Where After Begins

Утверждение нового верховного заклинателя заняло три дня. Лань Сичэню казалось, что главы кланов намеренно действуют с такой поспешностью, словно опасаются: стоит на одну ночь оставить Цзян Чэна без присмотра, и к утру он окажется уже в Юньмэне, заперев ворота Пристани Лотоса перед всеми посланниками, печатями, свитками и поздравительными речами. Опасение было не вполне беспочвенным. В первое утро после собрания Цзян Чэн выслушал порядок предстоящих церемоний с таким лицом, будто ему перечисляли разновидности пыток, из которых надлежало выбрать наиболее терпимую. Когда ему принесли первые бумаги, подтверждавшие избрание, он долго смотрел на кисть, затем на Хуайсана, сидевшего через два места от него, и сказал: — Я ещё могу подписать распоряжение о твоей немедленной казни. Хуайсан, не поднимая головы от чашки чая, ответил: — Боюсь, до официального вступления в должность ваши полномочия сомнительны. Придётся сначала подписать остальные бумаги. Цзян Чэн подписал. К полудню первого дня ему принесли вопрос о границах ночных охот двух малых кланов, споривших из-за одного лесистого склона так горячо, словно под каждой сосной там было зарыто по золотому руднику. К вечеру добавились жалоба на задержанную компенсацию, просьба утвердить посредников в давнем земельном споре и чрезвычайно многословное обращение одного старого главы, который требовал общего решения по поводу молодых заклинателей, предпочитающих отправляться на охоту без старших. На второй день Цзян Чэна перестали оставлять в покое даже за трапезой. Лань Сичэнь видел, как к нему, едва тот сел, осторожно приблизился посланник в голубых одеждах. Юноша был бледен, держал свиток обеими руками и шёл так, как идут к плохо закрытой клетке со зверем. Цзян Чэн медленно поднял на него глаза. — Что? Посланник сглотнул. — Глава клана Цзян… то есть, верховный заклинатель, наш глава просил передать на ваше рассмотрение… — Я ем. — Да. Конечно. Простите. Но наш глава сказал, что дело не терпит… — Если к концу этой трапезы ваш клан успеет вымереть, я рассмотрю дело раньше. Юноша стал ещё бледнее. Цзинь Лин, сидевший справа от дяди, шумно положил палочки. — Дайте сюда. — Не вмешивайся, — бросил Цзян Чэн. — Тогда перестаньте пугать людей до обморока у меня в столовой. Мне потом объяснять, почему гости падают лицом в суп. — Если твои гости падают от одного взгляда, тебе стоит лучше выбирать гостей. — Это не мои гости. Это ваши просители. — Тем более. Свиток всё же оказался у Цзян Чэна. Он прочёл его, не доев половины блюда, коротко продиктовал решение и велел передать, что, если главы обоих кланов не способны сами договориться о ремонте одного моста, он явится лично и прикажет разобрать мост вовсе, чтобы спорить стало не о чем. Посланник убежал так быстро, как позволяла учтивость. Цзян Чэн посмотрел на него так, что сидевший неподалёку глава одного из малых кланов внезапно решил, что доесть сладкий пирог можно и позже. На третий день печати были приложены, полномочия оглашены, формальные поздравления приняты. Всё, что ещё можно было закрепить письменно, закрепили. Всё, что можно было объявить перед свидетелями, объявили. Новая власть перестала быть предложением Хуайсана, поддержанным несколькими голосами, и стала фактом, от которого Цзян Чэн уже не мог отмахнуться, не разрушив заодно собственную репутацию и остатки порядка, ради которого его избрали. Он это прекрасно понимал. Возможно, именно поэтому больше не угрожал уехать. Он только всё чаще молчал так, что никто не решался испытывать пределы его терпения без крайней необходимости. Лань Сичэнь наблюдал за ним невольно. В дни собраний и непрерывных бесед они пересекались постоянно: в залах, на галереях, во время трапез, среди прибывающих и отбывающих посланников. Цзян Чэн каждый раз выглядел человеком, чья злость вот-вот перевесит чувство долга. Короткие резкие ответы, складка между бровей, пальцы, постукивающие по столу рядом с кипой чужих прошений; то, как он мрачно замолкал, когда очередной глава начинал издалека объяснять проблему, которую можно было изложить в двух фразах. Но он не уходил. Он читал всё, что ему приносили. Возвращал бумаги с пометами. Выслушивал, иногда перебивая, иногда доводя собеседника до краски на лице, иногда заставляя человека повторить вопрос без льстивых вступлений и пустых оправданий. Нескольких просителей он прогнал, однако на следующий день их документы всё равно лежали среди рассмотренных. Цзян Чэн был груб. Временами несправедлив в тоне. Не пытался казаться приятнее, чем был. В его присутствии люди напрягались раньше, чем он успевал произнести хоть слово. И всё же они выходили от него с ответом. Эта мысль пришла к Лань Сичэню слишком неожиданно, чтобы он успел от неё уклониться. Человеку, который меньше всего хотел принимать чужую ношу, хватило трёх дней, чтобы начать её нести. Лань Сичэнь отвернулся от открытых дверей малого зала, где Цзян Чэн в очередной раз слушал чей-то спор. Внутри споривший голос сбился под коротким вопросом нового верховного заклинателя; ему ответили поспешно, уже без прежних украшений. Лань Сичэнь пошёл дальше. Он не хотел сравнивать. Это сравнение было несправедливым. Цзян Чэн принял должность в иной ситуации, под давлением кланов, перед лицом прямой необходимости. У Гусу Лань всё это время оставался Лань Цижэнь. Оставались старейшины. Оставался Ванцзи, когда возвращался из странствий. Клан не был брошен без защиты. Ни одно решение, отложенное Лань Сичэнем, не привело к катастрофе. Он повторил это себе мысленно — спокойно, последовательно, почти так же, как повторял всё прошедшее время. Но увиденное уже не исчезало. Цзян Чэн выглядел так, словно ненавидит каждую минуту этой новой обязанности, и оставался. Лань Сичэнь когда-то закрыл двери. К вечеру четвёртого дня Башня Золотого Карпа начала пустеть. Сначала уехали представители самых малых кланов, облегчённые тем, что успели предъявить новому верховному заклинателю свои просьбы до того, как тот научился окончательно избегать их в коридорах. За ними потянулись более значительные делегации: сворачивали знамёна, укладывали в лакированные короба подарки, переговаривались о дороге и погоде, торопили учеников, увлечённых последними разговорами со сверстниками. Башня Золотого Карпа постепенно возвращалась к собственному обычному шуму — насколько обычным мог быть шум дома, недавно лишившегося прежнего главы и получившего нового, слишком юного, чтобы окружающие перестали следить за каждым его решением. К пятому дню оставались почти только четыре великих клана. Юньмэн Цзян задерживался по понятным причинам: Цзян Чэн ещё не мог просто уехать, пока ему продолжали передавать печати, копии постановлений и людей, которых теперь надлежало знать в лицо. Цзинь Лин находился у себя дома и последние дни с отчаянным выражением терпел одновременно дядю, советников, старейшин и новые обязанности хозяина собрания. Делегация Цинхэ Нэ начала готовиться к отъезду без лишнего шума. Несколько учеников выносили к дорожным повозкам закрытые ящики, слуги проверяли упаковку свитков и личных вещей главы клана. Ванцзи сказал за утренней трапезой, что они с Вэй Усянем уедут на рассвете следующего дня. Лань Сичэнь кивнул. Он мог бы поехать с ними. Эта мысль возникла легко, почти естественно. Его отсутствие и так затянулось; в Облачных глубинах накопились дела, которые больше не следовало оставлять Лань Цижэню. Возвращение вместе с братом не требовало объяснений. Оно было уместным. Правильным. Разговор с Хуайсаном можно было провести позднее. Не здесь, где ещё слишком свежи слова у пруда и слишком много случайных свидетелей. Не в дни после избрания Цзян Чэна, когда Хуайсан, несомненно, занят делами собственного клана. Возможно, лучше было бы сначала написать. Подобрать слова. Не требовать разговора внезапным появлением у его дверей. Все эти доводы звучали разумно. Именно поэтому Лань Сичэнь им не поверил. Он стоял в открытой галерее, когда увидел, как двое учеников Цинхэ Нэ вынесли из дальнего крыла небольшой дорожный сундук. На крышке темнел знак клана Нэ. Один из учеников заметил его, почтительно поклонился и пошёл дальше. Нэ Хуайсан тоже уезжал. Не сейчас — вероятно, утром или к полудню следующего дня. Времени ещё оставалось достаточно, чтобы убедить себя, что будет иная возможность. Лань Сичэнь слишком хорошо знал, чем закончится подобное убеждение. Сначала он вернётся в Облачные глубины. Там окажутся дела, требующие немедленного внимания. Затем будет неудобно тревожить Хуайсана сразу после дороги. Позднее — неуместно поднимать личный разговор в письме. Потом пройдёт месяц, второй, и молчание уже само начнёт выглядеть решением, которое нельзя нарушить без особой причины. Год его затворничества тоже не был задуман как год. Он просто каждый следующий день не открывал дверь. Лань Сичэнь постоял ещё несколько мгновений, глядя, как сундук исчезает за поворотом дорожки. Потом повернулся и спросил ближайшего служителя Ланьлин Цзинь, где сейчас размещается глава клана Нэ. Служитель поклонился и предложил проводить. Лань Сичэнь отказался бы, если бы знал дорогу. Он полагал, что знал её. Хуайсан останавливался в Башне Золотого Карпа столько раз, что его привычные покои давно стали частью памяти об этом месте. Лань Сичэнь не мог сказать, когда впервые запомнил нужный поворот: возможно, ещё в те годы, когда Хуайсан приезжал вместе с Да-гэ и почти сразу начинал искать возможность спрятаться от старшего брата там, где тот не станет ругать его при посторонних; возможно, позже, когда он уже стал главой Цинхэ Нэ, но продолжал появляться у А-Яо всё с тем же веером, с жалобами на бесконечные бумаги, трудных старейшин и невозможную жизнь человека, которому по ошибке достался целый клан. Обычно его комнаты находились ближе к внутреннему саду. Служитель прошёл мимо нужной галереи. Лань Сичэнь не остановился, но