тихо. Только тикали часы на стене и шумел дождь за окном, снова зарядил мелкий, нудный дождь, какой часто бывает в это время года. Шарль сидел и мучительно подбирал слова. Что сказать? Как начать разговор, чтобы Ландо не испугался? Как дать понять, что он не враг, не чужак, не угроза? Все заготовленные фразы казались глупыми и неуместными. «Спасибо за круассан» слишком формально. «Давай дружить» слишком по-детски. «Я понимаю, что ты чувствуешь» самонадеянно. Время шло. Молчание затягивалось и становилось почти невыносимым. Шарль чувствовал, как напряжение в груди нарастает, как горло сжимается, как мысли начинают путаться. Ещё немного, и он просто встанет и уйдёт обратно в свою комнату, потому что это слишком сложно, слишком страшно, слишком… Но тут он вспомнил лицо Ландо сегодня утром, хмурое, неловкое, когда тот протягивал ему круассан. Вспомнил, как дрогнули его пальцы, когда он клал упаковку на стол. Вспомнил слова Оскара: «Он старается как умеет. Действиями безопаснее». И Шарль подумал: Ландо рискнул. Протянул ему круассан, не зная, как Шарль отреагирует. Не зная, не оттолкнёт ли он его. Рискнул. И теперь была очередь Шарля рискнуть в ответ. Он набрал побольше воздуха в лёгкие, сжал пальцы в кулаки на коленях и выпалил, быстро, суматошно, слова перегоняли друг друга: — Круассан был очень вкусный, мне очень понравилось, правда, я не помню, когда в последний раз ел шоколадный круассан, наверное, ещё до того как… ну, до всего этого. И твои плюшевые штаны, они очень удобные, я вообще не хочу из них вылезать, честно, я бы в них спал, и в них так тепло, и эти носки, которые сейчас на тебе надеты, они смешные, очень! Он замолчал так же резко, как начал. Воздух кончился на последнем слове, и Шарль замер, чувствуя, как щёки заливает жаром. Он смотрел на Ландо, ожидая реакции, любой, и боялся того, что увидит. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышно на всю гостиную. Ландо поднял глаза от телефона. На его лице было написано искреннее, ничем не замаскированное замешательство. Он явно не ожидал такого напора и тем более не ожидал, что темой этого эмоционального выплеска станут круассан, штаны и его носки. — Смешные? — переспросил он тихо, и его голос прозвучал совсем не так, как раньше. Не холодно, не отстранённо, а скорее… неуверенно. Почти обиженно. Он опустил взгляд на свои ноги. Носки, которые были на нём, действительно были смешными, ярко-розовые, с жёлтыми ананасами по всей длине. Один носок был натянут до щиколотки, второй почему-то спущен и собран гармошкой у лодыжки, и это делало картину ещё более нелепой. Ландо уставился на свои носки так, словно видел их впервые в жизни, и его брови медленно поползли вверх. Шарль мысленно проклял себя последними словами. Смешные. Он назвал носки Ландо смешными. Глупее начала разговора нельзя было придумать. «Смешные» это звучало так, будто он над ним смеётся. Будто он такой же, как те омеги из школы, которые считали Ландо странным и не воспринимали всерьёз. — О нет, — выдохнул Шарль, чувствуя, как румянец расползается по шее и ушам. — Я не это хотел сказать. То есть… они смешные, но не в плохом смысле, не как «смешные значит дурацкие», а как… как… Он запнулся, не в силах подобрать слова. Язык заплетался, мысли разбегались. Он видел, как Ландо смотрит на него, всё с тем же замешательством, но теперь в его взгляде появилось что-то ещё. Что-то похожее на осторожное, недоверчивое любопытство. — Как забавные? — подсказал Ландо всё тем же тихим, неуверенным голосом. — Да! — почти выкрикнул Шарль. — Забавные! Милые! Я люблю яркие носки, у меня у самого была целая коллекция, ещё когда я гонялся, мы с Пьером всегда дарили друг другу носки с разными принтами перед каждой гонкой, это была такая традиция, и у меня были носки с черепашками, и с гоночными машинками, и с пиццей, и, боже, я опять слишком много говорю, да? Он резко замолчал и закрыл лицо руками. Его кожа горела, сердце бухало в ушах, и он был абсолютно уверен, что полностью, окончательно и бесповоротно облажался. Сейчас Ландо встанет и уйдёт. Или рассмеётся над ним. Или скажет что-то уничтожительное своим спокойным, холодным тоном. Шарль приготовился к худшему. Но вместо этого повисла пауза. Долгая, томительная, за время которой Шарль успел мысленно провалиться сквозь землю, выбраться обратно и снова провалиться. А потом он услышал звук, которого не ожидал совсем. Ландо хмыкнул. Это был короткий, сдавленный смешок, такой, какой издаёт