Where After Begins

Запах воды ударил в лицо первым. Не вечерняя сырость нынешней Пристани Лотоса, смешанная с благовониями, лекарственными настоями и дымом лампад. Это была вода, нагретая солнцем. Лотосовые листья. Ил у берега. Сладковатый запах стеблей, сорванных слишком рано и брошенных на доски, потому что мальчишки нашли занятие интереснее. Цзян Чэн стоял на старых мостках. На миг грудь сжало так, что вдох не сразу прошёл глубже горла. Доски под ногами были потёрты именно там, где полагалось. У перил возле поворота сохранилась глубокая царапина от меча — он помнил, кто её оставил, и как наставник заставил виновника три дня подряд чистить лодки в наказание. У дальнего причала болталась узкая лодка с наспех починенным бортом. Отец несколько раз говорил, что её нужно заменить, и всякий раз находилось что-то важнее. После разорения этой лодки больше не было. После разорения не было ничего из этого. Нынешняя Пристань Лотоса была лучше защищена. Сильнее. Богаче, чем прежде. Цзян Чэн перестроил причалы, поставил дозоры, заставил учеников учиться не только охотиться, но и держать оборону дома, если когда-нибудь чужое пламя снова доберётся до Юньмэна. Теперь к пристани нельзя было подойти незамеченным, а в оружейной не хранили красивые мечи рядом с неготовностью ими пользоваться. Он сделал всё правильно. Сделал всё, что мог. Но ни одной из этих досок уже не существовало. На перилах у поворота остались зарубки от ученических мечей, и Цзян Чэн почти сразу узнал одну глубокую царапину: Хэ Сун тогда поклялся, что это сделал не он, хотя держал меч дрожащей рукой и сам себя выдавал. Хэ Сун сегодня стоял табличкой в зале. Между двумя старшими учениками. Слева от наставника Лу. Цзян Чэн сделал вдох, и запах лотосов стал сильнее. — Старший брат Вэй! Подожди! По мосткам пронёсся мальчишка с луком почти выше собственного плеча. Лук бил его по колену при каждом шаге, колчан подпрыгивал за спиной, волосы вылезали из повязки. За ним ещё двое младших учеников тащили лотосовые коробочки и спорили, кто из них первым попросит показать стрельбу с лодки. — Старший брат Вэй, ты обещал! — крикнул первый. — Ты сказал, если мы принесём самые большие, покажешь, как попасть в мишень на воде! — Я сказал, если принесёте самые большие и не утопите лук, — отозвался Вэй Усянь откуда-то впереди. Он появился из-за поворота с охапкой лотосовых стеблей в руках, мокрый до пояса, босой, растрёпанный и настолько довольный собой, что Цзян Чэну захотелось ударить его сразу, хотя тот был только памятью. За ним шёл юный Цзян Чэн. Тоже мокрый, злой и с двумя лотосовыми коробочками, которые явно были отвоёваны силой. — Ты не будешь учить их стрелять с лодки, — сказал юный Цзян Чэн. — Они в мишень на земле попасть не могут. — Вот именно поэтому им нужен хороший учитель. — Хорошего учителя здесь нет. Вэй Усянь прижал руку к груди. — А-Чэн, твоя зависть ранит меня сильнее стрел. — Тогда я возьму меч и закончу начатое. Младшие ученики засмеялись. Один из них — тот, что с большим луком, — подбежал ближе и потянул Вэй Усяня за рукав. — Старший брат Вэй, правда покажешь? Я хочу так же, как ты тогда, с лодки. Когда она качается. — Сначала научись не ронять стрелу до выстрела, — бросил юный Цзян Чэн. — Молодой господин Цзян, тогда вы покажите, как стоять, если лодка качается! Вы же тогда не упали. — Потому что я не идиот. — Он не упал, потому что вцепился в борт обеими руками, — сообщил Вэй Усянь. — Очень достойно. Почти как утопающий краб. Мальчишки взвыли от смеха. Юный Цзян Чэн кинул в Вэй Усяня лотосовой коробочкой. Тот увернулся, поймал её на лету и торжественно вручил самому младшему. — Вот. За верность учителю. — Он тебя утопит, — сказал мальчишка с луком почти с восхищением. — Сначала пусть догонит. Юный Цзян Чэн рванулся вперёд. Вэй Усянь отпрыгнул на мокрую доску, поскользнулся, но удержался. Младшие, кажется, просто завыли от смеха. Цзян Чэн стоял посреди этого шума и видел каждого. Хэ Суна с большим луком, который так и не успел вырасти до своего первого настоящего ученического отряда. Младшего Ляо, который вечно смеялся раньше всех, а потом, когда они с Вэй Усянем наконец смогли отбить обратно свой дом, его уже разложившееся тело нашли возле западных ворот с мечом в руке, слишком маленьким для такой смерти. Ещё одного чье имя на миг ускользнуло. Цзян Чэн помнил его голос, помнил, как тот таскал за Вэй Усянем лук и просил показать «ещё раз», но имя вспомнилось не сразу. Чжоу Мин. Его потом не нашли. В поминальном зале стояла табличка без тела. Цзян Чэну хотелось кричать. Вэй Усянь в памяти смеялся, а Цзян Чэн видел вместо мокрых досок другие — тёмные, обугленные, те, на которые после пожара приносили всё, что удавалось опознать. Видел руки тех, кто разбирал тела. Слышал, как кто-то из выживших спрашивал, стоит ли ставить табличку мальчишке, если от него ничего не осталось. — Старший брат Вэй! — Хэ Сун снова подскочил к Вэй Усяню. — А если я попаду в мишень с лодки, ты возьмёшь меня на ночную охоту? — Возьму, — сказал Вэй Усянь. — Если молодой господин Цзян не заревнует, что я нашёл шиди способнее него. — Способнее меня он будет, когда перестанет держать лук вверх ногами, — отрезал юный Цзян Чэн. Хэ Сун посмотрел на лук, спешно перевернул его и покраснел под общий хохот. Цзян Чэн отвернулся первым. Не потому, что не мог видеть Вэй Усяня счастливым. Хуже — потому что мог. Часть его стояла в этом летнем шуме и знала, почему Вэй Усянь ушёл сюда. Здесь он был старшим братом для мальчишек, любимым без всяких условий и долгов. Его ругали, за ним бегали, ему верили, что он научит стрелять с лодки, даже если сам только что украл лотосы и едва не свалился в воду. Здесь никто ещё не знал, что умрёт. — Вэй Усянь! Цзян Ваньинь! Голос наставника Лу перекрыл смех так уверенно, что младшие ученики разом вытянулись, будто их привязали к палкам. Наставник стоял у начала мостков, сухой, строгий, с бамбуковой дощечкой в руке. Вэй Усянь тут же спрятал лотосовые стебли за спину. Это выглядело особенно глупо, потому что стеблей было слишком много, они торчали во все стороны. — Это не то, на что похоже, — сказал он. — Это похоже на сорванное занятие, украденные лотосы и подготовку к тому, чтобы трое младших учеников утонули вместе с луками. — Тогда это совершенно не то. Юный Цзян Чэн шагнул вперёд. — Наставник Лу, я… — Молодой господин Цзян, если вы сейчас скажете, что пытались навести порядок, я