взгляд его невольно задержался на знакомом проходе. Там всё выглядело как раньше: светлая стена, деревянные резные перила, низкое окно, за которым однажды Хуайсан, ещё совсем молодой, в раздражении доказывал, что у него нет ни малейшего таланта к каллиграфии, а Да-гэ намеренно хочет его смерти от скуки. Тогда Лань Сичэнь смеялся. Хуайсан смотрел на него с открытым, слишком заметным восхищением, которое Лань Сичэнь видел и по доброте своей не замечал вслух. Оно казалось безобидным. Светлым. Такой привязанностью, которая однажды сама превратится в тёплое воспоминание и не потребует ни ответа, ни сожаления. Служитель свернул в другое крыло. — Покои главы клана Нэ расположены здесь, Цзэу-цзюнь. — Благодарю. Только это он и сказал. Причина могла быть самой простой. В Башне Золотого Карпа находились делегации множества кланов; привычные комнаты могли оказаться заняты. Хуайсан теперь прибыл не как частый гость Ляньфан-цзуня, а как глава одного из четырёх великих кланов, с учениками, свитками и необходимостью принимать людей. Возможно, это крыло было удобнее. Лань Сичэнь понимал всё это. И всё же ему вдруг стало трудно избавиться от ощущения, что всё было далеко не так просто. У двери стояли двое учеников Цинхэ Нэ. Оба были совсем молоды, но держались уверенно, без суетливого желания угодить. Увидев белую ленту на лбу гостя и узнав его, они сразу поклонились. — Цзэу-цзюнь. — Я хотел бы поговорить с вашим главой клана, если он свободен. Один из учеников на мгновение переглянулся с другим. — Простите, Цзэу-цзюнь. Я должен доложить главе клана о вашем приходе. Слова были сказаны с безукоризненной почтительностью. Лань Сичэнь ответил: — Разумеется. Ученик вошёл внутрь, оставив его ждать у двери. Ничего оскорбительного не произошло. Глава клана не обязан принимать другого главу без предупреждения; тем более Хуайсан мог быть занят, отдыхать или готовиться к дороге. Ученики действовали именно так, как им полагалось действовать. И всё же Лань Сичэнь вспомнил те прежние комнаты, куда когда-то мог войти после короткого предупреждения, а иногда и вовсе без него, если Хуайсан заранее просил спасти его от скуки, трудных наставлений или общества слишком серьёзных людей. Тогда между ними не стояли ученики Цинхэ Нэ. Тогда он не был человеком, о приходе которого следовало докладывать. Дверь открылась снова. — Глава клана Нэ просит вас войти. Лань Сичэнь переступил порог. Комната была светлее, чем он ожидал. В открытое окно входил тёплый дневной воздух, шевеля край тонкой занавеси. Никаких следов поспешных сборов почти не было видно, кроме одного уже закрытого короба у стены и свёрнутого дорожного плаща на низкой скамье. Хуайсан сидел у стола. Не с чашкой вина. Не с веером, раскрытым перед лицом в привычном жесте скучающего человека, которого против воли заставили участвовать в серьёзных делах. Перед ним лежали свитки. Много свитков. Одни были раскрыты и прижаты небольшими камнями, чтобы не сворачивались обратно. Другие лежали отдельной ровной стопкой, уже прочитанные, с короткими заметками на полях и вложенными листами ответов. Третьи были перевязаны шнуром и отложены ближе к краю стола; судя по печатям и аккуратным пометам на верхнем свитке, они ожидали отправки. Рядом стояла тушечница, лежала кисть; кончики пальцев Хуайсана были слегка испачканы чернилами. На верхнем раскрытом документе Лань Сичэнь успел заметить несколько имён и пометку о наставнике. Рядом лежал список, разделённый на столбцы. Ему потребовалась доля мгновения, чтобы различить знакомые знаки: имена учеников, возраст, пометки об оружии и способе культивации. Хуайсан писал что-то внизу свитка. Услышав шаги, он закончил и только затем отложил кисть. — Цзэу-цзюнь, — сказал он, поднимаясь. — Прошу простить, что не встретил вас лично. Не ожидал гостей. В голосе его не было ни растерянности, ни вопроса, зачем Лань Сичэнь пришёл. Та же безукоризненная учтивость, что у пруда. Возможно, чуть мягче из-за отсутствия свидетелей. Возможно, Лань Сичэню только хотелось уловить эту мягкость. — Это я должен просить прощения за визит без предупреждения, — ответил он. — Надеюсь, я не помешал. Хуайсан посмотрел на бумаги, будто только сейчас вспомнил, что они лежат перед ним. — Ничему, что не сможет подождать ещё немного. Садитесь, пожалуйста. Он указал на место напротив. Лань Сичэнь сел. Хуайсан негромко велел ученику принести чай. Всё происходило спокойно, правильно, с той выверенной вежливостью, которая много лет была привычной для встреч глав кланов. Только раньше вежливость между ними не занимала так много места. Лань Сичэнь опустил взгляд на стол. Он видел Хуайсана в разных состояниях. Видел испуганным после очередной вспышки гнева Да-гэ. Видел смеющимся, обиженным, уныло жалующимся на учёбу. Видел его после смерти брата — бледным, растерянным, словно на плечи ему положили тяжесть, под которой он не мог не согнуться. Видел его в храме Гуаньинь, когда привычная беспомощность вдруг обернулась чем-то, чему Лань Сичэнь до сих пор не сумел подобрать окончательное имя. Но он не помнил, чтобы когда-либо видел Хуайсана так. За обычной работой. От этой мысли стало неловко. Конечно, глава клана Нэ должен был иметь дело со свитками, учениками, распоряжениями, отчётами. Цинхэ Нэ не мог существовать двенадцать лет исключительно благодаря чужим советам и труду нескольких старейшин. Сичэнь знал это. Должен был знать. Однако в его памяти Хуайсан всегда появлялся рядом с бумагами только для того, чтобы жаловаться на них, искать помощи или с надеждой перекладывать их на кого-нибудь более способного. Он думал, что подобные документы вместо него разбирают старейшины. Не потому, что Хуайсан когда-нибудь дал ему подробный отчёт об устройстве своей власти. Просто это соответствовало всему, что он видел. Всему, во что привык верить. Чай принесли быстро. Ученик поставил поднос, поклонился и удалился, бесшумно прикрыв за собой дверь. Хуайсан налил чай сначала гостю, потом себе. — Как прошли последние совещания? — спросил он. — Я слышал, глава клана Цзян сегодня утром едва не заставил двух спорящих глав лично охранять тот самый мост до следующего полнолуния. Лань Сичэнь невольно улыбнулся. — Насколько мне известно, он ограничился угрозой разобрать мост. — Значит, он уже проявляет снисходительность, достойную верховного заклинателя. — Вы по-прежнему уверены в своём выборе? Хуайсан взял чашку двумя пальцами. — Более чем. Ответ был дан без тени сомнения. Лань Сичэнь вспомнил Цзян Чэна в зале — злого, утомлённого, с кистью в руке над очередной кипой прошений. И не смог возразить. — Глава клана Цзян действительно не оставляет дела без решения, — произнёс он. — Цзян-сюн может сколько угодно утверждать, что мир заклинателей ему навязали против воли. Это не заставит его позволить миру развалиться только ради доказательства собственной правоты. Хуайсан произнёс это почти лениво, но в голосе его слышалась такая уверенность, что Лань Сичэнь снова почувствовал тот же странный холод, что у пруда. Цзян-сюн. Как просто это звучало у него. Как давно, вероятно, перестало быть пустой формой обращения. Лань Сичэнь осторожно поставил чашку на стол. Он пришёл сюда не говорить о Цзян Чэне. Вопрос, который привёл его к этой двери, весь последний год жил где-то рядом с мыслью о храме Гуаньинь. Не всегда отчётливый. Иногда почти исчезающий под усталостью, стыдом, горем и невозможностью снова мысленно вернуться к мгновению, когда Шоюэ вошёл в тело А-Яо. Хуайсан крикнул тогда, что за его спиной опасность. Лань Сичэнь ударил. Позже он видел, как всё сложилось. Видел взгляд А-Яо. Слышал его вопрос. Понимал, что Хуайсан не был тем растерянным младшим, которого он представлял столько лет. И всё же оставалось это «мне показалось». Хуайсан не сказал, что сознательно солгал. Не признался, что знал наверняка: А-Яо не собирался ударить. Он сказал, что увидел движение руки и испугался за Лань Сичэня. Целый год эта фраза возвращалась к нему. Иногда она звучала настолько жалко, что Лань Сичэню становилось стыдно за собственное желание держаться за неё. Иногда, в самые тёмные часы, он позволял себе думать: А-Яо умел быть опасным даже раненым; А-Яо уже слишком много раз лгал; Хуайсан мог и вправду увидеть движение, мог не знать, мог закричать в страхе, а остальное совершила его собственная рука. Тогда боль становилась немного иной. Не легче. Только иной. Если Хуайсан действительно испугался, значит, он не подтолкнул Лань Сичэня сознательно к убийству А-Яо. Значит, в последнюю минуту тот не оказался ещё одной фигурой на доске. Значит, между ними не всё было рассчитано настолько холодно, как теперь казалось. Лань Сичэнь пришёл спросить именно об этом. Теперь, сидя напротив Хуайсана и глядя на испачканные чернилами пальцы среди аккуратно разобранных клановых документов, он понял, что не может начать с этого вопроса. Нельзя было войти после года молчания и сразу потребовать объяснения той минуты, в которой оба потеряли слишком многое. Или это всего лишь ещё одна причина не говорить прямо. — Я слышал, что ваша делегация готовится к отъезду, — сказал он. — Завтра после полудня, если ничего не задержит. — Ванцзи и Вэй-гунцзы тоже уезжают утром. — Да? — Хуайсан поднял чашку к губам. — Надеюсь, дорога будет спокойной. Ни интереса, ни неловкости. Ничего, за что можно было бы ухватиться. — Я, вероятно, вернусь в Облачные глубины вместе с ними. — Гусу Лань, должно быть, ждёт возвращения своего главы. Фраза была совершенно правильной. Лань Сичэнь услышал в ней укор так отчётливо, что на мгновение почти решил: Хуайсан произнёс его намеренно. Но тот уже опустил чашку и смотрел на него спокойно, ожидая продолжения. Спросить напрямую по-прежнему не получилось. — В этом году Облачные глубины вновь откроют двери для учеников других кланов, — сказал Лань Сичэнь. — Набор будет объявлен вскоре после нашего возвращения. Я хотел