человек, который пытается сдержаться, но не может. Шарль отнял руки от лица и уставился на Ландо. Тот сидел в своём кресле, всё ещё сжимая в руке телефон, но уже не смотрел в него. Он смотрел на Шарля, и в его глазах, тех самых цепких, прохладных глазах, которые так пугали Шарля все эти дни, сейчас плясали искорки. Не злые. Не насмешливые. Просто… искорки. — Носки с черепашками? — спросил Ландо, и уголок его губ дёрнулся вверх. — У меня были носки с черепашками, — обречённо подтвердил Шарль. — Они были зелёные, а черепашки жёлтые. Пьер говорил, что они приносят удачу. — И? Приносили? — Я выиграл в них две гонки. — Тогда они реально приносили удачу, — заключил Ландо, и на этот раз его губы растянулись в почти полноценной улыбке. Она была мимолётной, почти сразу исчезла, словно Ландо спохватился, что улыбаться незнакомому омеге как-то слишком рискованно, но Шарль её видел. И этого было достаточно, чтобы его сердце, колотившееся где-то в горле, медленно вернулось на своё место. — Я не хотел сказать, что носки глупые, — торопливо добавил он, пользуясь тем, что Ландо всё ещё не ушёл и не закрылся. — Наоборот. Я хотел сказать, что они классные. Правда. И штаны классные. И круассан был вкусный. И вообще… — Он запнулся, понимая, что следующая фраза может прозвучать слишком откровенно, но потом решился. — И вообще, спасибо. За всё. Ландо моргнул. Его улыбка исчезла, но лицо не стало холодным, скорее задумчивым. Он опустил взгляд на свои носки с ананасами, пошевелил пальцами, наблюдая, как жёлтые фрукты растягиваются и сжимаются вместе с тканью. Потом снова поднял глаза на Шарля. — Это просто носки, — сказал он. — Нет, — покачал головой Шарль. — Это не просто носки. Ландо смотрел на него долго, целых пять или шесть секунд, и за это время в его глазах промелькнуло что-то сложное, невысказанное, что Шарль не мог до конца расшифровать. Потом он вдруг подтянул ноги обратно в кресло, уже не так аккуратно, как после появления Шарля, а свободнее, естественнее, поджал одну под себя и обхватил колено руками. Его плечи, до этого напряжённые и прямые, чуть расслабились. — У меня ещё есть носки с коалами, — сообщил он таким тоном, словно делал величайшее одолжение. — Они дурацкие, но Оскару нравятся. — Я хочу увидеть носки с коалами, — немедленно заявил Шарль. — Они в стирке. — Тогда когда будут не в стирке. На этот раз смешок был чуть длиннее, чуть теплее. А потом в гостиную заглянул Макс, судя по тому, как аккуратно он появился в дверях, он некоторое время стоял в кухне и слушал, и громко объявил: — Ужин готов. И я надеюсь, что вы двое не планируете обсуждать носки весь вечер, потому что паста стынет. — Мы обсуждаем высокое искусство, — отозвался Ландо, и в его голосе промелькнула та самая дерзкая, живая интонация, которая была у него, когда он тараторил о своих приключениях. — Ты ничего не понимаешь в искусстве, Макс. — Я понимаю, что моя паста остывает, а это преступление против кулинарии, — парировал Макс, но глаза его сияли. Он перевёл взгляд на Шарля, быстрый, оценивающий, и чуть заметно ему подмигнул. Получилось. Шарль не был уверен, что получилось. Он не был уверен, что Ландо теперь внезапно станет его лучшим другом и они будут устраивать те самые омежьи посиделки, о которых говорил Оскар. До этого было ещё далеко. Но что-то сдвинулось. Лёд треснул. Ландо заговорил с ним, не сквозь зубы, не сквозь холодное молчание, а по-настоящему. И когда они вчетвером садились за стол, Макс и Оскар со своими тарелками, Ландо с телефоном, который он наконец отложил в сторону, и Шарль, всё ещё красный от пережитого волнения, в воздухе висело новое, незнакомое ощущение. Ощущение того, что теперь они не просто четверо людей, вынужденных делить одно пространство.

***

После того вечера всё изменилось. Не постепенно, не медленно, а резко, словно кто-то открыл шлюзы, которые до этого были наглухо задраены. Стена, которую Ландо выстроил между собой и Шарлем, рухнула в одночасье, и из-за неё хлынул поток, который Шарль даже не знал, как описать словами. Единственное слово, которое приходило на ум, было «ураган». Но теперь этот ураган бушевал не только вокруг Макса и Оскара, теперь он бушевал и вокруг Шарля. Это началось на следующее же утро после их разговора о носках. Шарль спустился к завтраку и ещё с лестницы услышал привычный шум, Ландо что-то громко обсуждал с Максом, кажется, расписание тренировок на следующую неделю. Но когда Шарль вошёл в кухню, Ландо не замолчал и не уткнулся