спрошу, почему вы сами мокрый до пояса. Младшие ученики зажали рты ладонями. Вэй Усянь согнулся от беззвучного смеха. Юный Цзян Чэн покраснел от злости, но промолчал. Наставник Лу перевёл взгляд на Вэй Усяня. — А ты, Вэй Усянь, если обещаешь учить младших стрелять, сначала научи их не превращать каждую тренировку в представление. Юньмэн Цзян не цирковая труппа. — Да, наставник Лу, — сказал Вэй Усянь с таким видом, будто искренне раскаялся, и через мгновение добавил: — Но если бы была, мы бы прославились. Дощечка ударила его по плечу. Не больно. Привычно. Вэй Усянь театрально охнул. Младшие снова засмеялись. Наставник Лу отвернулся, и на его лице на миг мелькнула улыбка, которую он тут же спрятал в строгий кашель. Цзян Чэн смотрел на эту улыбку. Старик погиб, выводя учеников через боковой проход. Цзян Чэн узнал об этом не сразу. Тогда всё приходило не по порядку: чьи-то имена, чьи-то тела, слухи, обрывки чужих рассказов. Наставника нашли с дощечкой, переломанной пополам в руке, словно он до последнего не выпустил то, чем всю жизнь ставил мальчишек на место. Ученики, которых он успел вывести, добрались до Мэйшань Юй и пережили войну. Сегодня утром они долго молча стояли перед табличкой наставника Лу. Вэй Усянь из памяти повернулся к младшим. — Слышали? Наставник Лу разрешил учить вас стрелять. — Я сказал не это. — Но почти. — Вэй Усянь. — После занятий, — быстро поправился тот. — После всех занятий. И только если молодой господин Цзян лично проверит, что никто не держит лук вверх ногами. Хэ Сун снова покраснел. Цзян Чэн не выдержал и пошёл дальше. Ещё немного — и он призвал бы Цзыдянь и разнёс бы тут всё к чертям, а он понятия не имел, отозвался бы артефакт в голове Вэй Усяня и чем это обернулось бы для его тела снаружи. Нельзя. Не здесь. Лань Ванцзи шёл неподалёку. Молчаливый, белый, чужой среди этого старого шума. Цзян Чэн поймал краем глаза, как тот смотрит на Вэй Усяня, окружённого младшими учениками, и что-то неприятное снова шевельнулось внутри. Вэй Усянь смеялся так, как, наверное, не смеялся в Гусу. Не из-за Лань Ванцзи. Не назло ему. Просто этот смех родился здесь — среди воды, лотосов и мальчишек, которые кричали «старший брат Вэй» так, будто это имя само было обещанием будущего. Пусть видит. Мысль была мелкой. Цзян Чэн это знал. Но не стал от неё отказываться. Пусть видит, что Вэй Усянь был не только тем, кого можно увести в белые стены и посадить рядом с гуцинем. Он был здешним: шумным, невозможным, любимым, раздражающим всех до крика — и всё равно здешним. За мостками память сменилась не сразу. Они прошли через двор, где сушились сети и ученические пояса, мимо кухни, откуда тянуло горячим маслом и корнем лотоса. Кто-то из слуг окликнул Вэй Усяня, чтобы тот хотя бы сегодня не таскал еду руками из котла. Где-то хлопнула дверь, кто-то ругнулся, кто-то рассмеялся. Это был не праздник. Обычный день. — А-Сянь! А-Чэн! Цзян Чэн остановился. Цзян Яньли стояла у низкой галереи с подносом. На подносе были три чаши. Вэй Усянь тут же бросил лотосовые стебли младшим и подбежал к ней. — Шицзе, я умираю от голода. — Ты всегда умираешь от голода, когда чувствуешь запах супа. — Потому что твой суп слишком хорош. Это не моя вина. Юный Цзян Чэн подошёл следом, мокрый, с недовольным лицом. — Не корми его. Он опять сорвал занятия. — Ты тоже мокрый. — Потому что он… — Потому что Цзян Чэн очень хотел научиться плавать лучше, — вставил Вэй Усянь. — Я тебя сейчас утоплю, и ты мне уже не помешаешь. — А-Чэн, — тихо сказала Яньли. Юный Цзян Чэн сразу замолчал, хотя лицо стало только мрачнее. Вэй Усянь победно ухмыльнулся и получил от Яньли лёгкий щелчок по пальцам, когда потянулся к чаше. — Сначала вытрись. — Шицзе, это жестоко. — Жестоко — капать водой на пол и делать вид, что никто не заметит. Она подала ему полотенце, потом второе — Цзян Чэну. Вэй Усянь начал вытирать волосы кое-как, больше растрепав их, чем высушив. Яньли вздохнула, забрала полотенце и сама провела им по его волосам. Цзян Чэн увидел край красного платка в её белом рукаве. На мгновение белое стало другим — рукавом, залитым кровью. Свадебные одежды Яньли, красные, яркие, слишком красивые для того места. Она стояла перед Вэй Усянем немного смущённая, но счастливая; невеста, которую нельзя было привести открыто, но которую Цзян Чэн всё равно привёл, потому что Вэй Усянь должен был увидеть её до свадьбы. Потому что, сколько бы он ни злился, сколько бы ни говорил, что тот сам виноват, он знал: если Вэй Усянь не увидит Яньли в свадебном наряде, это останется между ними ещё одной невыносимой потерей. Вэй Усянь тогда смотрел на неё так, будто ему подарили дом, к которому он уже не имел права подойти. Красное платье качнулось перед глазами и тут же стало другим красным: пятном на светлой ткани, кровью у губ, сорванным дыханием сестры, которая тянулась не к Цзян Чэну, а к Вэй Усяню, потому что даже умирая пыталась остановить то, что уже невозможно было остановить. Цзян Чэн сжал зубы так сильно, что боль отдала в виски. Перед ним снова была всё та же картина: суп, мокрые мальчишки, Яньли, которая смеялась над Вэй Усянем, потому что тот обжёг язык и всё равно пытался делать вид, что ничего не случилось. Цзян Чэн ненавидел Вэй Усяня в эту секунду так сильно, что почти смог дышать. Ненавидел за то, что тот принёс их сюда. За то, что в его голове Яньли была такой точной. За то, что он мог лежать где-то в глубине морока и слушать её голос, пока настоящий Цзян Чэн стоял в день её поминовения и видел сразу всё: девочку в красном, сестру с супом, женщину с кровью на губах. Цзинь Лин стоял рядом с ним. На этот раз он не пытался держаться взрослым. Он смотрел на Яньли. Просто смотрел. Глаза у него были сухими, но красными. Яньли не видела его. В этой памяти она не могла его видеть. У неё не было взрослого сына, стоящего в золотых одеждах посреди чужих воспоминаний. Цзинь Лин, кажется, понял это сам. — Она даже не смотрит сюда, — сказал он тихо. Цзян Чэн не нашёл мягкого ответа. Мягких ответов у него вообще было мало, а здесь не осталось ни одного. — Не смотрит. Это память, — сказал он. — Пойдём. Цзинь Лин не двинулся. — Дядя… — Пойдём, — повторил Цзян Чэн. Он не добавил, что если Яньли повернётся к Цзинь Лину сейчас, всё станет гораздо хуже. Не сказал, что морок только ждёт, когда кто-нибудь из них захочет невозможного сильнее жизни. Цзинь Лину и так было достаточно. Племянник сделал