узнать, намерен ли Цинхэ Нэ направлять своих молодых учеников на обучение. Хуайсан чуть повернул голову к открытому списку на столе. — Несколько учеников, вероятно, присоединятся к занятиям. — Только несколько? — Столько, сколько пожелают сами. Лань Сичэнь посмотрел на него внимательнее. — Пожелают? — Да. Хуайсан сказал это так просто, будто ничего необычного в ответе не было. — Раньше обучение молодых учеников великих кланов в Облачных глубинах рассматривалось не только как вопрос личного желания, — осторожно заметил Лань Сичэнь. — Это давало им необходимую основу. Знакомство с правилами, с историей, с традициями других школ. Возможность учиться рядом с наследниками и учениками других кланов. — Всё так, — согласился Хуайсан. — Именно поэтому те, кому это будет полезно и кто готов там учиться, поедут. — А остальные? — Останутся в Цинхэ или выберут другое направление обучения. Лань Сичэнь выдержал короткую паузу. — Вы полагаете, молодые ученики способны самостоятельно оценить, какая основа им необходима? Улыбка Хуайсана была лёгкой. — Не все. Поэтому у них есть наставники. Но я полагаю, что они способны хотя бы участвовать в выборе того, чему посвятят свою жизнь. Ответ оказался не о школе Гусу Лань. Лань Сичэнь понял это не сразу. Хуайсан взял один из свитков, лежавших рядом, и медленно провёл пальцем по перевязи, не открывая. — В этом году в Облачные глубины, вероятно, поедут те, кому ближе ваши дисциплины: медицина, письменные искусства, история, ритуалы, работа с мелодиями очищения. Возможно, несколько учеников, выбравших меч. — Выбравших меч? — переспросил Лань Сичэнь. — Да. — В Цинхэ Нэ? — В Цинхэ Нэ, — повторил Хуайсан. Лань Сичэнь перевёл взгляд на раскрытый список. Имена. Возраст. Пометки, которые теперь стали понятнее: не просто сведения об оружии, а разделение путей. — Я не знал, что в вашем клане обучают культивации мечом в таком количестве. — Раньше и не обучали. — Раньше? Хуайсан взял веер, лежавший у края стола, но не раскрыл его. Просто переложил ближе к себе, словно привычное прикосновение помогало выстроить слова. — Я начал вводить изменения постепенно. Пока это касается прежде всего молодых учеников. Тех, кто ещё не связал весь свой путь с саблей. Лань Сичэнь долго молчал. — Ты изменяешь путь культивации Цинхэ Нэ? Вопрос вырвался раньше, чем он успел вернуть обращению необходимую официальность. Хуайсан заметил. Разумеется, заметил. Но не отозвался на это ни улыбкой, ни холодом. — Нет, — сказал он. — Я прекращаю делать его приговором. Лань Сичэнь почувствовал, как его пальцы неподвижно легли на край рукава. Хуайсан открыл веер. Неспешно, почти машинально. На светлой бумаге виднелись тонкие ветви и птица, сидевшая на одной из них. — Сабельный путь останется частью Цинхэ Нэ, — продолжил он. — Он слишком глубоко вплетён в историю нашего клана, чтобы можно было или нужно было вычеркнуть его одним распоряжением. Есть ученики, которые выбирают его сознательно. Есть семьи, для которых сабля — дело многих поколений. Есть ритуалы, в которых её место не заменит никакое другое оружие. — Но? — Но теперь ученикам будут говорить правду прежде, чем вкладывать саблю им в руки. Слово «правду» прозвучало тихо. Лань Сичэнь не шевельнулся. — Какую именно правду? Хуайсан посмотрел на него поверх веера. — О том, что этот путь делает с людьми. За окном прошёл слабый ветер. Край занавеси поднялся и снова опустился. — Отклонения ци случались не только с главами основной линии, Цзэу-цзюнь. Не только с моим отцом. Не только с Да-гэ. Среди старших боевых культиваторов Цинхэ достаточно людей, которые годами платили за традицию собственным телом: повреждёнными меридианами, внезапными вспышками ярости, болью, которую уже не снимают лекарства, ранним угасанием. Не со всеми. Не обязательно. Но достаточно часто, чтобы перестать называть это несчастной случайностью. Лань Сичэнь слушал, и каждое следующее слово ложилось тяжело, как новый камень на уже закрытую крышку. Он знал о судьбе глав клана Нэ. Знал о свирепой природе их сабель, о риске отклонения ци, о том, как быстро и страшно угасал Нэ Минцзюэ. Он знал это лучше многих — или всегда считал, что знает. Но он никогда не спрашивал, сколько людей в Цинхэ Нэ жили с той же угрозой, пусть в меньшей степени. Сколько учеников начинали путь, уже понимая, чем могут однажды закончить. Сколько не понимали вовсе, потому что им говорили только о чести, силе и верности предкам. — Почему об этом не было известно? — спросил он. — Кому? Вопрос прозвучал не резко. Почти любопытно. Лань Сичэнь запнулся. — Другим кланам. Нам. — А зачем моему клану было сообщать другим кланам, что его главная традиция калечит часть его же лучших воинов? — Чтобы получить помощь. Хуайсан тихо усмехнулся. — Какую? Лань Сичэнь не сразу нашёл ответ. Гусу Лань мог бы предложить техники очищения. Наставников. Исследования мелодий, способных стабилизировать ци. Обмен знаниями. Внимание, которого, как теперь выходило, всё это время не было достаточно. — Можно было искать другой путь раньше, — сказал он наконец. — Можно было. Хуайсан не спорил. И именно поэтому фраза прозвучала как обвинение. — Да-гэ не искал, — продолжил он, проводя пальцем по краю веера. — Отец не искал. Их учили, что цена пути — это часть достоинства мужчины из клана Нэ. Что терпеть ярость сабли и собственную ярость означает быть достаточно сильным. Что рано умереть, сохранив традицию, благороднее, чем признать: традиция требует слишком много. Лань Сичэнь почувствовал внутренний протест прежде, чем сумел назвать его. — Нэ Минцзюэ не был человеком, который бездумно следовал чужой воле. — Нет, — сказал Хуайсан. — Он был человеком, который следовал собственной. Это делало его сильнее. Но не делало его бессмертным. На миг между ними возникло имя, которого никто не произнёс. Да-гэ. Лань Сичэнь видел его так ясно, будто Нэ Минцзюэ сейчас стоял в дверях: высокий, прямой, с тяжёлым взглядом и гневом, который казался частью самой его силы. Он не соглашался склоняться перед тем, что считал неправильным. Не терпел лжи. Не просил облегчения. Сколько в этом было его характера? Сколько — сабли, которую он носил всю жизнь? Лань Сичэнь всегда знал, что Бася влияла на него. Знал. Но знать как часть объяснения чужой смерти и увидеть в этом систему, от которой Хуайсан теперь отводил молодых учеников, оказалось не одним и тем же. — И ты уже начал? — спросил он. — Да. — Когда? — Не вчера, если вы об этом. Вежливое «вы» вернуло расстояние туда, где оно успело на мгновение истончиться. Хуайсан опустил веер и взял со стола раскрытый список. — Сначала отдельные случаи. Ученики, у которых рано проявлялись признаки нестабильности. Те, кто не чувствовал согласия с саблей, но раньше всё равно должен был продолжать, потому что родился в Цинхэ Нэ. Затем мы нашли наставников, способных работать с мечом. Не сразу. Не без споров. Некоторые семьи до сих пор считают это позором. — И старейшины согласились? — Не все. — Но ты настоял. Хуайсан на секунду улыбнулся. — Время от времени глава клана вынужден заниматься именно этим. Обычная фраза. Спокойная, почти шутливая. Лань Сичэнь посмотрел на аккуратные стопки свитков, на список в руке Хуайсана, на кисть, которой тот до его прихода делал пометки. Он не знал. Не слышал. Не видел. Даже не подозревал. Реформа, способная изменить будущие поколения одного из четырёх великих кланов, не возникла сегодня утром. Её не придумали на волне пережитого потрясения. Хуайсан уже искал наставников, отбирал учеников, выдерживал сопротивление семей и старейшин, собирал сведения о повреждениях, принимал решения. Всё это время Лань Сичэнь считал, что делами Цинхэ Нэ управляют старейшины, пока их слабый глава в очередной раз прячется за веером и зовёт кого-нибудь на помощь. — Почему ты не говорил об этом раньше? — спросил он. Хуайсан отложил список. — Не помню, чтобы вы спрашивали. Ответ был произнесён без злости. Лань Сичэнь опустил взгляд. Он действительно не спрашивал. Когда Хуайсан приезжал к А-Яо, жалуясь на очередной спор со старейшинами, Лань Сичэнь успокаивал его. Иногда предлагал совет. Иногда просил А-Яо уделить ему больше внимания, помочь решить особенно трудный вопрос, поддержать младшего брата Да-гэ, которому так тяжело пришлось после внезапной потери. Он считал это заботой. Он помнил, как ученики Гусу Лань отправлялись в земли Цинхэ Нэ помочь с ночными охотами. Как передавались талисманы, как обсуждались небольшие затруднения с обучением молодых, как Хуайсан с искренне несчастным видом говорил, что его клан вот-вот окончательно перестанет его слушаться. Лань Сичэнь попытался вспомнить хоть один случай, когда Нечистая юдоль действительно стояла на краю бедствия. Не вспомнил. Были ночные охоты. Но ни одной из тех, где без помощи Гусу Лань погибли бы десятки людей или оказались бы беззащитны целые поселения. Была нечисть в горах, были тревожные сообщения с окраин владений, был случай с исчезнувшими торговцами, которых ученики обнаружили раньше, чем стало поздно. Были просьбы о совете. Были жалобы. Но рынки Цинхэ всегда оставались полны. Когда он бывал в Нечистой юдоли, стража стояла на местах, ученики тренировались, управляющие выполняли обязанности. Слуги и жители могли вполголоса ворчать, что глава клана Нэ снова ничего не решает без чужой подсказки, но владения не выглядели ни нищими, ни оставленными, ни рассыпающимися. Сичэнь видел это. И каждый раз почему-то замечал только то, что подтверждало знакомый образ: растерянного Хуайсана, которого приходится поддерживать. Сколько из тех просьб было настоящими? В первые годы — возможно, многие. Хуайсан не готовился занять место брата. Он боялся сабельного пути, не имел силы Да-гэ, оказался во главе клана в то время, когда ещё даже не были проведены все ритуальные прощания с бывшим главой клана. Но позже? Когда именно помощь перестала быть необходимостью и превратилась в