Изъян в клинке

Пробуждение было не плавным всплытием со дна сна, а резким рывком, словно кто-то дернул за веревку, вытаскивая утопленника на берег. Первое, что почувствовала Юкико, была не боль (боль пришла секундой позже), а запах. Этот запах преследовал её в кошмарах последний год. Стерильность. Спирт. Лекарственные травы. И сладкий, удушающий аромат глицинии. Её рефлексы сработали быстрее разума. Юкико попыталась вскочить, схватиться за меч, принять боевую стойку. Но тело предало её. Попытка подняться закончилась жалким стоном. Её левое плечо, плотно забинтованное, вспыхнуло огнем, словно кислота всё ещё разъедала плоть. Голова закружилась так сильно, что комната перед глазами превратилась в размытое белое пятно. А руки... её руки были привязаны. Юкико моргнула, фокусируя зрение. Она лежала на высокой больничной койке. Её запястья были зафиксированы мягкими, но прочными ремнями к поручням кровати. Это было Поместье Бабочки. Палата для тяжелораненых. Белые стены. Белые простыни. Идеальная чистота, от которой резало глаза. — Очнулась? — раздался спокойный голос слева. Юкико с трудом повернула голову. На стуле рядом с кроватью сидела Шинобу Кочо. Столп Насекомого выглядела так, словно не провела прошлую ночь в бою с демоном. Она была вымыта, переодета в чистый халат поверх формы, её волосы были аккуратно уложены. Только неестественная бледность лица и темные круги под глазами выдавали её усталость. Она читала книгу, но, заметив движение Юкико, захлопнула её с громким стуком. — Где мой меч? — хрипло спросила Юкико. Голос был похож на скрежет камней. Горло саднило от дыма и криков. — В безопасности. В оружейной, — ответила Шинобу, вставая. — Там, где ему и место. В отличие от тебя, он не пытается убить своего владельца. — Развяжи меня, — потребовала Юкико, дернув руками. Ремни натянулись, но не поддались. — Это возмутительно, Кочо. Я Столп, а не пленник. — В данный момент ты — пациент с суицидальными наклонностями, — холодно парировала Шинобу. — А я — твой лечащий врач. И согласно протоколу, я имею право фиксировать буйных пациентов, чтобы они не навредили себе или персоналу. — Я не буйная. Я просто хочу домой. — Домой? — Шинобу подошла к кровати вплотную. В её глазах вспыхнул опасный огонек. — В твой склеп, где нет ни еды, ни лекарств, ни нормального отопления? Чтобы ты там сгнила от сепсиса за два дня? Нет уж, моя дорогая Тень. Ты никуда не пойдешь. Юкико стиснула зубы. Ситуация была унизительной. Она вспомнила отрывки прошлого вечера. Какуши. Носилки. Она пыталась встать, пыталась сказать, что не пойдет в поместье бабочек. Но Шинобу... Шинобу просто нажала ей на какую-то точку на шее, и мир померк. Она вырубила её. Принудительно. И притащила сюда, как трофей. — У меня регенерация, — попыталась аргументировать Юкико. — Дыхание Тени ускоряет заживление... — Твое дыхание убивает тебя, — жестко перебила Шинобу. — Ты понимаешь, что произошло в пещере? Твое сердце остановилось. Клиническая смерть. Если бы я не запустила его, ты бы сейчас была холодным трупом, который я вскрывала бы в морге, чтобы написать отчет. Шинобу наклонилась над ней, упираясь руками в матрас по обе стороны от головы Юкико. — Ты понимаешь это, идиотка? Ты умерла. На десять секунд ты меня бросила. В голосе Шинобу прозвучала такая острая, неприкрытая боль, что Юкико отвела взгляд. — Я должна была убить демона. Это мой долг. — К черту такой долг! — внезапно крикнула Шинобу. Её маска хладнокровия треснула. — Твой долг – выжить! Какой толк от мертвого Столпа?! Дверь палаты приоткрылась. В проем заглянула испуганная Аой Канзаки. — Шинобу-сама? Всё в порядке? Мы слышали крик... Шинобу мгновенно выпрямилась. Она сделала глубокий вдох, поправила халат и снова надела свою "фарфоровую" улыбку. Трансформация заняла долю секунды. — Всё замечательно, Аой-чан. Наша пациентка просто... капризничает. Принеси нам набор для перевязки. И завтрак. Много риса и печени. — Сию минуту! — Аой исчезла. Шинобу снова посмотрела на Юкико. Теперь она была спокойна. Пугающе спокойна. — Сейчас мы будем менять повязку. Предупреждаю: будет больно. Кислота Орихиме въелась глубоко. Мне пришлось срезать часть тканей. Юкико напряглась. — Развяжи руки. Я не буду дергаться. — Нет. — Шинобу... — Нет. Ты будешь лежать смирно. Это наказание. За пропущенные осмотры. За ложь. И за то, что заставила меня делать тебе непрямой массаж сердца грязными руками.