в телефон. Вместо этого он прервал свой монолог на полуслове, повернулся к Шарлю и сказал: — О, ты как раз вовремя! Я тут подумал, ты ведь раньше гонялся на симуляторе? У нас в подвале стоит старый, Оскар на нём практикуется иногда, но он в основном для развлечения. Хочешь попробовать после завтрака? Там, конечно, не профессиональный уровень, но… Шарль замер. Ландо смотрел на него без прежней настороженности, всё ещё немного напряжённо, словно ожидая подвоха, но уже не с тем холодным отчуждением, что раньше. Его глаза горели тем самым живым огнём, который Шарль видел в то первое утро, до того, как его заметили. — Я… — Шарль запнулся. — Я бы очень хотел. — Отлично! Тогда после завтрака идём в подвал, я покажу, как он работает, он староват, но я его починил в прошлом году, поменял педали, так что должно быть нормально. Оскар говорит, что у него обратная связь запаздывает на полсекунды, но мне кажется, он просто оправдывается за свои результаты на виртуальном Сильверстоуне… Ландо продолжал говорить, быстро, перескакивая с темы на тему, и Шарль вдруг понял, что это адресовано ему. Ландо не просто болтал в пространство, как привык делать со своими альфами. Он обращался к Шарлю. Ждал его реакции. Вовлекал его в разговор. — Ты разбираешься в симуляторах? — спросил Шарль, садясь за стол. — Немного, — пожал плечами Ландо. — Пришлось научиться, потому что механики в команде вечно заняты, а если я хочу что-то настроить дома, то проще сделать самому, чем ждать, пока кто-то освободится. Оскар говорит, что у меня руки кривые, но на самом деле это не так, просто у меня не хватает терпения читать инструкции, и я люблю экспериментировать, а это иногда приводит к тому, что всё разваливается, но потом я собираю обратно, и оно работает даже лучше, чем раньше. Ну, почти всегда. — Почти? — переспросил Шарль. — Один раз я попытался починить кофемашину, и она взорвалась, — признался Ландо. — Но это было давно, и мы купили новую. Макс, сидевший напротив, тихо фыркнул в свою кружку. Оскар, который разливал чай, качнул головой с тем самым выражением бесконечного терпения, которое Шарль уже научился узнавать. Но никто из них не выглядел удивлённым тем, что Ландо болтает с Шарлем. Наоборот, они оба, казалось, были довольны. Макс поймал взгляд Шарля и снова едва заметно подмигнул ему. День, когда стена рухнула окончательно, начался с того, что Ландо ворвался в гостевую комнату Шарля без стука. Шарль как раз застилал постель, привычка, оставшаяся от жизни с Жаном, где кровать должна была быть заправлена идеально ровно, без единой складки, иначе следовал выговор. — Чем ты занимаешься? — спросил Ландо с порога. — Это подождёт, мне нужна твоя помощь. Шарль обернулся. Ландо стоял в дверях, одетый в мешковатую футболку с логотипом какой-то музыкальной группы и те самые полосатые носки, которые Шарль уже видел раньше. Волосы у него были растрёпаны ещё сильнее обычного, а в глазах горел уже знакомый огонёк энтузиазма. — Какая помощь? — осторожно спросил Шарль. — Я решил переставить мебель в нашей спальне! — объявил Ландо. — Оскар и Макс сказали, что я сумасшедший, и отказались участвовать, но я подумал, что ты, может быть, согласишься. Ты же не откажешься? Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста, это быстро, я почти всё уже придумал, надо только подвинуть кровать и перетащить комод, он не очень тяжёлый, я уже пробовал, но один я его не удержу, а вдвоём мы справимся за десять минут! Шарль не успел ответить. Ландо схватил его за руку и потянул за собой в коридор. Его ладонь была тёплой и цепкой, пальцы сжались вокруг запястья Шарля с той же смесью бесцеремонности и дружелюбия, с какой он делал всё остальное. Шарль, всё ещё не привыкший к тактильному контакту после долгих месяцев изоляции, вздрогнул от неожиданности, но руку не отдёрнул. Наоборот, от этого простого прикосновения по коже разлилось странное, почти забытое тепло. Перестановка мебели заняла, конечно, не десять минут, а почти два часа. Ландо постоянно менял план: сначала кровать должна была стоять у окна, потом у противоположной стены, потом по диагонали («это будет оригинально!»), потом снова у окна, но чуть левее. Шарль, который за время жизни с Жаном привык, что любое отступление от плана карается холодным молчанием или колкими замечаниями, сначала напрягался при каждой смене решения. Но Ландо, казалось, вообще не замечал неудобств. Он таскал подушки, ронял книги с прикроватной тумбочки, один раз