занавес? Когда жалобы стали способом заставить окружающих по-прежнему видеть человека, которого не стоит опасаться? И почему Лань Сичэнь, так долго считавший себя одним из тех, кто заботится о Хуайсане, ни разу этого не заметил? — Значит, ученики Цинхэ Нэ больше не обязаны выбирать саблю, — произнёс он наконец. — Да. — И ты считаешь, что клан примет это? Хуайсан легко провёл пальцами по закрытому вееру. — Нет. Я считаю, что клану придётся это пережить. В его голосе мелькнуло что-то твёрдое, почти беспощадное. — Некоторым старшим не нравится, что ученики, которым они рассказывают о славе предков, теперь имеют право спросить, в каком возрасте эти предки начали кашлять кровью. Некоторым не нравится, что молодой человек может услышать всю цену сабельного пути и выбрать меч. Некоторым кажется, что этим я унижаю память собственного брата. Он замолчал. Лань Сичэнь поднял на него глаза. Хуайсан смотрел не на него, а на бумажную птицу на своём веере. — Они ошибаются, — сказал он. — Я слишком хорошо помню, чем закончилась его жизнь, чтобы желать того же каждому ребёнку, которому не повезло родиться под нашим знаменем. Слова не были сказаны громко. От них стало тяжелее, чем стало бы от крика. Лань Сичэнь хотел ответить, но не смог найти ничего, что не прозвучало бы пустым. Он мог сказать, что Нэ Минцзюэ гордился своим кланом. Что его сила была не только следствием сабельного пути. Что память о нём не сводится к тому, как он умер. Всё это было правдой. И всё это сейчас звучало бы так, будто Лань Сичэнь пытается защитить красивый образ человека от брата, которому досталось тело этого человека и необходимость жить после него. Хуайсан снова взял чашку. — Простите. Мы начали с вопроса об обучении в Облачных глубинах, а я слишком увлёкся делами Цинхэ. — Не нужно просить прощения. — Тогда не буду. Чашка коснулась его губ. Так легко. Будто он только что не раскрыл перед Лань Сичэнем целую жизнь, происходившую у него на глазах и оставшуюся невидимой. Лань Сичэнь посмотрел на стол. Свитки больше не были просто бумагами. Он видел за ними учеников, которым предстояло выбирать оружие. Старейшин, сопротивляющихся переменам. Наставников, найденных и приглашённых в клан, где меч прежде не мог считаться равным сабле. Хуайсана, который подписывал эти решения, отбирал письма, выслушивал несогласных и всё это время продолжал выходить к внешнему миру с веером и жалобной улыбкой человека, неспособного выбрать даже цвет новой ткани без чужого совета. В том, что Хуайсан обманывал, больше не оставалось сомнений. Сомнение касалось другого: где именно заканчивалась ложь. Лань Сичэнь помнил его юным. Помнил неуклюжие попытки спрятать рисунки от Да-гэ, искренний ужас перед наказанием, смех, обиду, робкое восхищение. Разве всё это тоже было только ролью? Нет. Тогда ещё нет. Помнил дни после смерти Нэ Минцзюэ. Бледное лицо, дрожащие пальцы, сбивчивые просьбы, невозможную слабость, которую все вокруг принимали как естественную. Было ли горе настоящим? Разумеется. В этом Лань Сичэнь не мог сомневаться. Но рядом с настоящим горем могла уже стоять ложь. Рядом с искренней беспомощностью — решение однажды сделать её маской. Рядом с доверием к старшему брату — понимание, что старшему брату больше нельзя доверять. Лань Сичэнь осознал, что держит чашку слишком крепко, и медленно разжал пальцы. — Хуайсан, — сказал он. Хуайсан поднял глаза. Имя прозвучало неправильно. Слишком близко после всех его «Цзэу-цзюнь», слишком поздно после года молчания. Но Хуайсан не поправил его. — Я пришёл не только из-за учеников, — сказал Лань Сичэнь. — Я предполагал. Ответ не был ни насмешливым, ни тревожным. Просто спокойным. — Я хочу спросить тебя кое о чём. — Лань Сичэнь заставил себя не отводить взгляда. — И прошу ответить честно. В комнате стало очень тихо. Снаружи кто-то прошёл по галерее; шаги на мгновение приблизились, затем стихли. Шевельнулась занавесь у окна. Хуайсан смотрел на него долго. Лицо его оставалось мягким, почти бесстрастным. Только взгляд стал внимательнее, чем прежде. Затем он закрыл веер. — Я буду так честен, как смогу, эр-гэ, — сказал он. — Спрашивайте. Лань Сичэнь не был готов к этому обращению. Не после холодного «Цзэу-цзюнь» у пруда. Не после того единственного «нет», которым Хуайсан отрезал его перед Цзян Чэном и остальными. Не после всех спокойных вежливых фраз этого разговора. Эр-гэ. Так его называл юный Хуайсан, когда хотел совета, когда робко пытался привлечь его внимание, когда сердился на Да-гэ, но всё равно искал рядом с собой кого-нибудь, кто сумеет объяснить поведение старшего брата мягче. Тогда в этом обращении жило доверие. Привязанность. То юношеское чувство, которое Лань Сичэнь замечал и не принимал всерьёз, потому что оно было слишком лёгким, слишком ранним, слишком естественно обречённым пройти. Теперь Хуайсан произнёс его один раз, ровно и ясно. Не как возвращение. Как разрешение спросить то, после чего прежнее обращение, возможно, больше не понадобится никогда. Лань Сичэнь почувствовал, как подготовленные слова исчезли. Остался вопрос, слишком большой и слишком простой. — После смерти Да-гэ… — начал он. Голос его прозвучал тише, чем он ожидал. Хуайсан не шевельнулся. — Всё это время, — сказал Лань Сичэнь. — Всё, что я видел. Всё, что ты говорил, всё, что я считал правдой… Что из этого было настоящим? Он ожидал чего угодно. Отказа отвечать. Холодной усмешки. Возражения, что подобный вопрос слишком удобен для человека, который сам не хотел видеть. Возможно, гнева. Хуайсан задумался. Не отвернулся. Не поднял веер, чтобы спрятать лицо. Просто сидел и молчал, глядя куда-то на край стола, будто вопрос действительно требовал ответа, а ответ не лежал на поверхности. Эта пауза ударила Лань Сичэня сильнее немедленной жестокости. Хуайсан пытался вспомнить. Пытался найти в тех годах что-то, что можно было бы без оговорок положить перед ним и назвать истинным. Прошло несколько мгновений. Хуайсан поднял веер, посмотрел на рисунок на его створках и сказал: — Мне действительно нравятся веера. Сначала Лань Сичэнь почти не понял. Фраза была слишком мала для поставленного вопроса. Слишком нелепа. Почти лёгкая — такая, которую когда-то Хуайсан мог произнести, чтобы избежать неприятного разговора и заставить старшего человека улыбнуться вопреки раздражению. Но Хуайсан не улыбнулся. И тогда смысл дошёл до Лань Сичэня. Из всего человека, которого он считал знакомым, из всех жалоб, страхов, доверительных разговоров, просьб о помощи, несчастных вздохов, робких улыбок, якобы случайных приездов в Башню Золотого Карпа и неизменного желания держаться рядом с людьми, способными решить его трудности, Хуайсан без сомнения подтверждал только одно. Он любил веера. Лань Сичэнь почувствовал, как внутри него что-то холодеет. — С каких пор? — спросил он. Хуайсан положил веер на стол. Когда он ответил, в его голосе не было ничего от прежнего юноши. — С того дня, когда я открыл гроб брата и нашёл его пустым. Лань Сичэнь перестал дышать. Пустой гроб. Не смерть, о которой объявили. Не траурные одежды. Не известие о том, что Да-гэ погиб при страшных обстоятельствах. Гроб, который младший брат открыл своими руками. Гроб, в котором не оказалось того, что ему должны были оставить хотя бы для погребения. В памяти Лань Сичэня вспыхнули обрывки: гнев Нэ Минцзюэ, его ухудшавшееся состояние, окончательный разрыв с А-Яо, вести о смерти, растерянный Хуайсан, которого все жалели и направляли, потому что он выглядел неспособным удержаться на ногах без чужой руки. И где-то среди этого Хуайсан открыл пустой гроб. Один или с немногими доверенными людьми. Уже понимая, что смерть брата не закончилась смертью; что за ней скрывается нечто, чего ему не скажут добровольно; что тело Да-гэ исчезло, а вместе с ним исчезло и последнее право семьи оплакать его открыто. — Почему… — Лань Сичэнь замолчал. Слова не хотели складываться. Вопрос, который ещё мгновение назад казался самым естественным, теперь внезапно показался опасным. Он всё равно задал его. — Почему ты не пришёл ко мне? Веки Хуайсана чуть дрогнули. Лань Сичэнь наклонился вперёд. — Почему ты не сказал мне? Да-гэ… если ты нашёл его гроб пустым, если ты понял, что с его смертью что-то не так, почему ты не пришёл ко мне? Хуайсан смотрел на него спокойно. Паузы теперь не было. — Вы бы мне не помогли. Лань Сичэнь почувствовал удар почти физически. — Как ты можешь это говорить? — Достаточно легко. — Ты не знаешь, что я сделал бы. — Знаю. — Нет. — Лань Сичэнь впервые за весь разговор повысил голос, хотя и сам почти не заметил этого. — Нет, Хуайсан. Ты можешь винить меня за то, что произошло после. За то, чего я не увидел. За то, кому доверял. Но тогда — если бы ты пришёл ко мне тогда, если бы сказал, что тело Да-гэ исчезло… — Что бы вы сделали? Вопрос оборвал его. Хуайсан не выглядел разгневанным. Он сидел всё так же ровно, положив руки рядом с веером. — Потребовали бы ответа у Мэн Яо? — спросил он. — Не у Ляньфан-цзуня, не у вашего третьего брата, которому все снова причинили боль недоверием, а у человека, который имел причину желать смерти Да-гэ и находился рядом, пока тот терял себя? Вы бы пришли к нему и сказали: «Хуайсан нашёл пустой гроб. Теперь я верю ему прежде, чем тебе»? Лань Сичэнь открыл рот. Ответ не прозвучал. Хуайсан чуть наклонил голову. — Вот и я так подумал. — Он был моим побратимом, — сказал Лань Сичэнь. Наконец-то в голосе его появилась боль, которую он больше не мог удерживать под учтивостью. — Нэ Минцзюэ был моим побратимом. Я любил его. Я имел право знать. Хуайсан посмотрел на него. И впервые за весь разговор его лицо стало совершенно пустым — не мягким, не ленивым, не холодно-вежливым. Пустым так, словно все слова, которыми он ещё мог бы уберечь Лань Сичэня от ответа, разом закончились. — Он был моим братом по крови, — сказал Нэ Хуайсан. Чашка в руках Лань Сичэня давно остыла. Он всё ещё