***

Процедура была пыткой. Не столько физической (хотя боль была адской, когда Шинобу отдирала присохшие бинты от обожженного мяса), сколько моральной. Юкико лежала распятая на кровати, совершенно беспомощная. Шинобу работала молча, сосредоточенно. Её холодные пальцы в латексных перчатках касались воспаленной кожи Юкико. Каждое касание было как ожог. Юкико смотрела в потолок, кусая губы до крови, чтобы не застонать. Она чувствовала себя лабораторной лягушкой, которую препарируют заживо. Она ненавидела это чувство. Чувство зависимости. Ей нужно было быть сильной. Ей нужно было быть одной. А здесь... здесь её тело принадлежало другому человеку. — Мышцы повреждены, но сухожилия целы, — комментировала Шинобу ровным тоном, накладывая мазь. — Повезло. Рука будет работать. Но шрам останется уродливым. Большим, бугристым пятном. — Мне всё равно, — прохрипела Юкико. — Я не гейша. Мне не нужно торговать кожей. — А жаль, — вдруг усмехнулась Шинобу. — Кожа у тебя красивая. Была бы. Если бы не была цвета мела. Шинобу закончила перевязку и начала бинтовать плечо. Ей пришлось приподнять Юкико. — Садись. Юкико села, чувствуя головокружение. Халат соскользнул с её плеч, обнажая грудь, перевязанную сараши (бинтами). Шинобу на секунду замерла, глядя на шрамы на теле Юкико. Старые, белые полосы. Следы тренировок. Следы выживания. Шинобу провела пальцем по старому шраму на ребрах Юкико. — Это откуда? — Финальный Отбор, — ответила Юкико, вздрогнув от прикосновения. — Сломанные ребра. — Ты вся состоишь из осколков, — тихо сказала Шинобу. Она закончила бинтовать и помогла Юкико лечь обратно. — Теперь еда. Аой принесла поднос. — Я могу есть сама, — заявила Юкико. — Руки развяжи. — Правая рука свободна, — Шинобу отстегнула ремень на правой руке, но левую оставила привязанной. — Ешь. Юкико с трудом взяла палочки. Рука дрожала. Тремор был сильным — последствие перенапряжения и кровопотери. Она попыталась подцепить кусок рыбы, но палочки стукнулись друг о друга, и еда упала обратно в миску. Юкико стиснула зубы, пытаясь унять дрожь. Она чувствовала на себе взгляд Шинобу. Она попробовала снова. Опять неудача. Злость и унижение захлестнули её. Она бросила палочки на поднос. — Я не голодна. Шинобу вздохнула. Она взяла стул, придвинула его вплотную к кровати и взяла миску с рисом. — Открой рот. — Нет. Я не ребенок. — Ты ведешь себя как ребенок, — спокойно сказала Шинобу. Она зачерпнула палочками рис с рыбой. — У тебя гипогликемия и анемия. Твои руки дрожат, потому что мышцам не хватает энергии. Если ты не поешь, дрожь не пройдет. Открой рот, Юкико. Или я вставлю зонд через нос. Юкико посмотрела в фиолетовые глаза. В них была сталь. Она поняла, что спорить бесполезно. Шинобу пойдет до конца. Юкико медленно, сгорая от стыда, открыла рот. Шинобу поднесла палочки. Её движения были плавными. — Вот так. Хорошая девочка. Это было унизительно. И в то же время... в этом было что-то невероятно интимное. Шинобу кормила её с ложки, аккуратно вытирая салфеткой уголок губ, если капля соуса падала мимо. Юкико жевала, глядя в сторону, стараясь не встречаться с ней взглядом. Но она чувствовала этот запах. Глициния и мята. И она чувствовала заботу. Жесткую, авторитарную, но заботу. Когда миска опустела, Шинобу дала ей стакан воды и горсть таблеток. — Мои любимые, — саркастически заметила Юкико, увидев красные капсулы. — Надеюсь, они всё ещё горькие? — Самые горькие, — подтвердила Шинобу с милой улыбкой. — Специальная партия. "Наказание за глупость". Юкико проглотила их. Горечь привычно обожгла горло. — А теперь спи, — Шинобу встала и поправила одеяло. — Я приду проверить тебя через три часа. — Шинобу... — позвала Юкико, когда та уже была у двери. Врач остановилась, держась за ручку. — Когда ты меня отпустишь? Шинобу обернулась. — Когда твои показатели крови придут в норму. И когда я буду уверена, что, выйдя за ворота, ты не упадешь лицом в грязь. Это займет минимум неделю. — Неделю?! Я не могу лежать здесь неделю! У меня поместье... Кагецуки... — Твой ворон уже здесь, — перебила Шинобу. — Он сидит на кухне и выпрашивает у Аой рисовые крекеры. Он, кстати, очень рад, что тебя наконец-то заперли. Он сказал, цитирую: "Пусть полежит, может, мозги на место встанут". Юкико застонала и откинулась на подушку. — Предатель. — Отдыхай, Тень, — голос Шинобу стал мягче. — Ты в безопасности. Здесь нет демонов. И тебе не нужно никого защищать. Просто позволь себе побыть слабой. Она вышла, тихо прикрыв дверь.