чуть не уронил на себя лампу и всё это время безостановочно говорил. — …и потом, когда мы наконец поженились, Оскар сказал, что хочет переехать в дом побольше, чтобы у каждого было своё пространство, а Макс сказал, что ему всё равно, лишь бы был гараж для машин, а я сказал, что хочу большую ванну, и мы полгода искали этот дом, представляешь? Полгода! У нас было сто пятьдесят просмотров, я считал. И в каждом доме я первым делом шёл смотреть ванну, а Макс шёл смотреть гараж, а Оскар ходил за нами и вздыхал… Шарль слушал его, кивал, задавал вопросы, и сам не заметил, как начал улыбаться. Не вежливо, не через силу, а по-настоящему. Ландо был как стихийное бедствие, но в этой стихии было что-то заразительное, что-то живое, что-то, от чего Шарль чувствовал, как его собственное онемевшее сердце начинает биться чаще. После перестановки мебели Ландо решил, что они заслужили перекус, и утащил Шарля на кухню. Там он достал из холодильника всё, что попалось под руку, и соорудил нечто среднее между сэндвичем и салатом, щедро полив это каким-то соусом, который, по его словам, был «секретным рецептом его бабушки». Шарль осторожно попробовал, ожидая худшего, но оказалось вкусно. Очень вкусно. Он сказал об этом Ландо, и тот просиял так, словно выиграл Гран-при. С этого дня Ландо взял Шарля в оборот. Он таскал его за собой по всему дому, по всем своим делам, и Шарль, который поначалу просто соглашался из вежливости, постепенно начал получать от этого удовольствие. У Ландо была удивительная способность превращать любую рутину в приключение. Поход в супермаркет за продуктами становился экспедицией, во время которой Ландо успевал обсудить с Шарлем пять разных тем, забыть половину списка покупок, купить что-то совершенно не запланированное («эти манго выглядят потрясающе, мы обязаны их взять!») и в итоге вернуться домой с пакетами, в которых не было ничего из того, что просил Оскар, но зато было много вкусного. Уборка в гараже превращалась в археологические раскопки, Ландо находил старые шлемы, фотографии с гонок, забытые инструменты и каждую находку сопровождал историей. «Это шлем Макса с Гран-при Испании две тысячи двадцатого, когда он финишировал третьим, хотя стартовал седьмым. А это смотри, Шарль, это мой первый шлем из Формулы-3, он весь в царапинах, потому что я тогда ещё не умел толком обгонять и постоянно во что-то врезался. А это, кажется, носок Оскара, как он сюда попал?» Оскар и Макс наблюдали за происходящим с тихой радостью, которой почти не скрывали. Шарль несколько раз ловил на себе их взгляды, тёплые, одобрительные, и каждый раз чувствовал, как внутри что-то оттаивает. Эти люди, его почти-семья, его нежданное убежище, давали ему то, чего он был лишён так долго: принятие без условий, тепло без подвоха, заботу без ожидания благодарности. Но главным открытием для Шарля стал сам Ландо. Чем больше Шарль узнавал его, тем больше понимал, насколько ошибался в своих первых оценках. Ландо не был ни холодным, ни отстранённым, ни враждебным. Он был тёплым. Отчаянно, беззащитно тёплым. Вся его суетливость, вся его хаотичность, всё его бесконечное тараторение были не просто чертами характера, это был его способ любить. Ландо любил громко и щедро, не умея иначе, не умея дозировать и рассчитывать. Он любил своих альф так, что это выплёскивалось через край и заливало всех вокруг. Шарль видел это каждый день. Видел, как Ландо в разгар своих хаотичных перемещений по дому вдруг замирал, словно ураган делал короткую передышку, подходил к Максу, который работал за ноутбуком в гостиной, и тихо, без слов забирался к нему под бок. Макс, не отрываясь от экрана, поднимал руку и обнимал его за плечи, притягивая ближе. Ландо сворачивался в клубок, прижимался щекой к плечу альфы, закрывал глаза и затихал. Это могло длиться минуту, две, пять, полчаса, потом он так же молча выбирался из объятий, получал нежный поцелуй в макушку и снова срывался с места, чтобы продолжить свой вечный бег. То же самое происходило с Оскаром. Ландо мог подбежать к нему, когда Оскар читал книгу, и буквально упасть на него сверху, Оскар кряхтел, откладывал книгу, но уже в следующую секунду его руки обхватывали омегу, и Ландо замирал в этом объятии, как замирает мотор после долгой гонки. Это длилось недолго, перерыв в урагане, короткая подзарядка, но в эти моменты Ландо был абсолютно спокоен. И Шарль понимал: вот так он восстанавливается. До него доходило, что его альфы это его тихая гавань, его убежище, его