держал её, хотя уже не помнил, когда в последний раз подносил к губам. Тонкий фарфор холодил пальцы, и это ощущение оставалось единственным простым, понятным, не требующим немедленного ответа. Перед ним сидел Хуайсан. Тот самый Хуайсан, который когда-то краснел, если Лань Сичэнь хвалил его рисунок. Который прятался за его спиной от Да-гэ и обещал, что непременно возьмётся за учёбу завтра, только сегодня, пожалуйста, пусть его спасут от очередной лекции. Который после смерти брата выглядел таким потерянным, что Лань Сичэнь испытывал почти физическую боль от одного взгляда на него. Тот самый человек теперь смотрел на него без единой просьбы о понимании. Лань Сичэнь опустил глаза в чашку. На тёмной поверхности чая неподвижно отражалось окно. Он сделал над собой усилие. — Когда ты стал меня ненавидеть? Вопрос прозвучал тише, чем он собирался. Почти глухо. Хуайсан не ответил сразу. Он откинулся на спинку кресла, поднял лежавший рядом веер и задумчиво провёл пальцами по сложенным планкам. Движение было медленным, знакомым, таким будничным, что у Лань Сичэня болезненно сжалось сердце. Хуайсан не удивился. Не спросил, почему Лань Сичэнь решил, будто речь о ненависти. Он действительно обдумывал ответ. — Ненавидеть? — повторил он наконец. В уголке его губ мелькнуло нечто неопределённое. Не улыбка. Скорее тень воспоминания о том, как прежде он мог улыбаться. — Наверное, в храме Гуаньинь, — протянул он. — Да. Полагаю, именно там. Лань Сичэнь почувствовал, как холод из чашки проходит выше, в кисти, в запястья. Он не отрицает. Он не говорит, что Лань Сичэнь ошибся. Не пытается хотя бы ради прежней близости смягчить признание. В храме Гуаньинь. В тот вечер, когда Шоюэ вошёл в тело А-Яо. — Впрочем, — сказал Хуайсан, чуть наклоняя голову, — ненависть не совсем то слово. Сердце Лань Сичэня дрогнуло прежде, чем он успел запретить себе эту слабость. На одну позорную, жалкую секунду ему показалось, что в этих словах осталось место для чего-то другого. Не для прежней близости — он не был настолько слеп. Но, возможно, для горя. Для обиды. Для чувства, которое ещё признаёт его человеком, значимым настолько, чтобы страдать из-за него. Хуайсан посмотрел ему прямо в лицо. — Я тебя не ненавижу, Лань Сичэнь. Он впервые за весь разговор произнёс его имя без титула. Не «эр-гэ». Не «Цзэу-цзюнь». Лань Сичэнь. Как имя человека, которого вынули из всех прежних связей и положили перед собой на стол вместе с прочими разобранными вещами. — Если бы я тебя ненавидел, — продолжил Хуайсан, — я бы уложил тебя в тот же гроб, что и Мэн Яо. Пальцы Лань Сичэня сжали чашку. Хуайсан улыбнулся. Теперь уже отчётливо. Тонко, искривлённо, с таким спокойным презрением, что от него стало тяжелее дышать. — Думаю, Да-гэ потеснился бы ради любимых побратимов. Чашка едва слышно стукнула о стол. Лань Сичэнь не понял, сам ли поставил её или пальцы просто перестали удерживать фарфор. На мгновение он увидел не комнату, не стол, не остывший чай. Увидел тёмный гроб в храме Гуаньинь. Мэн Яо, исчезающего в нём. То, как ярость Нэ Минцзюэ увлекла его за собой. То, как крышка опустилась над двумя людьми, которых когда-то называли его братьями. Теперь Хуайсан предлагал ему третье место в этом гробу. Не от ярости. От насмешки. — В храме я тебя не возненавидел, — сказал Хуайсан. — В храме ты стал мне противен. Лань Сичэнь отшатнулся. Спинка кресла остановила его движение, но ему всё равно показалось, что он отступил на несколько шагов, споткнулся, едва удержался на ногах. Он ожидал обвинений. Ожидал, что Хуайсан назовёт его слепцом, трусом, человеком, позволившим Мэн Яо слишком долго прятаться за его доверием. Ожидал гнева, угроз, даже пожелания смерти — после реплики о гробе всё это уже не казалось невозможным. Но не этого. Не отвращения. Не презрения, сочившегося из каждого спокойного слова человека, которого Лань Сичэнь помнил почти ребёнком. С ненавистью он хотя бы понимал, что делать. Ненависть можно было выслушать. Можно было принять как заслуженную или отвергнуть как несправедливую. Ненависть оставляла между двумя людьми связь, пусть изломанную до неузнаваемости. Отвращение просто отталкивало его прочь. — Почему? — выдавил Лань Сичэнь. Хуайсан перестал перебирать веер. — Почему? Он произнёс это с таким искренним недоумением, что Лань Сичэню стало больнее, чем от насмешки. — Ты правда не понимаешь? Лань Сичэнь молчал. Губы Хуайсана дрогнули. — Разумеется, не понимаешь, — сказал он. — Хорошо. Я объясню. Он положил веер на колено. Не резко. Почти бережно, словно не хотел испортить тонкий рисунок на бумаге. — Представь, что это был Ванцзи. Лань Сичэнь вздрогнул. — Не впутывай моего брата. — Почему? — Хуайсан чуть приподнял брови. — Потому что так тебе станет слишком понятно? — Хуайсан. — Представь, Лань Сичэнь. Голос его не повысился. И всё же в нём было что-то такое, от чего просьба перестала быть просьбой. — Представь, что кто-то годами убивает Лань Ванцзи. Не в бою. Не подняв против него меч открыто. Медленно. Терпеливо. Так, чтобы он сам думал, будто сходит с ума. Так, чтобы его гнев, его боль, его слабость выглядели его собственной виной. Представь, что тот, кому он верит, сидит рядом, улыбается ему, называет его братом и всё это время шаг за шагом ведёт его к смерти. — Достаточно, — сказал Лань Сичэнь. Хуайсан его не услышал. Или не захотел услышать. — Нет. Ещё недостаточно. Потом представь, что Ванцзи умирает. И даже после смерти ему не дают покоя. Его вытаскивают из гроба. Над его телом проводят ритуалы. Не получается добиться того, что нужно, — и тогда его разрубают на части. Голову прячут отдельно. Тело отдельно. Остальное разбрасывают так, чтобы никто никогда не смог собрать его снова. Лань Сичэнь стиснул пальцы под рукавами. Он не хотел видеть это. Он видел. Белые одежды Ванцзи, запачканные кровью. Его лобную ленту, упавшую на землю. Светлое, неподвижное лицо, отделённое от тела чужой рукой. — Замолчи, — сказал он. Впервые в его голосе прозвучал приказ. Хуайсан коротко усмехнулся. — Нет. Он подался чуть вперёд. Лань Сичэнь увидел, что его пальцы слишком крепко сжимают ребро веера. Тонкие костяшки побелели. На лице по-прежнему оставался контроль, почти безупречный, но под ним на мгновение открылось нечто живое, рваное, настолько яростное, что Лань Сичэнь невольно отступил бы, если бы уже не сидел. — Представь, что ты тратишь годы на поиски, — продолжил Хуайсан. — Годы, Лань Сичэнь. Ты ищешь части тела своего брата. Одновременно ты ищешь доказательства вины человека, которого все считают добрым, достойным, терпеливым, несчастным. И с каждым новым следом узнаёшь о нём ещё что-нибудь. Сначала думаешь: хуже уже быть не может. Потом оказывается, что может. И снова. И снова. Он говорил всё тише. От этого слова становились невыносимее. — Представь, что однажды ты находишь голову Ванцзи. Лань Сичэнь закрыл глаза. — Не надо. — Открой глаза. Он открыл. Не потому, что Хуайсан имел право приказывать ему. Потому что теперь закрытые глаза не спасали. Там уже лежала голова Ванцзи. — Представь, что наконец у тебя есть всё, что осталось от твоего брата, — сказал Хуайсан. — Только голова не держится на теле. Не возвращается на место, как должна. И ты понимаешь, что, если хочешь положить его в гроб целым, тебе придётся сделать это самому. Один из пальцев Хуайсана дрогнул на веере. — Ты берёшь иглу. Берёшь нить. И пришиваешь голову своего брата к его телу. Он произнёс это ровно. Лань Сичэню показалось, что в комнате стало холодно. — Стежок за стежком, — добавил Хуайсан. Нить на бледной коже. Сопротивление мёртвой плоти под иглой. Тонкие пальцы Хуайсана, которыми тот когда-то держал кисть, складывал веер, прятал испорченные рисунки, — пальцы, проталкивающие иглу сквозь шею Да-гэ. Лань Сичэнь резко вдохнул. — Ты… Он не сумел закончить. Хуайсан наклонил голову. — Я. Одно слово. Без слёз. Без жалобы. Без попытки заставить его пожалеть. Просто правда. — Я пришил его голову к телу, — сказал Хуайсан. — Своими руками. А потом уложил его в гроб матери человека, который это с ним сделал. Лань Сичэнь смотрел на него и впервые понимал, что в храме Гуаньинь видел только завершение. Он видел гроб. Видел лютого мертвеца. Видел ярость Да-гэ и смерть Мэн Яо. Но не видел Хуайсана до этого. Не видел иглу. Не видел нить. Не видел, как младший брат собирает старшего так, чтобы у того хотя бы в последнем гробу снова было целое тело. — А потом, — сказал Хуайсан, — представь, что ты наконец вытаскиваешь всё это на свет. В его голосе снова появилась усмешка, но теперь она звучала хуже прежней. — Убийца твоего брата больше не может спрятаться. Все видят, что он сделал. Все слышат. Он уже ранен. Он уже стоит перед гробом человека, которого убил и расчленил. Осталось совсем немного: дать ему наконец ответить за это и сдохнуть. Лань Сичэнь почувствовал, как у него немеют губы. Он уже знал, куда ведут эти слова. Не мог остановить их. — И тут человек, которого ты когда-то уважал, — продолжил Хуайсан, — человек, которого ты всё ещё считал пусть чудовищно наивным, пусть слепым, пусть виновным в том, что он так усердно не замечал очевидного, но всё-таки не подлым… этот человек поворачивается к тебе… — И говорит: дай мне лекарство, Хуайсан. Мэн Яо больно. — Хуайсан чуть поднял руку, словно снова держал в ней маленький пузырёк. Лань Сичэнь побелел. Хуайсан произнёс эти слова почти мягко. И от этого прошлое вернулось полностью. Влажный воздух храма. Кровь. Разрушенные камни. Мэн Яо, лишившийся руки, измученный, бледный, почти теряющий сознание от боли. Его собственное сердце, разрывавшееся между ужасом перед совершённым и невозможностью спокойно смотреть, как человек, которого он любил, мучается у него на глазах. Он действительно сначала оставил Мэн Яо терпеть. Действительно сказал себе, что боль — лишь малая часть того, что тот заслужил. А потом не выдержал. Он попросил у Хуайсана