шаг. Потом ещё один. Цзян Чэн не позволил себе обернуться на сестру. За спиной Вэй Усянь что-то сказал с набитым ртом, Яньли рассмеялась, а юный Цзян Чэн начал ругаться, что тот опять ест как голодный призрак. Смех шёл за ними долго. Он не обернулся. Комната Вэй Усяня возникла не сразу. Сначала они прошли через узкий коридор с открытыми окнами, где на полу сохли детские луки, тренировочные стрелы и чьи-то мокрые сапоги. Потом запах воды сменился запахом чернил, старого дерева и солнца на ткани. Цзян Чэн узнал комнату прежде, чем увидел её целиком. Стол, на котором свитки никогда не лежали ровно. Подоконник, куда Вэй Усянь складывал всё, что собирался потом убрать и никогда не убирал. Кровать у стены. Тёмное изголовье. Вэй Усянь стоял у окна с луком в руках. Юный Цзян Чэн стоял напротив и смотрел на него так, будто уже мысленно выбирал, за что именно убьёт: за лук, за стрелу, за окно или за выражение лица. — Ты не будешь стрелять из комнаты, — сказал он. — Я не собирался стрелять из комнаты. — Тогда почему у тебя лук? — Я собирался стрелять через окно. — Вэй Усянь! — Это другое. — Ты разобьёшь фонарь в галерее. — Не разобью. — Попадёшь в кого-нибудь. — Не попаду. — Или попадёшь в фонарь, он упадёт, мать узнает, и меня тоже накажут. — Видишь, ты наконец понял главный риск. Юный Цзян Чэн рванулся к нему. Вэй Усянь увернулся, запрыгнул на кровать, подняв лук над головой. — Отдай! — Сначала признай, что я попаду. — Да ты даже в дверь с такого расстояния не попадёшь. — Ставлю три лотосовые коробочки. — Ты их украл! — Значит, мне нечего терять. Цзян Чэн бросился за ним на кровать. Вэй Усянь, смеясь, попытался перепрыгнуть через одеяло, зацепился ногой, потянул юного Цзян Чэна за собой, и оба с глухим стуком повалились на постель. Лук отлетел к стене. Стрела прокатилась под стол. Несколько мгновений они только барахтались, пытаясь доказать друг другу, кто кого прижал локтем, кто кому наступил на рукав и кто сейчас кого задушит. Потом Вэй Усянь первым расхохотался. За ним — юный Цзян Чэн. Не сразу, будто смех пришлось выдавить через злость, но когда он всё-таки сорвался, остановиться уже было невозможно. Они лежали рядом на сбитом одеяле, запыхавшиеся, с растрёпанными волосами и лицами, слишком близко повернутыми друг к другу. Руки их оказались на покрывале между ними. Пальцы почти соприкасались. Достаточно было одного случайного движения, чтобы переплестись, но они не двинулись. Вэй Усянь повернул голову к изголовью и ухмыльнулся. — Эй, ты чуть не сломал великое произведение. Юный Цзян Чэн мгновенно перестал смеяться. — Заткнись. — А что? Оно пережило уже три твоих попытки меня убить. — Я сказал, заткнись. Вэй Усянь нарочно провёл пальцем по тёмному дереву. — Боишься, кто-нибудь увидит? Юный Цзян Чэн схватил его за запястье. — Если покажешь кому-нибудь, я тебя правда утоплю. — Поздно. Я уже видел. — Ты не считаешься. — Это потому что я там красивее? — Это потому что ты идиот. На изголовье были вырезаны две фигурки. Грубые, неровные, мальчишеские. У первой была слишком широкая улыбка и хвост волос, похожий на длинную царапину. Вторую вырезали рядом позже: рука была кривовата, плечи слишком острые, лицо суровое даже в нескольких резких линиях. Фигурки держались за руки. Или почти держались — линия между пальцами была такой неглубокой, что можно было спорить, соприкасаются они или нет. Цзян Чэн помнил эту линию. Помнил, как Вэй Усянь вырезал первую фигурку после наказания, потому что скучал и не мог просто сидеть спокойно. Помнил, как назвал её уродством. Помнил, как потом, когда Вэй Усянь отвернулся, взял нож и добавил вторую. Не потому что хотел быть рядом. Конечно, не потому. Просто первая была настолько безобразной, что рядом требовалось вырезать что-то приличнее. Вэй Усянь увидел и смеялся так долго, что юный Цзян Чэн бросил в него подушку. Но он не стёр. Ни на следующий день, ни позже. Взрослый Цзян Чэн подошёл к кровати. Он не хотел этого делать. Всё равно подошёл. Пальцы сами легли на дерево, на ту самую неглубокую линию между двумя руками. Подушечка большого пальца почувствовала неровность старого пореза. Он провёл по ней медленно, и на миг перед ним снова были не Лани, не морок, не день поминовения, а смех на сбитом одеяле и рука Вэй Усяня в двух цунях от его собственной. Лань Ванцзи остановился у двери. Цзян Чэн заметил это краем глаза. Белая фигура замедлилась слишком резко для человека, который всегда двигался ровно. Взгляд Лань Ванцзи задержался на изголовье, потом на руке Цзян Чэна, лежащей на резьбе. Пальцы его чуть сжались в складке рукава. Цзян Чэну стало неприятно хорошо. Смотри. Мысль была короткой и злой. До тебя было это. Не только крики в храме предков. Не только кровь, долг, зависть и обиды. Не только твоя красивая верность человеку, которого мы все потеряли по-разному. Была эта комната. Эта кровать. Этот смех. Две уродливые фигурки на дереве, которые никто не стёр, потому что никто по-настоящему не хотел стирать. Цзян Чэн убрал руку почти сразу. Злость пришла следом. Не на Лань Ванцзи даже — на себя. За то, что ему стало важно, чтобы тот увидел. За то, что он всё ещё хотел доказать право на прошлое Вэй Усяня, хотя давно должен был перестать доказывать что-либо. Лань Сичэнь, вероятно, тоже видел через ритуал. Хуайсан — почти наверняка. Это было хуже. Комната, резьба, пальцы на дереве — слишком маленькое, слишком их, слишком живое, чтобы стоять вот так перед чужими взглядами. — Дальше, — сказал Цзян Чэн. Голос прозвучал грубее, чем требовалось. Юный Вэй Усянь на кровати всё ещё смеялся. Юный Цзян Чэн пытался отобрать у него подушку. Цзинь Лин задержался чуть дольше, как будто хотел запомнить Вэй Усяня таким — смеющимся, молодым, ещё не ставшим чужой легендой и чужой виной. Комната начала растворяться. Потом всё поплыло, как отражение в воде, и изголовье исчезло последним. После комнаты память стала слишком гладкой. Сначала это было почти незаметно. Они снова шли по дворам Пристани Лотоса. Младшие ученики тренировались у воды. Хэ Сун всё ещё держал лук неловко, но теперь попадал в мишень с первого раза, и Вэй Усянь хлопал его по плечу. — Вот видишь? — говорил он. — Ещё немного, и на ночные охоты будешь ходить впереди нас. — Правда? — мальчишка сиял так, будто ему уже вручили собственный меч. — Если перестанешь пугаться собственной тетивы. — Я не пугался! — Лук чуть не упал в воду. — Он сам. Юный Цзян Чэн фыркнул, но не