место силы. Он приходил к ним за подпиткой так же естественно, как дышал. С Шарлем всё было иначе. По-другому, но тоже хорошо. Невероятно хорошо. Ландо не затихал в его присутствии, наоборот, его энтузиазм умножался. Если раньше ураган затрагивал только альф, то теперь у него появилась новая цель. Ландо обнимал Шарля при каждой встрече, крепко, порывисто, иногда с разбегу, так что Шарль пошатывался. Он тискал его, как плюшевую игрушку, поправлял на нём одежду, одёргивал воротник, расправлял складки на футболке, закатывал рукава, которые, по его мнению, были подвернуты неправильно. Он таскал Шарля за собой по дому, не отпуская его запястье, и если Шарль куда-то выходил, даже в ванную, Ландо через пять минут уже кричал через весь дом: «Шарль! Ты где? Иди сюда, я тут нашёл кое-что, ты должен это увидеть!» Шарль не возражал. Ни разу. Ни единого раза. Поначалу он сам удивлялся этому. После двух лет с Жаном, где каждое прикосновение было либо контролирующим, либо требовательным, либо вовсе отсутствовало, он думал, что будет вздрагивать от чужих рук. Но руки Ландо были другими. В них не было требовательности, не было контроля, не было скрытых мотивов. Была только энергия, чистая, искренняя, переполняющая. Ландо трогал его не потому, что хотел что-то получить. Он трогал его потому, что не мог иначе, потому что ему нужно было выражать свою привязанность физически, так же, как он делал это с Максом и Оскаром. И Шарль, к своему собственному изумлению, отвечал. Сначала робко, позволял себя обнимать, не отстранялся. Потом начал отвечать на объятия, неловко, неумело, кладя руки на плечи Ландо так осторожно, словно боялся сломать. А потом и сам, без приглашения, стал тянуться к нему, положить руку на плечо, когда они вместе сидели на диване, коснуться пальцами запястья, когда Ландо пробегал мимо, приобнять в ответ, когда Ландо с разбегу врезался в него посреди гостиной. Макс и Оскар это замечали. Шарль видел, как они переглядываются, когда Ландо в очередной раз утаскивает его куда-то за руку, видел их тёплые улыбки. Но они ничего не говорили, только продолжали делать свои дела, предоставляя двум омегам пространство для того, чтобы узнать друг друга. И Шарль чувствовал, как возвращается к жизни. Это было похоже на пробуждение после долгой спячки, медленное, постепенное, но неотвратимое. Краски становились ярче, звуки отчётливее, еда вкуснее. Он просыпался по утрам и больше не чувствовал той свинцовой тяжести в груди, которая давила на него все последние месяцы. Ему хотелось вставать, хотелось спускаться на кухню, хотелось видеть Ландо, который уже носился по дому с какой-нибудь новой безумной идеей, хотелось слышать его голос, его смех, его бесконечные монологи. Он начал улыбаться. Сначала редко, неуверенно, уголками губ. Потом чаще. Потом широко, открыто, так, как не улыбался уже очень, очень давно. Он начал смеяться. Первый раз это случилось, когда Ландо попытался одновременно жонглировать тремя апельсинами и рассказывать историю про то, как он однажды застрял в лифте с двумя механиками и собакой. Апельсины, предсказуемо, полетели в разные стороны, один попал в Оскара, который в этот момент входил в кухню. Оскар поймал его одной рукой, даже не замедлив шага, и сказал: «Солнце, может, не надо жонглировать цитрусовыми?» таким тоном, словно это была самая обычная просьба в мире. Шарль расхохотался и сам испугался этого звука, такого неожиданного и громкого. Но никто не посмотрел на него с осуждением. Ландо просиял, Макс улыбнулся, а Оскар, проходя мимо, легко коснулся плеча Шарля. В такие моменты он чувствовал, что жив. Не существует, не функционирует, не выполняет предписанную роль, а действительно живёт. И за это он был благодарен Ландо больше, чем мог выразить словами. В тот день, день, когда всё снова изменилось, они вчетвером ужинали дома. Макс приготовил пасту, Оскар открыл бутылку белого вина, и они сидели за столом, обсуждая прошедший день. Ландо, как обычно, говорил больше всех, перескакивая с новостей из команды на новую компьютерную игру, в которую он начал играть, и на то, что Оскару нужно подстричься, потому что «это уже не причёска, а гнездо для птиц, дорогой, я серьёзно». Оскар только вздыхал и обещал записаться к парикмахеру. Макс сидел, откинувшись на стуле, и смотрел на них всех с таким выражением лица, которое Шарль мог назвать только одним словом, счастье. После ужина Ландо, как обычно, не мог усидеть на месте. Он носился по гостиной, то