лекарство. У Хуайсана. В нескольких шагах от гроба Нэ Минцзюэ. — Он был тяжело ранен, — сказал Лань Сичэнь. Слова прозвучали слабо. Он сам это услышал. — Да, — согласился Хуайсан. — Убийце моего брата было больно. — Он должен был дожить до суда. — До суда? — Он должен был ответить перед кланами. Перед всеми, кому причинил зло. Нельзя было… — Нельзя было дать ему умереть? — Хуайсан резко рассмеялся. Смех был коротким и совершенно лишённым веселья. — Конечно. Как я мог забыть. Гусу Лань необходимо долго и внимательно обсуждать, насколько виновен человек, который уже стоит по локоть в чужой крови. — Хуайсан, речь не об этом. — Именно об этом. Веер в его руке наконец раскрылся. Резко, сухим щелчком, почти как короткий удар. — Ты говоришь о суде так, словно я вытащил невиновного человека из постели и убил его на основании дурного сна. Мэн Яо убил Да-гэ. Убивал его медленно, расчётливо, руками той музыки, которую получил от вашего клана. Потом расчленил его тело. Спрятал голову. Использовал всех вокруг, чтобы оставаться чистым и достойным. И когда он наконец оказался перед тем, что сделал, ты решил, что главное — не дать ему слишком сильно страдать. — Я не говорил, что он невиновен. — Нет. Ты только не хотел, чтобы ему было больно. Лань Сичэнь встал. Движение вышло резким; чай в его чашке дрогнул, несколько капель пролилось на стол. — Он был моим братом тоже! — Тогда почему его убийца всё ещё волновал тебя больше? Слова ударили с такой силой, что Лань Сичэнь замолчал. Хуайсан смотрел на него снизу вверх, не поднимаясь. В его лице больше не было прежней учтивости, но и открытого крика не было. Только ярость, удерживаемая внутри слишком долго, чтобы теперь вырваться простым повышением голоса. — Ты спрашиваешь, почему в храме стал мне противен? — сказал он. — Потому что до того вечера я ещё мог убедить себя, что ты просто слишком доверчив. Слишком добр. Слишком привык видеть в людях лучшее и потому не умеешь вовремя поверить в худшее. Я считал это слабостью. Глупой, опасной, страшно дорогой для моего брата — но всё ещё слабостью человека, который не хотел зла. Он опустил веер. Планка у края была треснута. Лань Сичэнь не заметил, когда это произошло. — А потом ты попросил лекарство для Мэн Яо. Голос Хуайсана стал тише. — И я понял: дело не в том, что ты не умеешь видеть чужую боль. Ты прекрасно её видишь. Просто его боль для тебя всегда будет важнее нашей. В комнате наступила тишина. Лань Сичэнь стоял неподвижно. Он хотел сказать, что это неправда. Хотел напомнить: он ударил Мэн Яо. Он сказал ему, что сам отнимет его жизнь, если тот снова попытается причинить вред. Он не оправдывал его после того, как правда стала явной. Он не отвернулся от тела Да-гэ. Не объявил Хуайсана лжецом. Но просьба о лекарстве стояла между ним и этими словами. Он действительно попросил. Он действительно посмотрел на Мэн Яо, увидел его страдания и не смог остаться равнодушным. Он действительно не посмотрел тогда на Хуайсана. — Я не хотел лишить Да-гэ справедливости, — произнёс Лань Сичэнь. — Ты бы лишил. — Нет. — Да. — Ты не можешь знать этого. Хуайсан поднялся. Теперь их разделял только стол. — Я знаю тебя лучше, чем ты сейчас хочешь верить. — Ты годами лгал мне. — И всё же я видел достаточно. Лань Сичэнь сжал руки в рукавах. — Если ты всё это знал, если ты был уверен в вине Мэн Яо, ты должен был вынести доказательства перед кланами. Ты должен был потребовать расследования. Не выстраивать годами ловушку и не использовать людей как оружие. На лице Хуайсана вспыхнула такая злость, что Лань Сичэнь почти отшатнулся. — Доказательства? Он сделал шаг вокруг стола. — Какие именно доказательства мне следовало принести? Пустой гроб? Обезглавленное тело, которое никто не мог удержать из-за тёмной ци? Собственные подозрения? Мне следовало прийти в Башню Золотого Карпа, встать перед верховным заклинателем и сказать: «Я думаю, вы убили моего брата»? — Не ко всем. Ко мне. — К тебе? Хуайсан произнёс это так, словно Лань Сичэнь предложил нечто до нелепости невозможное. — Да. Ко мне. Да-гэ был моим побратимом. Если бы ты пришёл и сказал, что его тело исчезло, что у тебя есть основания подозревать… — Подозревать Мэн Яо? — перебил Хуайсан. — И что бы ты сделал? Немедленно поверил бы мне? — Я выслушал бы тебя. — Как ты выслушал Ванцзи и Вэй Усяня? Лань Сичэнь застыл. Хуайсан усмехнулся — уже без малейшей мягкости. — Они пришли к тебе с головой Да-гэ в тайной комнате Мэн Яо. Не с жалобами. Не с детскими страхами. Не с пустым гробом, который можно было объяснить чужой ошибкой. С головой моего брата в доме человека, которому ты доверял. — Я не отверг их слова. — Нет. Ты только сказал, что Ванцзи верит Вэй Усяню, а ты имеешь право верить Мэн Яо. — Я сказал, что не вынесу приговор до проверки. — И пошёл проверять у кого? — Хуайсан приблизился ещё на шаг. — У него? Пошёл к Мэн Яо и спросил, правда ли он хранит голову убитого им брата в собственной тайной комнате? Очень строгая проверка, Цзэу-цзюнь. Уверен, преступникам всей Поднебесной стоит её опасаться. — Это несправедливо. Слова вырвались у Лань Сичэня прежде, чем он успел остановиться. Хуайсан замер. — Несправедливо? — Да. — Лань Сичэнь тяжело дышал, но теперь уже не мог отступить. — Я не выдал Ванцзи. Не объявил Вэй Усяня лжецом. Не сказал, что Мэн Яо невиновен. Я пытался понять, что произошло. Да, мне было трудно поверить. Да, я доверял ему. Но ты говоришь так, будто я сознательно выбрал его преступления и отвернулся от Да-гэ. — А какая разница для мёртвого, сознательно ты отвернулся или просто достаточно долго смотрел в другую сторону? Лань Сичэнь не нашёл ответа. Хуайсан тоже замолчал. Несколько мгновений они стояли друг напротив друга, оба слишком неподвижные, слишком далеко зашедшие, чтобы снова сесть и притвориться, будто речь всё ещё идёт о том, что можно разобрать с помощью доводов. Лань Сичэнь чувствовал собственную боль почти как жар в груди. Хуайсан был несправедлив. Был. Он вырывал из прошлого только те поступки, которые подтверждали худший вывод. Не хотел видеть сомнений Лань Сичэня, его ужаса, невозможности за один миг принять, что человек, столько лет бывший рядом, действительно сделал всё это. Не хотел признавать, что доверие не всегда было равнозначно соучастию. Но за этой несправедливостью стояла правда, от которой Лань Сичэнь не мог защититься. Он слишком долго верил Мэн Яо. Слишком поздно увидел Да-гэ. И в храме, когда всё уже было невозможно отрицать, снова первым отозвался на страдание Мэн Яо. — Ты думаешь, мне не больно? — спросил он. Голос его сорвался. Хуайсан чуть прищурился. Лань Сичэнь почувствовал, как слова, которые он не хотел произносить, всё равно выходят наружу. — Ты думаешь, я прожил этот год спокойно? Что для меня ничего не значило то, что произошло в храме? Ты окрикнул меня. Я обернулся. Я ударил его. Перед глазами снова возникло лицо А-Яо. Удивление. Боль. Почти неверие. «Но разве я действовал?» Этот вопрос приходил во сне чаще любых обвинений. Иногда А-Яо стоял перед ним с раной в груди и смотрел молча. Иногда хватался за Шоюэ обеими руками, словно пытался вытащить меч из собственного тела. Иногда просто произносил один и тот же вопрос, снова и снова, пока Лань Сичэнь не просыпался с пересохшим горлом и ощущением крови на пальцах. — Ты заставил меня убить его, — сказал он. — Моего собственного побратима. Человека, которого я любил. Моими руками. Хуайсан не отвёл взгляда. — Нет. — Не смей отрицать. — Я не отрицаю, что окрикнул тебя. — Ты солгал. — Возможно. Это спокойное слово ударило ещё сильнее. — Возможно? — Мне показалось, что он хотел причинить тебе вред. Лань Сичэня затрясло. Та самая фраза. Та, за которую он держался целый год. Та, которую иногда перебирал в уме почти как чётки, позволяя себе невозможную надежду: вдруг Хуайсан не знал; вдруг действительно испугался; вдруг он сам не был намеренно превращён в орудие последней мести. Теперь Хуайсан произнёс её без всякого желания утешить. И Лань Сичэнь понял: тот прекрасно знает, что делает. Он снова оставляет ему эту щель. Можешь верить, если хочешь. Можешь прятаться в ней ещё год. Ещё десять лет. Это уже ничего не изменит. — Ты использовал меня, — сказал Лань Сичэнь. — Да. Ответ прозвучал прежде, чем он успел приготовиться к нему. Все оправдания, вся осторожность фразы «мне показалось» рассыпались в одно слово. Да. Лань Сичэнь закрыл глаза. — Ты не мог выбрать для меня наказания хуже. Когда Хуайсан ответил, в его голосе не было ни торжества, ни сожаления. — Это не было наказанием. Лань Сичэнь открыл глаза. — Что? — Это была твоя ответственность. Несколько мгновений он просто смотрел на Хуайсана, не веря, что расслышал правильно. — Моя ответственность? — Твоя. — Убить человека, которого я любил, потому что ты решил, что именно так должна закончиться твоя месть? — Не моя месть. Его приговор. — И кто же вынес ему этот приговор? — Я его и вынес. — Так нельзя. — Почему? Потому что у Гусу Лань для этого существует достаточно длинный список правил? — Потому что существует справедливость! Хуайсан резко распахнул веер. — Справедливость? Его голос впервые поднялся. Не до крика, но в нём зазвенело нечто такое, от чего чашка на столе показалась хрупкой и ненадёжной. — Какая именно справедливость? Та, при которой Мэн Яо ещё несколько месяцев сидит перед главами кланов и рассказывает, как его вынудили? Как он всю жизнь только защищался? Как Да-гэ был жесток с ним, как его толкали в грязь, как он оступался исключительно потому, что мир не оставлял ему другого выбора? — Его вина была доказана. — Его вина была бы доказана и раньше, если бы люди вроде тебя не считали его голос убедительнее крови моего брата! — Хуайсан! — Нет, послушай теперь ты. Треск был тихим. Одна из тонких планок веера сломалась у него между пальцами. Хуайсан посмотрел на неё, словно сам заметил это только сейчас. Затем очень аккуратно