стал спорить. Цзян Чэн остановился. Хэ Сун никогда не ходил на ночные охоты впереди них. Он не успел. Чжоу Мин не успел вырасти до собственного ученического отряда. Наставник Лу не успел состариться настолько, чтобы ворчать на новое поколение. Но в мороке они говорили о будущем легко, будто оно было им обещано. Наставник Лу стоял у мишеней и постукивал дощечкой по ладони. — Если вы все будете так орать после каждого попадания, мёртвые с того берега проснутся и попросят вас заткнуться. — Наставник Лу, — сказал Вэй Усянь, — мы же тренируем боевой дух. — Ты тренируешь моё терпение. И оно уже почти погибло. Младшие засмеялись. Наставник Лу посмотрел на них и вдруг сказал спокойнее: — Ничего. Вырастете — будете сами ругать таких же. Юньмэн долго ещё будет терпеть ваш шум. Цзян Чэн сжал зубы. Нет. Не будет. Его взгляд метнулся к Лань Ванцзи. Понял ли тот? Вряд ли. Для него это могло быть обычной фразой старшего наставника. Даже Цзинь Лин знал не все имена погибших учеников той Пристани Лотоса. Только Цзян Чэн понял, как эта дрянь подарила мёртвому человеку уверенность в будущем. Они прошли дальше. Во внутреннем дворе стояли Цзян Фэнмянь и Юй Цзыюань. Цзян Чэн распознал ложь сразу. Не по тому, что они были рядом. Такое бывало. Не по тому, что мать не кричала. Она умела молчать так, что крик казался милосердием. Нет. Ложь была в том, как отец смотрел на юного Цзян Чэна: тепло, прямо в глаза, не отвлекаясь на непривычно тихого Вэй Усяня рядом. Ложь была в руке матери на плече сына — спокойной, гордой, не давящей. Юный Цзян Чэн стоял перед ними после тренировки. — Хорошо, А-Чэн, — сказал Цзян Фэнмянь. — Очень хорошо. Юный Цзян Чэн не ответил. Смотрел на отца так, будто любое слово могло спугнуть эту невозможность. Юй Цзыюань чуть сжала его плечо. — Твоё ядро крепнет. Ты не зря работал. — Я буду стараться сильнее, матушка. — Знаю, — сказала она. — Ты мой сын. Я горжусь тобой. Цзян Чэн почувствовал, как внутри всё стало холодным и жёстким. Лань Ванцзи и Цзинь Лин могли не знать, насколько точна эта ложь. Они могли принять её за воспоминание, за редкий хороший день, за то, что бывает в каждой семье: строгая мать однажды говорит сыну, что довольна. Для них это не обязано было выглядеть невозможным. Для Цзян Чэна невозможным было каждое движение. Так она не касалась его плеча. Так отец не хвалил его, когда рядом стоял Вэй Усянь. Морок бил не выдумкой. Он бил тем, что должно было случиться и не случилось. Юный Цзян Чэн улыбнулся. Счастливо, открыто, неловко. Так, как взрослый Цзян Чэн не улыбался никогда. Цзян Чэн отвернулся. — Это ложь, — сказал он. Голос получился ровным. Почти. Цзинь Лин посмотрел на него. — Дядя? — Это уже не память. Он не стал объяснять. Не стал говорить, что его мать могла защищать его перед миром, могла требовать для него уважения, могла биться за него до смерти, но не умела сказать это так. Не стал говорить, что самое мерзкое в этой твари — не сладость, а точность. Двор поплыл перед глазами. На миг Юй Цзыюань продолжала держать руку на плече мальчика, и Цзян Чэн почти захотел, чтобы остальные действительно ничего не поняли. Пусть думают, что такое бывало. Пусть хотя бы они не знают, насколько это ложь. Потом сцена сменилась. Яньли шла по мосткам рядом с Цзинь Цзысюанем. Живым. Цзян Чэн зацепился взглядом за его лицо и чуть не рассмеялся от нелепости: даже здесь Цзинь Цзысюань выглядел так, будто всё ещё не понимает, как оказался достаточно счастлив, чтобы Яньли шла рядом и улыбалась ему. Возле них стоял маленький мальчик в золотых одеждах. Цзинь Лин. Не тот юноша, что шёл рядом с Цзян Чэном, слишком рано став главой клана и слишком хорошо научившись держать рот закрытым в те моменты, когда ребёнку полагалось бы кричать. Другой. Маленький. Избалованный. Безопасный. За ним промелькнули ещё двое детей — девочка и мальчик, спорящие из-за какой-то игрушки, пока Яньли с притворной строгостью оборачивалась к ним. Цзян Чэн на мгновение закрыл глаза. Мразь. Она не просто показывала Вэй Усяню тех, кого тот хотел вернуть. Она придумывала счастье для всех. Сестре — мужа и детей. Цзинь Лину — мать, отца, брата и сестру. Цзян Чэну — родителей, которые наконец научились любить его правильно. Самому Вэй Усяню — дом, в котором не нужно было отвечать за то, что всем этим людям досталось в настоящей жизни. — А-Лин? Цзян Чэн открыл глаза. Яньли смотрела не на маленького ребёнка у своей руки. На настоящего Цзинь Лина. Племянник остановился так резко, будто его ударили под дых. На его лице не осталось ни титула, ни гордости, ни вспыльчивости молодого главы клана. Только мальчик, которому мать впервые в жизни сказала имя. — А-Лин, — повторила Яньли. Она улыбнулась и протянула руку. Цзинь Лин шагнул к ней. Цзян Чэн схватил его за плечо. — Нет. — Дядя… — Нет. — Она меня видит. — Это не она. — Я знаю! Цзинь Лин рванулся так резко, что Цзян Чэн едва не потерял хватку. — Я знаю! — повторил он, уже не пытаясь сдерживать слёзы. — Я знаю, что это морок. Я знаю, что она умерла. Но она меня видит! Яньли стояла перед ними — такая же, какой Цзян Чэн видел её когда-то, и одновременно уже ложная: знающая сына, которого не успела узнать, дающая ему то, чего жизнь не дала. — А-Лин, иди ко мне, — сказала она. Племянник задрожал под его рукой. Цзян Чэну хотелось отпустить. Эта мысль пришла мгновенно, чудовищно ясно. Отпусти его. Пусть хотя бы один раз подойдёт. Пусть услышит ещё что-нибудь. Пусть запомнит её лицо не с портретов и не из твоих обрывочных рассказов, а таким — тёплым, обращённым к нему. Что плохого в одной минуте? Цзян Чэн сжал пальцы сильнее. Именно это морок и хотел. Одну минуту. Один шаг. Одну ложь, ради которой человек сам согласится не выходить. — Цзинь Лин, — сказал он. Тот всхлипнул, не отрывая взгляда от матери. — Ты обещал. Цзинь Лин зажмурился. Губы его задрожали. Несколько мгновений Цзян Чэн не знал, хватит ли ему сил удержать племянника, если тот решит вырваться всерьёз. Но Цзинь Лин сделал шаг назад. Сам. — Идём, — произнёс он. Яньли всё ещё держала руку протянутой. Цзян Чэн отпустил плечо племянника только тогда, когда между ними и образом сестры легло несколько шагов. Он не посмотрел назад. Не был уверен, что сам сможет уйти, если ещё раз увидит её лицо. Морок убрал шум постепенно. Исчезли голоса учеников. Исчезли просторные дворы, галереи, запах кухни, плеск лодок у открытой пристани. Туман сделался гуще, влажнее, неподвижнее.