включал музыку, то выключал, то начинал собирать пазл, который был разложен на журнальном столике уже неделю, то бросал его и убегал наверх за каким-то журналом, который ему срочно понадобился. Макс сел за ноутбук, у него был созвон с командой, а Оскар и Шарль начали убирать со стола. Это стало своего рода ритуалом: Шарль собирал тарелки и относил их в посудомоечную машину, Оскар вытирал стол и раскладывал оставшиеся продукты по контейнерам. Им не нужно было договариваться, их движения сами собой синхронизировались, и Шарлю это нравилось. В этом было что-то надёжное, спокойное, предсказуемое. Ландо тем временем вернулся из спальни, журнал он, кажется, так и не нашёл, но зато в его руках был какой-то старый каталог автозапчастей, который он немедленно начал листать, сидя на подлокотнике дивана. Он зачитывал вслух названия деталей, которые находил забавными, и сам же смеялся над ними. — …«прокладка головки блока цилиндров»! Нет, вы только послушайте «прокладка головки»! Почему её так назвали? Кто вообще придумывает эти названия? Это звучит как что-то из медицинского справочника! — Ландо, — позвал Оскар из кухни, — ты обещал помочь с уборкой. — Я помогаю! Я морально поддерживаю вас! — Моральная поддержка не моет тарелки, — заметил Макс, не отрываясь от экрана. — Зато она вдохновляет тех, кто их моет! — парировал Ландо, но всё же встал и направился на кухню. Шарль как раз стоял у раковины и ополаскивал бокалы. Он слышал шаги Ландо, лёгкие и быстрые, и приготовился к тому, что сейчас Ландо в своём обычном стиле ворвётся на кухню и начнёт что-нибудь ронять. Но вместо этого шаги вдруг затихли. Шарль обернулся. Ландо стоял в дверях кухни и смотрел на него. Нет, не на него, на его руку. Шарль проследил за его взглядом и вдруг понял: рукав его толстовки, той самой, мягкой, мятной, которую Ландо дал ему ещё в первый день, задрался до локтя, пока он мыл посуду. И теперь были видны синяки. Те самые, на запястьях. Уже начинающие желтеть, но всё ещё заметные, тёмные пятна, которые опоясывали тонкую кожу, как следы от кандалов. Следы пальцев Жана, которые сжимали его запястья слишком сильно, слишком часто, слишком долго. В кухне повисла тишина. Не та тишина, что бывает, когда Ландо замолкает при появлении Шарля, неуверенная и напряжённая. Другая. Опасная. Тишина, которая бывает перед грозой. Шарль замер. Оскар, который вытирал стол, замер тоже, он стоял спиной к происходящему, но что-то почувствовал и обернулся. Макс, услышав внезапную тишину, поднял голову от ноутбука. Они оба альфы, привыкшие к тому, что в их доме всегда шумно, когда Ландо рядом, мгновенно насторожились. Тишина была неестественной. Пугающей. И они оба знали: если Ландо замолчал, значит, что-то случилось. Ландо стоял и смотрел на синяки. Его лицо, ещё секунду назад сиявшее весельем, стало непроницаемым. Глаза сузились. Губы сжались в тонкую линию. Он не двигался, только смотрел на жёлто-фиолетовые пятна на коже Шарля, и от этого взгляда Шарлю стало не по себе. Он хотел опустить рукав, спрятать синяки, сделать вид, что ничего не случилось, но было поздно. А потом Ландо сорвался с места. Шарль даже не успел понять, что происходит. Ландо схватил его за плечо, крепко, но не грубо, развернул и буквально усадил на ближайший стул. Движения у него были быстрыми, точными, совершенно не похожими на его обычную хаотичную суету. Сейчас это был не тот Ландо, который разбрасывал вещи и забывал про штаны. Это был другой Ландо, сосредоточенный, собранный, стальной. — Показывай, — сказал он. Голос прозвучал отрывисто, приказным тоном, не терпящим возражений. Шарль вздрогнул, после Жана любой приказной тон вызывал у него мгновенную реакцию: подчиниться, съёжиться, стать незаметным. Но прежде чем он успел испугаться по-настоящему, Ландо уже отошёл от него, шагнул к шкафу в углу кухни, рывком открыл дверцу и вытащил оттуда пластиковую коробку с красным крестом на крышке. Аптечка. Он поставил её на стол перед Шарлем с глухим стуком. Открыл. Внутри было всё, что нужно: бинты, пластыри, антисептики, мази от ушибов, эластичные повязки. Ландо окинул содержимое быстрым взглядом, выхватил тюбик с мазью, потом снова повернулся к Шарлю. — Руки, — сказал он всё тем же приказным тоном. — Обе. Показывай. Шарль замешкался. Ему было стыдно. Стыдно за то, что он позволил довести себя до такого состояния. Стыдно за то, что Ландо видит эти синяки. Стыдно за то, что он вообще здесь, в этом доме, со своими проблемами и своей