положил повреждённый веер на стол. Когда он снова поднял взгляд, ярость не исчезла. Просто стала холоднее. — Ты говоришь, что Мэн Яо должен был дожить до суда. Хорошо. Представим, что он дожил. Представим, что я не окрикнул тебя. Что Да-гэ не вырвался из гроба. Что Мэн Яо оказался перед великими кланами живым, раненым, красивым, несчастным и по-прежнему способным говорить. Лань Сичэнь молчал. — Он бы раскаялся, — сказал Хуайсан. — О, он сделал бы это безупречно. Он бы не отрицал всё подряд — это слишком грубо. Он признал бы ровно столько, сколько уже невозможно скрыть. Опустил бы глаза. Сказал бы, что боялся. Что хотел жить. Что любил тебя и боялся потерять твоё доверие. Что после первого преступления уже не видел пути назад. Что каждую ночь сожалел о Да-гэ. — Хватит. — Ты бы слушал. Лань Сичэнь не ответил. — Ты бы слушал, — повторил Хуайсан. — И тебе было бы больно. Не только из-за Да-гэ. Из-за него тоже. Из-за того, что человек, которого ты любил, оказался способен на такое. Из-за того, что он стоит перед тобой раненый, один, отвергнутый всем миром и всё ещё смотрит именно на тебя, будто только ты можешь решить, останется ли в нём хоть что-нибудь человеческое. Хуайсан медленно обошёл стол. Он уже стоял совсем близко. — А затем ты использовал бы всё своё имя. Всю свою безупречную репутацию. Всю ту чистоту, которой люди привыкли доверять, даже когда ты сам ничего не понимаешь. Ты сказал бы, что казнь слишком проста. Что смерть ничего не исправит. Что Мэн Яо должен жить и отвечать за содеянное каждый день. Лань Сичэнь почувствовал, как в груди растёт протест. — Ты не знаешь… — Ты бы забрал его в Облачные глубины. Хуайсан произнёс это почти ласково. От ласки стало мерзко. — Нашёл бы ему тихий дом в горах. Закрыл бы двери. Поставил охрану. Назвал бы это заточением. Он дышал бы чистым воздухом Гусу. Читал бы книги. Получал лекарства, когда ему больно. Возможно, тебе даже позволили бы говорить себе, что он несёт наказание. — Нет. — По вечерам ты бы приходил к нему. — Нет. — Приносил чай. — Замолчи. — Он виновато опускал бы глаза и говорил, что сожалеет. Лань Сичэнь сжал кулаки. — Замолчи! — И ты верил бы ему. Крик так и не вырвался. Лань Сичэнь стоял перед ним, тяжело дыша, и видел эту жизнь против собственной воли. Небольшой дом в Облачных глубинах. Белый камень ступеней. Запертые двери. Мэн Яо в простых одеждах, бледный, тихий, лишённый власти и оружия. Чашка чая между ними. Его собственная рука, поправляющая лекарство на столе. Слова о раскаянии, произнесённые тем голосом, которому он слишком долго верил. Нет. Он не мог знать, что сделал бы именно так. Он мог бы потребовать суда. Мог бы согласиться с казнью. Мог бы признать, что преступления Мэн Яо не оставляют места милосердию. Но в храме, когда Мэн Яо ещё был жив, когда правда уже стояла перед ним окровавленной и неоспоримой, мысль о немедленной смерти действительно была невыносимой. Он не хотел потерять и его. Эта мысль существовала. Хуайсан увидел её прежде, чем сам Лань Сичэнь согласился назвать её. — Хорошая жизнь, не правда ли? — тихо спросил Хуайсан. Губы его снова искривились. — Долгая. Спокойная. Среди гор, лекарств и твоего сострадания. Жизнь, которой у моего брата не было. Лань Сичэнь пошатнулся, словно его ударили. — Я не знаю, что сделал бы. — А я знал, что не позволю тебе это проверить. — Поэтому ты лишил меня выбора? — Поэтому я не позволил твоему выбору снова оказаться важнее Да-гэ. — Ты не имеешь права говорить так, будто я хотел спасти его от ответа! — Ты хотел спасти его от смерти. — Потому что он был моим братом! — Он убил другого твоего брата! Последние слова Хуайсан почти выкрикнул. И сразу замолчал. Тишина после них стала оглушительной. Лань Сичэнь смотрел на него, не в силах ни опустить взгляд, ни выдержать его. — Ты сделал меня палачом, — сказал он наконец. — Нет. — Сделал. — Я сделал так, что ты наконец исполнил то, от чего отворачивался. — Я не выносил ему приговор. — Ты вынес его ещё прежде, чем ударил. Лань Сичэнь покачал головой. — Нет. — Ты сказал ему, что, если он снова попытается причинить вред, ты сам отнимешь его жизнь. Помнишь? Он помнил. Каждое слово. Мэн Яо, стоящий перед ним с раной, с кровью, со своей невозможной способностью даже в этот момент заставлять сердце Лань Сичэня рваться между любовью и отвращением. Он действительно предупредил его. Сказал, что следующего движения не простит. А потом Хуайсан закричал. — Ты дал мне ложный повод. — Да. — Значит, это был не мой выбор. — Нет, Цзэу-цзюнь. Выбор был твоим задолго до моего крика. Ты только хотел, чтобы Мэн Яо сам милостиво избавил тебя от необходимости его сделать. Лань Сичэнь зажмурился. — Замолчи. — Если бы он дошёл до суда, его всё равно казнили бы. — Ты не можешь знать решения всех кланов. — Могу. После всего раскрытого? После Да-гэ? После Сюэ Яна? После Су Шэ? После тех трупов, той лжи и той власти, которую он удерживал годами? Его не оставили бы в живых, если бы ты не сумел прикрыть его своим именем. — Я не… — Допустим, не сумел бы, — перебил Хуайсан. — Допустим, на этот раз твоего голоса оказалось бы недостаточно. Допустим, главы кланов потребовали бы смерти бывшего верховного заклинателя и главы Ланьлин Цзинь. Кто, по-твоему, должен был бы исполнить приговор? Лань Сичэнь не ответил. В памяти возникло лицо Цзинь Лина у пруда: побелевшее после страшных слов Цзян Чэна, ещё слишком юное под золотой лентой главы клана. — Цзинь Лин? — тихо спросил Хуайсан. — Новый глава Ланьлин Цзинь должен был своими руками казнить человека, который его вырастил? Человека, которого он любил? Испачкать себя его кровью в первые месяцы после того, как на него и без того свалилась вся грязь старших? — Нет, — вырвалось у Лань Сичэня. — Нет, — согласился Хуайсан. — Я бы этого не позволил. В этих словах не было ни колебания, ни мягкости. Только решение, принятое давно и без его участия. — Тогда кто? Случайный палач? Кто-нибудь, для кого Мэн Яо был просто осуждённым преступником и приказом на бумаге? Нет. Он был твоим побратимом. Он использовал твоё доверие как щит. Он убил человека, с которым ты произносил ту же клятву. Если из троих один уничтожил другого, а третий столько лет помогал ему оставаться выше подозрений, то последний удар был твоей ответственностью. Лань Сичэнь почувствовал, как внутри него поднимается что-то почти похожее на ненависть. — Ты говоришь о клятве так, будто она давала тебе право распоряжаться моей рукой. — Я говорю о ней так, будто она должна была значить что-то ещё, кроме красивых слов между тремя молодыми людьми. — Ты не знаешь, что она значила для меня. — Знаю. Она значила достаточно, чтобы ты оплакал обоих. Недостаточно, чтобы ты вовремя выбрал, кого из них нужно было остановить. Лань Сичэнь хотел ударить его. Мысль возникла мгновенно, страшно ясно. Подойти. Схватить Хуайсана за плечи. Встряхнуть. Заставить замолчать этот ровный, безжалостный голос, который отнимал у него даже право быть раненым. Возможно, ударить по лицу — не как глава клана, не как Цзэу-цзюнь, а как человек, которого заставили пронзить любимого и теперь убеждали, что это было всего лишь возвращение долга. Он не сделал этого. Возможно, потому что знал: Хуайсан ждал бы именно такого доказательства. Не испугался бы. Даже не удивился. А возможно, потому что под всей злостью Лань Сичэнь слышал то, что не хотел слышать. Хуайсан не говорил, что ему не больно. Он говорил, что боль Лань Сичэня не отменяет тела Да-гэ, украденного из семейной усыпальницы. — Вот поэтому ты выбрал Цзян Чэна, — произнёс Лань Сичэнь. Голос его был почти беззвучным. Хуайсан не стал спрашивать, что он имеет в виду. — Да. — Потому что считаешь, что он сделал бы то, чего не сделал я. — Потому что он хотя бы понимает, что иногда любовь не даёт права спасать человека от последствий его поступков. — Ты говоришь о Вэй Усяне. — Я говорю о Цзян Чэне. — Не лги хотя бы сейчас. На лице Хуайсана появилась холодная улыбка. — Когда Вэй Усянь стал угрозой для мира, который Цзян Чэн был обязан защищать, Цзян Чэн встал напротив него. Лань Сичэнь резко вдохнул. — Ты слишком упрощаешь. — Возможно. — В той истории было не только это. Там были ложь, чужие преступления, уничтожение Пристани Лотоса, смерть сестры, годы боли… — Я знаю. — Тогда не используй его как удобный пример своей правоты. Хуайсан на мгновение замолчал. Лань Сичэнь увидел: удар попал. Не сильно. Не настолько, чтобы заставить Хуайсана отступить. Но достаточно, чтобы тот признал — хотя бы тишиной — что и он сейчас вытаскивает из чужой раны то, что нужно для собственного приговора. — Я не сказал, что Цзян Чэн был прав во всём, — проговорил Хуайсан наконец. — Я сказал, что он способен встать против человека, которого любит, если считает, что иначе погибнут другие. — А я, по-твоему, неспособен. — Ты? Хуайсан посмотрел на него так, что вопрос прозвучал хуже ответа. — Нет, Цзэу-цзюнь. Не способен. Лань Сичэнь побледнел. — Я был главой Гусу Лань ещё до того, как ты научился прятать ложь за веером. Я восстанавливал клан после войны. Принимал решения, от которых зависели люди. Не смей говорить мне, будто я не знаю долга. — Я и не говорю, что ты не знаешь долга. Хуайсан неожиданно стал спокойнее. Это спокойствие не принесло облегчения. — Ты очень хорошо знаешь долг. Долг перед кланом. Перед правилами. Перед именем, которое носишь. Перед порядком, который можно поддерживать, не задавая себе слишком грязных вопросов. Ты умеешь присутствовать на собраниях. Подписывать распоряжения. Принимать поклоны. Говорить людям правильные слова, когда они нуждаются в утешении. Он чуть наклонился вперёд. — Ты только не умеешь брать ответственность там, где для этого нужно самому разрушить человека, которого любишь. Лань Сичэнь почувствовал, как что-то в нём сжимается до боли. — Ты ошибаешься. — Очень хотел бы. Эти слова прозвучали иначе. Без усмешки. Без торжества. На