***

Цзян Чэн понял, что приближается к сердцевине, ещё до того, как увидел дорожку. Низкий камень под ногами. Мягкая трава по краям. Стена, почти скрытая ветвями. И узкий внутренний сад за ней. Цзян Чэн остановился. Нет. Этого морок показывать не должен был. Озеро — да. Мостки. Комнаты. Голоса. Даже мать с её невозможной гордостью — всё это он мог объяснить воспоминаниями Вэй Усяня, его виной, его тоской, его мерзкой привычкой тащить за собой всё, чего он не сумел отпустить. Но не это дерево. В саду было тихо, словно внешний Юньмэн никогда не существовал. Несколько старых стволов, неглубокий тёмный пруд, лотосы у самого края, каменная скамья в тени. Свет ложился на воду мягко, приглушённо, почти как когда-то. Нет. Не думать. Цзинь Лин рядом остановился так резко, что подошва скользнула по камню. — Это же… Цзян Чэн не посмотрел на него. — Да. Откуда-то, словно из-за толщи воды, донеслась мелодия флейты. Линия Хуайсана дрогнула. Только на миг. Тонко, опасно, так, что Цзян Чэн почувствовал, как сам проход качнулся под ногами. Потом флейта выровнялась. Узнал. Хуайсан видел сад через удерживаемую связь и на одну долю дыхания потерял привычную безупречную осторожность. — Но это значит… — прошептал Цзинь Лин. — Замолчи. Племянник мгновенно умолк. Цзян Чэн был ему благодарен за это сильнее, чем собирался когда-либо сказать. Не при Ланях. Не сейчас. За деревом кто-то тихо рассмеялся. Цзян Чэн обошёл ствол и увидел Вэй Усяня. Тот был юным, но уже не таким мальчишкой, как на мостках. Лицо вытянулось, волосы лежали свободнее, тело было длинным, гибким, расслабленным так, как бывает у человека, которому ничто не грозит. Он полулежал на коленях у юного Цзян Чэна, небрежно откинув голову назад, и смотрел на него снизу вверх с ленивой, почти пьяной улыбкой. Юноша под деревом не читал книгу и не ворчал над ним, как мог бы настоящий Цзян Чэн из памяти. Он склонился ниже, слишком близко. Пальцы медленно убирали прядь с лица Вэй Усяня и задерживались у виска дольше, чем требовалось. Большой палец скользнул по скуле, остановился у уголка губ. Вэй Усянь не отстранился. У Цзян Чэна внутри всё сжалось от отвращения. Не к Вэй Усяню. К собственному лицу, превращённому в такую приманку. — Устал? — спросила подделка. Голос был его. Молодой, чуть ниже, чем в настоящих воспоминаниях, мягкий до непристойности. — Немного, — сказал Вэй Усянь. — Тогда лежи. — А если они будут искать? Тварь с его лицом улыбнулась. Не так, как улыбался юный он на мостках, когда пытался скрыть смех. Эта улыбка была спокойной, уверенной, слишком знающей. — Пусть ищут. Цзян Чэн почувствовал вкус желчи во рту. Вот теперь — ложь. — А-Чэн, — сонно сказал Вэй Усянь. — Что? — Не уходи. Образ опустил взгляд на его лицо. — Не уйду. — Обещаешь? — Обещаю. — Даже если я опять всё испорчу? Рука остановилась у виска Вэй Усяня. — Я исправлю. — Даже если весь мир будет против меня? — Тогда пусть весь мир идёт к чёрту. Цзян Чэн слышал собственный голос. Его юное лицо произносило слова, которые он никогда не говорил. Слова, которые Вэй Усянь, вероятно, хотел услышать. Слова, которые обещали не только защиту — полное освобождение от всякой цены за собственные ошибки и выборы. Подделка наклонилась к Вэй Усяню и сказала следующие слова почти ему в ухо. Губы коснулись волос у виска, может быть случайно, но Цзян Чэн сразу понял: в этом месте случайностей не было. — Здесь я тебя не отдам. Вэй Усянь закрыл глаза и слабо улыбнулся. — Ты сегодня странный. Морок ответил его голосом: — Я такой, каким ты меня хотел. Лань Ванцзи шагнул вперёд. Цзян Чэн заметил движение, но не остановил его. Пусть попробует. — Вэй Ин, — сказал Лань Ванцзи. Вэй Усянь открыл глаза не сразу. Сначала только шевельнулся, как человек, которого зовут сквозь сон. Образ не удерживал его, но ладонь осталась на затылке. — Вэй Ин, — повторил Лань Ванцзи. Голос был ровным, только слишком низким. — Вернись со мной в Гусу. Вот оно. Даже здесь. Даже когда Вэй Усянь лежал в саду Юньмэна у него на коленях, Лань Ванцзи всё равно предлагал ему одно: уйти в Гусу. Как будто Гусу было ответом на всё. Как будто белые стены могли вытравить старый дом до разрушения, шиди с луками, Яньли с супом, комнату с резьбой, это дерево и этот сад. Цзян Чэн почувствовал злость, чистую и почти бодрящую. Вэй Усянь наконец посмотрел на Лань Ванцзи. На его лице появилась нежность. Настоящая, мягкая, от которой у Цзян Чэна неприятно кольнуло под рёбрами. Вэй Усянь узнал его. Обрадовался. Но не поднялся. — Лань Чжань, — сказал он тихо. Лань Ванцзи протянул руку. — Идём. Вэй Усянь посмотрел на эту руку. Долго. Потом повернул лицо чуть в сторону, к воде, к дереву, к подделке, чья ладонь всё ещё лежала у него на затылке. — Но я уже дома. На мгновение Цзян Чэну стало хорошо. Неправильно, зло, не к месту, но хорошо. Он увидел, как рука Лань Ванцзи задержалась в воздухе на один лишний миг, как тот не сразу опустил её, и подумал: услышал. Наконец услышал. Не твои Облачные глубины. Не твой Гусу. Сюда он пришёл, когда перестал различать смерть и сон. Домой. Ко мне. Радость испарилась сразу. Потому что Вэй Усянь отвернулся обратно к мороку с его лицом, положил голову удобнее ему на колени, и всё удовлетворение мгновенно превратилось в ярость. Это не был Юньмэн. Не был он. Вэй Усянь выбрал не настоящий дом, не настоящего Цзян Чэна с руками в крови, с племянником, с кланом, со злостью, с прожитыми без Вэй Усяня годами. Он выбрал тварь, которая обещала гладить его по голове и никогда не требовать ответа. Цзян Чэн подошёл и со всей силы пнул его в бедро. Вэй Усянь дёрнулся, резко сел и вскинулся: — Какого чёрта?! — Вставай. Он моргнул. Увидел Цзян Чэна. — Цзян Чэн?.. — Кто же ещё. Пошёл. — Куда? — Наружу, идиот. Вэй Усянь недовольно нахмурился, почти как мальчишка с мостков. — Ты не мог не начинать с ругани? — Не мог. Образ коснулся его плеча. — Не слушай его. Тебе не нужно никуда идти. Вэй Усянь повернулся к нему. Сразу. Слишком легко. У Цзян Чэна внутри что-то провалилось. Вэй Усянь узнал его — настоящего. Услышал. Увидел. И всё равно первым движением повернулся к тому, кто был мягче. Цзян Чэн схватил его за ворот и дёрнул вверх. — Эй! Отпусти! — Смотри на него. — Я смотрю! — Нет, не смотришь! Он развернул Вэй Усяня лицом к молодому образу под деревом. Тот сидел спокойно, всё ещё протягивая руку. Ни злости. Ни обиды. Ни даже раздражения, что его оттолкнули. Идеальный. Невыносимый. — Идиот, — сказал Цзян Чэн. — Я никогда таким не был. Вэй Усянь застыл. — Что? — Оглох? Я никогда таким не был. — Это ты. — Это то, что ты себе придумал. — Цзян Чэн… — Я не сидел бы здесь, пока ты прячешься от собственной жизни, и не обещал бы всё за тебя исправить. Не гладил бы тебя по голове, пока ты валяешься и решаешь, что достаточно хорошо страдал, чтобы больше ни за что не отвечать. Вэй Усянь резко вырвался из его руки. — Я не хотел ничего такого! — Тогда зачем ты здесь? — Потому что это мой дом! — Нет. Слово вылетело прежде, чем Цзян Чэн успел решить, хочет ли сказать его именно так. Вэй Усянь посмотрел на него с болью. Цзян Чэн продолжил, уже не имея пути назад: — Это твоя сказка о доме. Дом не был таким. Моя мать не говорила, что гордится мной. Мой отец не смотрел на меня так, будто я наконец оказался достаточным. Моя сестра умерла. Цзинь Цзысюань умер. Цзинь Лин вырос без них. А я никогда не сидел бы здесь и не обещал тебе, что отныне ты можешь ломать всё вокруг, потому что я буду рядом и исправлю. — Я не просил… — Просил. Цзян Чэн ткнул пальцем в подделку. — Не словами. Вот этим. Ты сделал из меня человека, которым удобно