болью, и заставляет всех вокруг беспокоиться. — Ландо, это не страшно, — начал он, — они почти прошли, правда… — Шарль. — Ландо перебил его с такой интонацией, что Шарль сразу закрыл рот. Это был не крик, не грубость, просто тон, показывающий, что возражения не принимаются. — Я сказал показывай. Шарль медленно, словно во сне, протянул вперёд обе руки. Рукава задрались, открывая запястья, худые, бледные, с уже желтеющими, но всё ещё отчётливыми синяками. Следы пальцев были видны очень ясно, четыре тёмных пятна с одной стороны и одно с другой, там, где большой палец впивался в кожу. Симметрично. Аккуратно. Как печать. Ландо взял его за левую руку. Его прикосновение было осторожным, почти невесомым, он дотронулся до кожи кончиками пальцев, словно боялся, что Шарль рассыплется от одного касания. Он повернул его запястье сначала одной стороной, потом другой. Осмотрел синяки молча и тщательно, как врач осматривает пациента. Его лицо было всё таким же непроницаемым, но Шарль заметил, как дрогнули его ресницы, когда он увидел самые тёмные следы, там, где кожа была повреждена сильнее всего. — Это он сделал? — спросил Ландо тихо. Слишком тихо. Опасно тихо. Шарль не ответил. Он просто кивнул. Ландо ничего не сказал. Он отпустил левую руку Шарля, так же осторожно, как взял, и перешёл к правой. Осмотр повторился, так же молча, так же тщательно. В кухне было слышно только тиканье часов и приглушённый шум холодильника. Макс и Оскар стояли рядом, не вмешиваясь. Шарль видел их краем глаза, Макс сжал край столешницы так, что побелели костяшки. Оскар стоял с каменным лицом, но его челюсти были сжаты, а дыхание стало более глубоким и размеренным, словно он сознательно успокаивал сам себя. Они знали о синяках, видели их ещё в первый вечер, но до этого момента Шарль всегда прятал их под длинными рукавами, и они не обсуждали это открыто. Теперь прятать было нечего. Ландо закончил осмотр. Он всё так же молча открыл тюбик с мазью, выдавил немного себе на пальцы и начал наносить её на синяки. Его движения были удивительно нежными для человека, который только что носился по дому как ураган. Он втирал мазь медленно, круговыми движениями, тщательно покрывая каждый синяк, каждое тёмное пятно на коже. От мази пахло травами, что-то успокаивающее. — У нас есть ещё лучше, — сказал он, не поднимая глаз. — Оскар привёз из Австралии, у него мама делает сама, на натуральных компонентах. Я принесу завтра. От неё синяки проходят за два дня. — Спасибо, — прошептал Шарль. Ландо на мгновение замер. Потом продолжил втирать мазь. Его пальцы чуть дрожали, Шарль почувствовал эту дрожь кожей, но лицо оставалось спокойным. — Ты не должен благодарить за это, — сказал он, и его голос прозвучал глухо. — Это не одолжение. Это… — он запнулся, подбирая слова, — это просто то, что нужно делать. В кухне снова повисла тишина. Макс и Оскар переглянулись за спиной Ландо. Шарль видел их взгляды, быстрые, понимающие. Они явно хотели что-то сказать, но не вмешивались. Это было между двумя омегами. Это был момент, в который им, альфам, не стоило вторгаться. Ландо закончил с правой рукой и снова взялся за левую. Мазь холодила кожу, и Шарль почувствовал, как напряжение в запястьях, которое он даже не замечал раньше, начинает отпускать. Мышцы, всё это время сжатые в ожидании боли, медленно расслаблялись под пальцами Ландо. — Я знаю, каково это, — сказал Ландо вдруг. Всё так же тихо, всё так же не поднимая глаз. — Не точно так же, но… похоже. Шарль замер. — В школе, — продолжил Ландо. — Меня травили. Не только словами. Однажды они поймали меня после уроков и… — Он замолчал, сглотнул. Его пальцы на мгновение замерли на запястье Шарля. — В общем, я знаю, что такое синяки. И я знаю, что такое, когда тебе кажется, что ты сам виноват. Что ты позволил. Что ты недостаточно сильный. Это неправда, Шарль. Слышишь? Это неправда. Шарль смотрел на склонённую макушку Ландо, на растрёпанные кудри, на хрупкие плечи под мешковатой футболкой, и чувствовал, как в горле встаёт ком. Тугой, горячий, не дающий дышать. Ландо, который, казалось, был воплощением беззаботности и хаоса, сидел перед ним и втирал мазь в его синяки, и рассказывал о своей собственной боли так просто, так буднично, словно это было что-то само собой разумеющееся. И от этого Шарлю хотелось плакать. Не от горя, от благодарности. От этого странного, острого чувства, что его понимают. Что он не один. — Я никому не рассказывал, — продолжал Ландо, всё так же не поднимая