***

Оставшись одна, Юкико попыталась осмыслить своё положение. Она была в ловушке. В самой комфортной, чистой и заботливой ловушке в мире. Её левая рука всё ещё была привязана (видимо, чтобы она не сорвала повязку во сне). Она посмотрела в окно. За стеклом сияло солнце. Мир продолжал жить. А она лежала здесь, сломанная и починенная руками женщины, которую она любила и боялась. Страх начал подступать снова. Неделя. Неделя под полным контролем Шинобу. Неделя разговоров, касаний, взглядов. Как она сможет сохранить свою броню? Как она сможет удержать свои чувства в узде, когда Шинобу так близко? Когда она кормит её с ложки? — Я пропала, — прошептала Юкико в тишину палаты. Вдруг в окно постучали. На подоконнике сидел Кагецуки. Вид у него был довольный и сытый. — Кар! Открывай! Хотя нет, ты же связанная. Хе-хе. Ворон ухитрился просунуть голову в щель окна и протиснуться внутрь. Он сел на спинку кровати. — Ну что, мумия? Как тебе курорт? — Я сделаю из тебя суп, — пообещала Юкико без злости. — Не сделаешь. У тебя руки коротки. И связаны. Кагецуки посмотрел на неё внимательно, склонив голову набок. — Знаешь, я говорил с бабочкиными девочками. Они сказали, что Кочо-сама не отходила от тебя всю ночь, пока ты была в отключке. Она даже не переоделась. Сидела и держала тебя за руку, пока пульс не выровнялся. Юкико почувствовала, как сердце снова сбилось с ритма. — Зачем ты мне это говоришь? — Затем, что ты слепая, — каркнул ворон. — Ты видишь в темноте, но не видишь того, что у тебя под носом. Она не просто лечит тебя, Юкико. Она боится тебя потерять. — Это чувство вины. — Это чувство собственника! — возразил Кагецуки. — Вороны знают в этом толк. Мы если выбираем партнера, то на всю жизнь. И она выбрала тебя. Уж не знаю, за какие грехи ей досталась такая мороженая рыба, но факт есть факт. Юкико отвернулась к стене. — Улетай, Кагецуки. Я хочу спать. — Спи, спи. Набирайся сил. Тебе они понадобятся. Жить с Бабочкой — это тебе не демонов по кустам гонять. Тут нервы нужны стальные. Ворон улетел. Юкико закрыла глаза. Она попыталась представить свою привычную темноту, свою пустоту, в которой ей было так спокойно. Но темнота не приходила. Вместо неё перед глазами стоял образ Шинобу, сидящей у её кровати и держащей её за руку. И, что самое ужасное, эта картинка не вызывала желания бежать. Она вызывала желание остаться. Юкико сжала свободную руку в кулак. Её броня дала трещину, которую уже не заклеить. Она в плену. И ключ от клетки лежит в кармане у Шинобу Кочо. За дверью послышались шаги. Легкие, быстрые. Шинобу возвращалась. Юкико напряглась, готовясь к новой битве взглядов, к новым колкостям, к новой порции "заботы". Но где-то глубоко внутри, там, где раньше был только лед, затеплился маленький, робкий огонек. Огонек надежды, что, может быть, быть пленницей не так уж и плохо. Дверь открылась. — Я принесла тебе книгу, — сказала Шинобу, входя. — Чтобы ты не отупела от скуки. Юкико посмотрела на неё. — Спасибо. Шинобу улыбнулась. На этот раз улыбка была чуть менее острой. — Не за что. Читай. И не смей срывать ремни. Я слежу за тобой. — Я знаю, — ответила Юкико. — Ты всегда следишь. В белой палате Поместья Бабочки, под бдительным оком своего "тюремщика", Столп Тени впервые за долгое время почувствовала, что ей не нужно никуда бежать. Потому что бежать было больше некуда — она уже была там, где должна была быть.