прикрываться от правды. Образ улыбнулся. Его пальцы легли на край рукава Вэй Усяня, будто тот всё ещё принадлежал ему. — Разве это так далеко от правды? Цзян Чэн повернулся к нему. — Заткнись. — Ты никогда не хотел, чтобы он вернулся? Чтобы спустился с Курганов, пришёл домой и сказал, что ошибся? Чтобы снова стоял рядом с тобой? Цзян Чэн почувствовал, как Вэй Усянь перестал сопротивляться его хватке. Проклятая тварь говорила его голосом и знала, куда бить. — Ты никогда не думал, что, если он придёт, ты сможешь что-то исправить? — продолжил морок. — Спрячешь его. Перетерпишь. Придумаешь, как удержать Юньмэн и его вместе. Только бы он выбрал тебя. — Я сказал, заткнись. — Но он выбрал. Посмотри. Вэй Усянь смотрел на Цзян Чэна. Не на образ. На настоящего. В этом взгляде не было привычной усмешки, которой он столько раз пытался спасти себя от чужого гнева. Там была надежда, измождённая, почти детская, и Цзян Чэну захотелось ударить его за неё. Или себя. Всё равно кого. Да, он хотел. Когда-то хотел. Когда Вэй Усянь был на Курганах, Цзян Чэн хотел, чтобы он вернулся. Не благородно. Не правильно. Не так, чтобы потом можно было красиво рассказывать, как глава клана заботился о своём человеке. Он хотел, чтобы Вэй Усянь бросил всех, кто встал между ними, вернулся в Юньмэн и снова оказался рядом. Хотел, чтобы можно было злиться, ругаться, закрывать двери, думать, как обмануть кланы, как выдержать осуждение, как не дать всему развалиться. Хотел, чтобы Вэй Усянь выбрал его раньше, чем всё стало окончательно невозможно. Он никогда бы не сказал: пусть весь мир идёт к чёрту. Но иногда думал почти это. Оттого подделка была мерзка не как чужак. Она была мерзка как слабость, которую вынули наружу, пригладили, сделали красивой и положили Вэй Усяню под голову. И Цзян Чэн возненавидел морок ещё сильнее. Потому что какой-то частью себя хотел соврать. Хотел сказать хоть одно слово, после которого Вэй Усянь посмотрит не на мягкую дрянь, а на него. Хотел сам оказаться тем человеком, который однажды не отпустил. Но за его спиной стоял Цзинь Лин. Где-то снаружи находились таблички мёртвых. А Вэй Усянь лежал здесь уже два дня, выбирая сон вместо жизни. — Не смотри на меня так, — сказал Цзян Чэн. Вэй Усянь вздрогнул. — Как? — Будто я должен подтвердить эту ложь. Подделка улыбнулась. — А я подтвержу. Сад изменился. За деревом проступили мостки, залитые солнцем. На них стояла Яньли — живая, счастливая, держащая за руку Цзинь Цзысюаня. Возле неё был маленький Цзинь Лин и двое детей, которых никогда не существовало. Выше, на галерее, отец и мать стояли рядом без напряжения и злости. У воды смеялись ученики Юньмэн Цзян, все те, чьи имена сегодня горели в поминальном зале. — Здесь всё может быть правильно, — сказал морок его голосом. — Здесь шицзе не умрёт. Здесь А-Лин не останется один. Здесь мне не нужно нести Юньмэн без тебя. Здесь ты можешь быть рядом со мной, как когда-то хотел. Вэй Усянь не отрывал глаз от Яньли. — Посмотри, Цзян Чэн, — прошептал он. — Она жива. Цзян Чэн заставил себя посмотреть. Сестра улыбалась, и сердце на мгновение перестало понимать, что должно продолжать биться. — Нет, — сказал он. — Она здесь. — Нет. — Ты видишь её! — Я вижу, как эта тварь носит её лицо. Вэй Усянь отшатнулся, будто Цзян Чэн ударил его. — Не говори так о ней. — Это не она! — А если мне всё равно?! Крик Вэй Усяня прокатился по саду. Он тяжело дышал, весь дрожа. — А если мне всё равно, правда это или нет? Если я хочу хоть один раз увидеть их живыми? Хочу, чтобы шицзе улыбалась? Чтобы А-Лин не рос один? Чтобы ты не стоял передо мной так, будто я отнял у тебя всё? Цзян Чэн молчал. Вот наконец правда — не красивая, не достойная, не та, с которой можно выйти в настоящий мир, выпрямив спину. Вэй Усянь знал. Ему просто было больнее возвращаться. — Думаешь, только тебе хочется? — спросил Цзян Чэн, и голос прозвучал тише, чем он хотел. Вэй Усянь замолчал. — Думаешь, я не хочу повернуться и услышать её ещё раз? Не хочу, чтобы моя мать сказала то, чего никогда не говорила? Не хочу отдать Цзинь Лина сестре и больше не смотреть, как он делает вид, будто ему достаточно меня? Цзинь Лин резко поднял голову, но Цзян Чэн не посмотрел на него. Если посмотрит — не договорит. — Но они мертвы, Вэй Усянь. Все. И ты не вернёшь их тем, что позволишь этому мороку убить тебя рядом с их лицами. Вэй Усянь опустил взгляд. — Я устал. Ярость на мгновение лишилась воздуха. Цзян Чэн мог ответить на обвинение. На шутку. На попытку сбежать. На героическое самопожертвование, которым Вэй Усянь когда-то до смерти доводил всех вокруг. Не на это. Не на тихое признание человека, который больше не может. Образ подошёл к Вэй Усяню и мягко коснулся его плеча. — Тогда останься. Вэй Усянь не отстранился. — Здесь тебе больше не придётся быть сильным. Цзян Чэн стиснул зубы. — Хочешь жить в Юньмэне — живи. Вэй Усянь медленно поднял глаза. — Что? — Хочешь жить в Юньмэне — живи. Хочешь остаться в Гусу — оставайся. Хочешь уехать в Цинхэ к Хуайсану, бродить по дорогам, исчезнуть на другом конце Поднебесной — делай что хочешь. Каждое слово резало глубже, чем Цзян Чэн рассчитывал, потому что он говорил это не только Вэй Усяню. Себе. Ты его отпустил. Ты давно его отпустил. Он больше не определяет твою жизнь. У тебя есть Юньмэн, Цзинь Лин, Хуайсан, должность, которую ты не просил, но несёшь. Ты не ждёшь мальчишку с флейтой у своих ворот, не держишь ему места, не нуждаешься в том, чтобы он выбрал тебя. — Ты свободный человек, — сказал Цзян Чэн. — Никто тебя не держит. Вэй Усянь посмотрел на него так, что на мгновение Цзян Чэну захотелось взять слова обратно. — Тебе всё равно? — спросил Вэй Усянь. Нет. Ответ пришёл слишком быстро, но Цзян Чэн не позволил ему выйти наружу. — Это твоя жизнь, — ответил он. — Не моя. На лице Вэй Усяня что-то сломалось. Цзян Чэн почти почувствовал удовлетворение: так тебе и надо. Нельзя приходить в чужую жизнь через столько лет, влезать в собственный морок и ждать, что человек всё ещё будет стоять там же, где ты его оставил. Но удовлетворения не было. Только ощущение, будто он сам раздавил что-то, чему не дал даже имени. Подделка подошла ближе. — Видишь? — сказала она Вэй Усяню. — Он тебя отпустил. Вэй Усянь не отводил взгляда от настоящего Цзян Чэна. — А я не отпущу, — продолжила тварь. — Останься со мной. Здесь тебе не нужно добиваться права быть дома. Не нужно угадывать, захочет ли он тебя видеть. Не нужно выбирать между домом и любовью, между братом и кем-то другим. Она протянула руку. — Останься со мной как с братом, если тебе так легче. Или как с кем-то другим. Разве теперь важно, как это назвать? Только теперь Цзян Чэн вспомнил, что рядом стоит Лань Ванцзи. Он повернул голову. Ханьгуан-цзюнь не двинулся. Лицо его оставалось спокойным так старательно, что это уже не было спокойствием. Белые пальцы сжались в рукаве. Он слышал каждое слово. Раньше Цзян Чэн, возможно, насладился бы этим. Сейчас ему было всё равно, потому что Вэй Усянь смотрел на протянутую руку морока так, будто перед ним лежала вся его жизнь. — Ты всё, чего я когда-либо хотел, — сказал Вэй Усянь. Цзян Чэн не понял сразу. Не смысл слов — то, что они действительно прозвучали. Не шутка. Не пьяная глупость. Не привычное «Цзян Чэн, ты лучший младший брат», которое можно было отбить руганью и забыть к утру. Вэй Усянь говорил это ему. Не ему. Подделке. Ему. Лицо у морока было молодым и мягким, чужим в каждой невозможной нежности, но это всё равно было его лицо, его имя, его место в памяти Вэй Усяня. — Остаться здесь с тобой, — сказал Вэй Усянь, — самое сильное искушение в