глаз. — Ну, кроме Макса и Оскара, конечно. Им пришлось рассказать, потому что они заметили шрамы, когда мы только начали встречаться. Это было… тяжело. Но они не отвернулись. И я подумал, может, тебе тоже нужно знать. Что ты не один такой. Что другие тоже через это проходили. Что это не твоя вина. Он закончил с мазью и аккуратно, бережно опустил руки Шарля на его колени. Потом наконец поднял глаза. И Шарль увидел в них то, чего не видел раньше, то, что Ландо прятал за своей неутомимой энергией, за бесконечными словами, за хаосом и суетой. Он увидел уязвимость. Настоящую, глубокую, застарелую. — Спасибо, — снова сказал Шарль, но на этот раз это слово прозвучало иначе. Не формально, не смущённо, а полно. Весомо. Словно он поблагодарил не только за мазь, а за всё сразу. За одежду в первый день. За круассан. За плюшевые штаны. За то, что Ландо не выгнал его, а принял. За то, что делился своей болью сейчас, хотя явно не любил о ней говорить. За то, что был. Ландо посмотрел на него, и его губы дрогнули, не в улыбке, а скорее в попытке улыбнуться, которая не совсем удалась. — Мы тебя защитим, — сказал он тихо, но в его голосе прозвенела та самая стальная нотка, которая бывает у человека, прошедшего через ад и выбравшегося обратно. — Если он попробует к тебе приблизиться, я его уничтожу. И Шарль поверил. Глядя в эти глаза, которые три дня назад казались ему холодными и оценивающими, он поверил каждому слову. Ландо Норрис, этот хаос в человеческом обличии, этот ураган с полосатыми носками и вечно сползающими штанами, был способен на то, о чём говорил. Потому что за всей его безалаберностью скрывалась сталь. Потому что он сам знал, что такое боль, и научился превращать её в силу. И теперь он предлагал эту силу Шарлю, просто так, без условий, без ожидания благодарности. Сзади послышался звук шагов. Оскар подошёл к столу, взял аптечку и начал аккуратно складывать обратно рассыпавшиеся бинты и пластыри. Его движения были размеренными, спокойными, и в этом спокойствии чувствовалось что-то очень надёжное. — Завтра я принесу ту мазь, — сказал он, ни к кому конкретно не обращаясь. — И ещё нужно будет проверить, нет ли растяжений. Иногда при таких захватах страдают сухожилия. Ничего серьёзного, но лучше убедиться. — Я могу посмотреть, — предложил Макс, закрывая ноутбук. — У меня есть кое-какой опыт. — Твой опыт это когда ты лодыжку подвернул и три дня ходил, говорил, что всё в порядке, пока не распухла, — фыркнул Ландо, и его голос снова обрёл знакомые живые интонации. — Это был ценный диагностический опыт, — возразил Макс, но было видно, что он рад слышать Ландо таким. Его плечи, напряжённые во время всей сцены, наконец расслабились. Ландо отпустил руки Шарля и встал. Потом наклонился, быстро чмокнул Шарля в макушку, так же, как это делали с ним Макс и Оскар, и уже направился к выходу из кухни. — Я, кстати, так и не нашёл тот журнал, — сообщил он, не оборачиваясь. — Но вместо этого нашёл старый каталог запчастей, это почти то же самое, только бесполезнее. Пойду позвоню Эмили, она обещала прислать мне расписание на следующую неделю. Шарль, завтра мы едем в торговый центр! — Зачем? — удивился Шарль. — За носками, конечно! Тебе нужна новая коллекция, раз старая осталась в том доме. У меня есть отличное место, где продают носки с чем угодно. Хочешь с черепашками? Будут с черепашками. Хочешь с гоночными машинками? Будут с машинками. Хочешь с ананасами, как у меня? Это сложнее, но я узнаю, есть ли ещё. И он выбежал из кухни, оставив Шарля сидеть с открытым ртом, Макса улыбаться в кружку с чаем, а Оскара методично закрывать аптечку. Шарль сидел и смотрел на свои запястья, покрытые тонким слоем лечебной мази. Запах трав всё ещё витал в воздухе, успокаивающий, тёплый, почти родной. Синяки никуда не делись, но теперь они казались не клеймом, не уликой его слабости, а чем-то, что можно вылечить. Чем-то, что пройдёт. И, глядя на них, Шарль вдруг понял, что улыбается. Не широко, не открыто, уголками губ, но это была настоящая улыбка. Из коридора донёсся голос Ландо: — Шарль! А ты какого размера обувь носишь? Просто я тут подумал, что к новым носкам нужна новая обувь, и вообще, давно хотел сводить кого-то по магазинам, а Макс и Оскар ненавидят шопинг, они соглашаются только раз в год, представляешь, какие зануды… Макс вздохнул. Оскар хмыкнул. Шарль засмеялся. И этот смех, разнесшийся по кухне, был, пожалуй, самым живым звуком, который этот дом слышал за последнюю неделю.