моей жизни. Цзян Чэн не мог вдохнуть. Все эти годы он считал, что знает достаточно. Вэй Усянь выбрал свой путь. Выбрал Вэней. Выбрал смерть. Вернулся и выбрал Лань Ванцзи. Пошёл туда, где его ждали, где его любили так, как Цзян Чэн никогда не мог и не собирался любить открыто. Цзян Чэн отпустил его. Должен был отпустить. И вот теперь морок раскрыл перед ним мерзкую, невозможную истину: Вэй Усянь хотел вернуться. К нему. К тому Цзян Чэну, который не существовал, — да. Мягкому, защищающему, не требующему платы. От этого слова не становились справедливее, но не становились и менее настоящими. Цзян Чэн ощутил чужой взгляд. Лань Ванцзи. Он тоже услышал. Плевать. Впервые за весь этот проклятый день Цзян Чэну действительно стало плевать, что чувствует Лань Ванцзи. Он не мог справиться с тем, что чувствовал сам. — Тогда останься, — сказал морок его голосом. — Я выберу тебя. Вэй Усянь сделал шаг. — Нет, — сказал Цзинь Лин. Цзян Чэн дёрнулся. Племянник вышел вперёд прежде, чем он успел схватить его. — А-Лин, стой. — Нет. — Я сказал, стой! Цзинь Лин даже не повернулся. Он встал между Вэй Усянем и подделкой, весь напряжённый, мокрый от слёз, злой так, будто одна тольк злость ещё держала его на ногах. — А-Лин? — тихо спросил Вэй Усянь. — Не называй меня так сейчас. Вэй Усянь отступил. — Ты видел шицзе? Цзинь Лин коротко, болезненно рассмеялся. — Видел. — Она… — Она меня позвала. Вэй Усянь закрыл рот. — Сказала моё имя, — продолжил Цзинь Лин. — Протянула мне руку. А рядом был отец. И дети, которых у неё никогда не было. Моя семья, которую ты здесь придумал для меня, чтобы тебе было легче остаться. — Я хотел, чтобы ты… — Чтобы я что? Был счастлив? В твоей голове? Пока ты умираешь? Вэй Усянь не ответил. — Я хотел к ней пойти, — сказал Цзинь Лин. — Очень хотел. Я бы отдал что угодно, чтобы она ещё раз сказала моё имя. Цзян Чэн смотрел на спину племянника и ощущал такую ярость к Вэй Усяню, что она почти спасала от всего остального. Почти. — Но я ушёл от неё, — сказал Цзинь Лин. — Пришёл за тобой. Морок заговорил мягко: — Тебе не нужно было уходить, А-Лин. Здесь она твоя. Здесь вы все вместе. Цзинь Лин повернулся к нему. — Замолчи. — Ты можешь остаться с матерью. — Замолчи! По воде прошла рябь. Цзинь Лин снова взглянул на Вэй Усяня. — Я здесь. Вэй Усянь застыл. — Я настоящий. Я один. Ты обещал. Ты обещал, что будешь рядом! — Я… — Не надо рассказывать, чего ты хотел! Никто из вас никогда не хотел того, что получилось! Мой отец не хотел умирать. Моя мать не хотела умирать. Ты не хотел, чтобы она умерла. Мэн Яо не хотел, чтобы я узнал о нём правду. Дядя не хотел остаться один! А я всё равно вырос без них! Цзян Чэн закрыл глаза только на мгновение. Он не мог отнять у Цзинь Лина эти слова. Не мог сделать их мягче ради Вэй Усяня. Не мог сказать, что племянник несправедлив. Справедливость слишком мало значила для ребёнка, которому достались все последствия чужой любви, чужой мести и чужих невозможных решений. — Я не могу вернуть их тебе, — прошептал Вэй Усянь. — Не можешь. — Тогда что мне делать? Цзинь Лин шагнул к нему и схватил за рукав. — Вернуться самому. Морок содрогнулся. Яньли на мостках всё ещё смотрела на сына, но теперь её лицо стало чуть расплываться по краям. Цзинь Лин обеими руками потянул Вэй Усяня за рукав. — Пошли. Вэй Усянь не двинулся. — Пошли! — сорвался Цзинь Лин. — Надоели уже. Все надоели. Хочешь дядю — вон он стоит. Он указал на Цзян Чэна, не отпуская рукава. — Живой. Злой. С отвратительным характером. Не будет гладить тебя по голове и говорить, что весь мир не важен. Иди и добивайся его сам, если он тебе так нужен. Но хватит выбирать подделку! Вэй Усянь смотрел на Цзян Чэна. В его взгляде снова была та надежда. Теперь уже раненая. Почти не верящая в себя. Цзян Чэн не протянул руки. Не смог. Не имел права после всего услышанного дать ему ложное обещание только потому, что сам оказался к нему слабее, чем хотел. Подделка оказалась у плеча Вэй Усяня. — Он не позовёт тебя, — сказал морок. — Он не ждёт. Он сам сказал: ему всё равно, где ты будешь жить. Со мной тебе не придётся выпрашивать место. Я уже выбрал тебя. Вэй Усянь закрыл глаза. Цзян Чэн увидел, что удар попал. Потому что это была не просто ложь. Он действительно не позвал. Действительно не обещал ждать. Действительно сказал, что жизнь Вэй Усяня — больше не его дело. — Я знаю, что ты не он, — произнёс Вэй Усянь. Образ улыбнулся. — И что меняется? Вэй Усянь долго молчал. Потом выдохнул: — Всё. Он сделал шаг прочь от дерева. Цзинь Лин судорожно вцепился в его рукав, но больше не тянул. Только держал. Вэй Усянь сделал второй шаг. Сад начал умирать. Нет — не умирать. Разоблачаться. Свет стал плоским. Лотосы опустили головы. Издалека донёсся голос Яньли: — А-Сянь. Вэй Усянь замер. Цзинь Лин рядом тоже сбился с шага, но рукав не отпустил. На дорожке стояла сестра. Теперь она смотрела на Вэй Усяня. — А-Сянь, останься, — сказала она. — Здесь всё хорошо. Цзян Чэн не знал, кого ненавидит больше: морок, Вэй Усяня или себя за то, что сам, услышав её голос, почти хотел сказать: останься. Останься, если тогда она тоже останется. Если это дерево не исчезнет. Если мать ещё раз скажет невозможные слова. Если Цзинь Лину хотя бы здесь можно будет дать семью. Вэй Усянь начал поворачиваться. Цзян Чэн оказался за его спиной прежде, чем успел подумать. Положил ладонь ему между лопаток. Толкнул вперёд. — Иди. Вэй Усянь качнулся. — Цзян Чэн… — Вперёд иди. Его голос сорвался. Совсем немного. Достаточно, чтобы Вэй Усянь замер. Цзян Чэн почувствовал под ладонью худую спину, почти настоящую в этой проклятой иллюзии. Одно движение — и можно было удержать. Сказать не то, что нужно, а то, чего хотел Вэй Усянь. То, чего после его признания уже нельзя было притвориться, будто Цзян Чэн не услышал. Он убрал руку. — Не оборачивайся. Вэй Усянь опустил голову. И пошёл. Цзинь Лин двигался впереди, всё ещё держась за его рукав. Лань Ванцзи шёл сбоку, молча, так и не протянув больше руку после того, как Вэй Усянь сказал, что уже дома. Цзян Чэн шёл сзади. Так было проще. Вэй Усянь не видел его лица. Морок рассыпался вокруг них медленно, будто не хотел отпускать даже теперь. Исчезли дети, которых никогда не было. Исчез живой Цзинь Цзысюань. Отец и мать стояли на галерее до последнего, и мать снова смотрела на Цзян Чэна с той невозможной гордостью, от которой хотелось одновременно упасть на колени и выжечь весь этот мир Цзыдянем. Он прошёл мимо. Яньли осталась дольше. — А-Лин, — позвала она. Цзинь Лин споткнулся. Цзян Чэн рванулся вперёд, но племянник удержался сам. Только сильнее сжал рукав Вэй Усяня. — Иди, — глухо сказал он. — Просто иди. Яньли улыбнулась сыну. Цзян Чэн не мог смотреть. Посмотрел. Потому что потом снова не будет никакой сестры, кроме таблички, воспоминаний и мальчика, которому он так и не сумел дать то, чего тому хотелось больше всего. Она исчезла. Последним осталось дерево. Под ним стоял юный Цзян Чэн — мягкий, спокойный, не знающий ни потерь, ни злости, ни той жизни, которую настоящий Цзян Чэн выстроил после смерти всех остальных. Он смотрел на Вэй Усяня. — Ты ещё будешь хотеть вернуться, — сказал морок. Вэй Усянь не сразу ответил. — Буду. Слово вошло в Цзян Чэна глубже прежнего признания. Буду. Не «хотел». Не «я ошибся». Не «это было только мороком». Буду. Вэй Усянь сделал ещё шаг. — Но не сюда. Юный Цзян Чэн улыбнулся. Дерево рассыпалось на свет. Под ногами провалилась дорожка. Цзян Чэн успел подумать только одно: врёшь. Не о том, что Вэй Усянь выбрал жизнь. О том, что никогда не захочет вернуться именно сюда. Потом морок исчез.

***

Вэй Усянь вдохнул так резко, будто его вытащили из воды за волосы. Воздух вошёл в грудь болью. Горло сжалось, тело не сразу вспомнило, как слушаться, и несколько мгновений он только лежал, хватая ртом чужой, тяжёлый воздух, в котором пахло лекарствами, благовониями и влажным деревом. Не лотосами. Не нагретой водой. Не травой у пруда. Он открыл глаза. Над ним были тёмные балки потолка. Лампы горели слабо, свет дрожал на краях резных перекладин, и всё вокруг казалось слишком резким после мягкого сада. Здесь не было дерева. Не было тёмной воды у каменного края. Не было голоса, шептавшего у самого уха, что ему не нужно вставать. Вэй Усянь попытался повернуть голову и едва не зажмурился от боли в висках. Первым он увидел Лань Ванцзи. Лань Ванцзи сидел рядом, у самого ложа. Конечно, рядом. Он не ушёл бы, пока Вэй Усянь ещё дышит через раз и может снова провалиться неизвестно куда. Одежды на нём были такими же ровными, как всегда, рука лежала на краю постели, близко, но не касалась. В этом расстоянии было больше, чем в любом прикосновении. Он не смотрел на Вэй Усяня. Лицо Лань Ванцзи было обращено чуть в сторону, к окну или к тени у стены. Не демонстративно. Не сердито. Просто так, будто посмотреть прямо сейчас было невозможно. Вэй Усянь перестал двигаться. Память вернулась сразу, без милости. Белый рукав. Протянутая рука. «Вэй Ин. Вернись со мной в Гусу». И собственный голос, тихий, усталый, до ужаса честный: «Но я уже дома». Холод поднялся от груди к горлу. Лань Чжань слышал. Не только это. Всё. Сад. Дерево. Морок с лицом Цзян Чэна, склонившийся к нему слишком близко. Его слова, которые нельзя было сказать наяву и нельзя было теперь забрать обратно. «Ты всё, чего я когда-либо хотел». «Остаться здесь с тобой — самое сильное искушение в моей жизни». Вэй Усянь не знал, что сделать с руками. Хотел пошевелиться, улыбнуться, сказать что-нибудь глупое, лёгкое, привычное — такое, после чего Лань Чжань посмотрел бы на него своим обычным спокойным укором, и всё снова стало бы тем, чем было до морока. Но ничего такого уже нельзя было сказать. Любая шутка сейчас была бы ложью. Рядом с Лань Ванцзи находился Лань Сичэнь. Он сидел чуть позади брата, Лебин уже лежала у него на коленях. Цзэу-цзюнь не смотрел пристально, не судил, не пытался заговорить. Его молчание было аккуратным, бережным и почти невыносимым. Он тоже видел. Вэй Усянь отвёл глаза. У стены стоял Нэ Хуайсан. Флейта была опущена в его руке. Лицо казалось усталым, но взгляд оставался внимательным. Не злым. Не торжествующим. Не тем ленивым, чуть рассеянным взглядом, который Хуайсан так хорошо умел прикрываться. Он смотрел на Вэй Усяня так, будто наконец получил ответ на вопрос, который давно задавал себе. И этот ответ, кажется, не рассердил его. Удивил — да. Обрадовал — может быть. Вэй Усянь не понял. От этого стало только тревожнее. Хуайсан теперь знал о нём что-то такое, чего Вэй Усянь сам не хотел знать вслух. Может быть, понял раньше него. Может быть, только теперь убедился. Вэй Усянь не мог прочесть этот взгляд до конца, и впервые за долгое время ему стало неуютно не от чужой хитрости, а от чужого понимания. Он посмотрел дальше. Цзинь Лин сидел почти у самой постели. Одна рука его всё ещё лежала у края рукава Вэй Усяня. Ткань была смята, будто её долго держали слишком крепко. Глаза у Цзинь Лина были красные, лицо злое и мокрое, рот сжат так, словно если он сейчас его разожмёт, то либо снова закричит, либо начнёт плакать и уже не остановится. Вэй Усянь хотел позвать его. Не смог. Цзинь Лин первым отвёл взгляд от него и коротко посмотрел на Лань Ванцзи. Потом на Лань Сичэня. Это длилось меньше вдоха. Но Вэй Усянь понял. В этом взгляде не было радости. За такую победу не радуются. Цзинь Лин только что ушёл от матери, которая назвала его по имени. Он заплатил за это право слишком дорого. Но там было упрямое, плохо скрытое превосходство. Почти вызов. Видели? Он хотел сюда. Он хотел к нам. Мы его нашли. Мы его вытащили. Вэй Усянь закрыл глаза на миг и тут же открыл снова, потому что под веками проступило дерево. Он не был готов видеть дерево. Не сейчас. Он начал искать Цзян Чэна. Сначала взглядом, слишком быстро, почти с испугом. Последним настоящим ощущением перед возвращением была ладонь между лопаток. Толчок вперёд. Сорванный голос за спиной: «Иди. Вперёд иди. Не оборачивайся». Цзян Чэн должен был быть здесь. Не мягкий. Не тот, под деревом. Настоящий. Злой, грубый, живой. Тот, кто не позвал его и всё равно не дал остаться. Место у постели пустовало. На циновке осталась резкая складка, словно кто-то поднялся слишком быстро. Чаша с водой стояла неровно, на полу темнело расплесканное пятно. У края ложа лежал защитный талисман, порванный по линии туши на две части. Вэй Усянь смотрел на эти следы и понимал медленно, хотя понять было нетрудно. Цзян Чэн был здесь. И ушёл. Не дождался, пока он откроет глаза. Не сказал первое привычное грубое слово. Не дал возможности улыбнуться, пожаловаться на боль, спросить, с каких пор глава Цзян так волнуется, и получить в ответ что-нибудь злое, живое, спасительное. Ушёл. Вэй Усянь не знал, что оказалось хуже: если Цзян Чэн ушёл, потому что не смог выдержать увиденное, или если потому, что выдержал — и решил не оставаться. Обе мысли были одинаково невыносимы. Он крепко зажмурился, почти до боли, будто если сделать это достаточно сильно, можно будет вернуться обратно. Туда, под дерево. В тишину. На колени к человеку, который ничего от него не требовал и любил безусловно. «Ты ещё будешь хотеть вернуться», — прозвучало в голове голосом искусителя. Вэй Усянь знал, что захотел бы. Не знал только, что так скоро.