одно короткое мгновение в голосе Хуайсана появилась такая усталость, такая глухая печаль, что Лань Сичэнь замер. Хуайсан опустил взгляд на сломанный веер. — До храма Гуаньинь, — сказал он тише, — я всё ещё считал, что это, возможно, твоё достоинство. Лань Сичэнь не шевельнулся. — Что? — Твоя мягкость. Твоя вера в людей. Твоё нежелание поверить в худшее, даже когда худшее уже протянуло руку прямо перед твоим лицом. Мне казалось… — Хуайсан коротко усмехнулся, и в этом звуке было больше горечи, чем злости. — Мне казалось, хоть кто-то в этом мире должен остаться таким. Не считать каждый добрый жест приманкой. Не думать, кого нужно столкнуть с кем, чтобы получить нужный результат. Не жить годами только ради того, чтобы однажды закрыть крышку гроба над человеком, которого ненавидишь. Он провёл большим пальцем по треснувшей планке. — Это было глупо. — Хуайсан… — Не надо. Слова были негромкими. Лань Сичэнь всё равно остановился. — Когда ты попросил лекарство для Мэн Яо, я понял, что ошибался, — сказал Хуайсан. — Ты не был человеком, который видит свет даже там, где его уже нет. Ты был человеком, который готов ослепнуть, лишь бы не увидеть тьму в том, кого любит. Лань Сичэнь опустил глаза. Эти слова были несправедливы. Он знал это. Никто не мог отнять у него годы, в которые он заботился о клане, защищал людей, пытался сохранить мир, был рядом с Ванцзи и с теми, кто нуждался в нём. Никто не мог свести всю его жизнь к одной просьбе о лекарстве и одному удару меча. Но в той единственной минуте в храме Хуайсан видел его точно. Не целиком. Но точно. Лань Сичэнь действительно думал прежде всего о Мэн Яо. О том, что тот ранен. О том, что ему больно. О том, что нельзя позволить человеку мучиться, даже если он виновен. Он не посмотрел на Хуайсана. Не подумал о том, чьи руки держат пузырёк. Не увидел, что просит младшего брата помочь облегчить страдания убийце человека, чью голову тот сам пришивал к телу. Лань Сичэню стало дурно. — Я не знал, — сказал он. Хуайсан поднял на него глаза. — Нет. Не знал. В ответе не было прощения. — Если бы я знал, что ты… Лань Сичэнь не смог произнести вслух: пришивал его голову. — Если бы ты знал, тебе стало бы неприятнее просить лекарство? Лань Сичэнь вздрогнул. Жестокость была такой точной, что на мгновение вытеснила всякое сострадание. — Ты хочешь, чтобы я страдал. — Сейчас? Да. Прямой ответ снова обезоружил его. — Разве тебе этого мало? — спросил Лань Сичэнь. — Мэн Яо мёртв. Ты отомстил. Все узнали правду. Ты получил всё, чего хотел. Хуайсан медленно повернул к нему лицо. — Всё? Он тихо повторил это слово, и Лань Сичэнь понял, что ошибся ещё прежде, чем Хуайсан продолжил. — Я получил брата обратно? Получил годы, в которые не должен был учиться улыбаться людям, пытаясь понять, кто из них помог его убийце? Получил возможность не открывать пустой гроб? Не держать его голову в руках? Не сшивать то, что Мэн Яо разрубил? Не строить свою жизнь вокруг дня, когда он наконец перестанет дышать? Лань Сичэнь закрыл глаза. — Нет. — Тогда не говори мне, что я получил всё, чего хотел. Хуайсан отвернулся. Впервые за весь разговор он выглядел так, словно больше не хотел смотреть на Лань Сичэня не потому, что презирает его, а потому, что устал держать перед ним эту рану открытой. Он вернулся к столу и медленно сел. Потянулся к чашке с чаем. Поднёс её к губам, едва коснулся, поморщился: чай давно остыл. Поставил чашку обратно. Это простое движение окончательно лишило Лань Сичэня сил. Так сидят после разговора о дороге, о погоде, об учениках, направляемых в Облачные глубины. Так Хуайсан сидел теперь после того, как рассказал, как пришивал голову брата к телу, и объяснил Лань Сичэню, почему не считает его боль основанием для извинений. Лань Сичэнь знал, что должен уйти. Ноги не двигались. Он стоял у стола и смотрел куда-то мимо Хуайсана, в открытое окно. За ним темнел вечерний двор Башни Золотого Карпа. Вдали проходили слуги, готовившие последние вещи к отъезду делегаций. Мир продолжал существовать так спокойно, будто в этой комнате только что не разрушили последние остатки того, что когда-то связывало двух людей. Мэн Яо убил Нэ Минцзюэ. Эта правда не имела другой стороны. Он сделал это не в открытом бою, не в мгновении ярости, не защищаясь от поднятой сабли. Он убивал его долго. Расчётливо. Пользуясь доверием. Потом надругался над телом. Хуайсан в ответ тоже не ударил открыто. Он искал. Ждал. Лгал. Сдвигал людей и обстоятельства, пока Мэн Яо не оказался в храме перед собственной смертью. Он не был чистой рукой справедливости. Он стал человеком, способным совершить выверенное, долгое уничтожение другого человека. Не таким же, как Мэн Яо. Но и не противоположностью ему. Лань Сичэнь всё ещё видел это. Всё ещё не мог принять слова Хуайсана как единственно возможную истину. Нельзя было называть манипуляцию ответственностью и тем самым оправдывать всё, что было сделано. Нельзя было лишать человека выбора, а потом обвинять его в том, что выбор оказался тяжёлым. Нельзя было заставить его убить любимого и отказать ему в праве быть разрушенным этим. Но теперь Лань Сичэнь видел и другое. Хуайсан действовал не из пустой жажды власти. Не из холодной игры ради превосходства. Не потому, что ему просто нравилось двигать людьми. Он жил рядом с пустым гробом. Потом с разрубленным телом. Потом с иглой в руке. Возможно, после всего этого внутри него не осталось места для той справедливости, о которой говорил Лань Сичэнь. Возможно, осталось только место для конца. — Значит, поэтому Цзян Чэн, — сказал Лань Сичэнь. Хуайсан не посмотрел на него. — Я уже ответил на этот вопрос. — Нет. Не полностью. Молчание. — Ты выбрал его не только потому, что он не стремится к власти. Не только потому, что не считает себя праведником. Ты выбрал его, потому что думаешь, что он способен сделать то, чего не смог я. Хуайсан взял кисть. Проверил кончик, словно разговор уже действительно перестал требовать его полного внимания. — Да. Одно слово. Лань Сичэнь почувствовал горечь во рту. — А если ты ошибаешься в нём так же, как, по твоим словам, ошибался во мне? Хуайсан наконец поднял глаза. — Тогда он убьёт меня первым. В этом не было шутки. Лань Сичэнь вспомнил пруд. Спокойный голос Цзян Чэна. Собственными руками. Утоплю его в пруду его матери. Самый красивый яд. Тогда это казалось чудовищным договором людей, потерявших всякую способность говорить о любви иначе, чем через угрозу уничтожения. Теперь Лань Сичэнь понял: Хуайсан не искал рядом с собой человека, который будет утешать его и говорить, что он всё сделал правильно. Он искал того, кто не позволит ему сделать это снова. Мысль причиняла боль неожиданным образом. Возможно, потому что таким человеком когда-то мог быть Лань Сичэнь. Или потому, что он сам всё ещё хотел им стать, хотя Хуайсан уже отдал это доверие другому. — Цзэу-цзюнь, — сказал Хуайсан, снова опуская кисть в тушь, — уже поздно. Лань Сичэнь не ответил. Хуайсан провёл первые знаки на свитке. — Если память мне не изменяет, правила Гусу Лань предписывают вам давно находиться в своих покоях и готовиться ко сну. В другой жизни это могло бы прозвучать почти весело. Хуайсан, припоминающий строгие правила Облачных глубин, которым сам никогда не хотел следовать. Теперь каждое слово было дверью, закрываемой перед ним. — Мне казалось, тебя никогда особенно не заботили наши правила, — сказал Лань Сичэнь. Кисть Хуайсана остановилась на мгновение. — Напротив, — ответил он. — Мне всегда было интересно, какие правила люди соблюдают только тогда, когда им удобно. Лань Сичэнь не пошевелился. Ему хотелось сказать: мы ещё не закончили. Хотелось потребовать ответа на вопросы, с которыми он пришёл. Знал ли кто-нибудь ещё? Когда Хуайсан окончательно понял, что виновен Мэн Яо? Что именно произошло с останками Да-гэ? Почему он выбрал такой путь? Почему не оставил Лань Сичэню хотя бы возможность однажды помочь? Но все эти вопросы вдруг потеряли прежний смысл. Не потому, что Хуайсан не ответил бы. Возможно, не ответил бы. Возможно, снова вложил бы в каждое слово столько презрения, что Лань Сичэнь едва выдержал бы. А потому, что главный ответ уже прозвучал. Хуайсан не пришёл к нему, потому что не верил ему. В храме Гуаньинь Сичэнь доказал, что Хуайсан не ошибся. Лань Сичэнь медленно поклонился. Хуайсан не встал. Только на короткое мгновение поднял глаза от свитка и ответил лёгким кивком главы клана другому главе клана. Никакого «эр-гэ». Никакого «Сичэнь». Только расстояние, восстановленное с такой аккуратностью, словно прежнего обращения не звучало вовсе. Лань Сичэнь вышел. Ученики Цинхэ Нэ у двери поклонились ему. Он ответил автоматически и пошёл по коридору. Башня Золотого Карпа уже погружалась в ночную тишину. Лампы под навесами горели мягким золотистым светом. Где-то далеко ещё раздавались голоса учеников, переносящих последние вещи; затем стихли и они. Он шёл к своим покоям медленно. Теперь он заметил то, о чём прежде не подумал. Хуайсан находился в другом крыле. А для него самого ничего не изменили. Его поселили в тех же комнатах, где он останавливался и прежде. В покоях, которые Ланьлин Цзинь много лет сохранял для него как для желанного гостя. Неподалёку от комнат А-Яо. Достаточно близко, чтобы после позднего разговора не приходилось пересекать половину Башни Золотого Карпа. Достаточно близко, чтобы слуга мог бесшумно принести ещё один чайник чая, если они забывали о времени. Лань Сичэнь остановился у двери. Служитель, сопровождавший его взглядом с другого конца галереи, почтительно поклонился. Лань Сичэнь вошёл внутрь один. Комната была такой же, какой он её помнил. Тот же низкий столик. Та же ширма. То же окно, за которым ночной сад терялся в темноте. Даже подставка для гуциня находилась на привычном месте, будто хозяева дома ожидали, что Цзэу-цзюнь, как когда-то, захочет сыграть вечером для покоя собственного сердца или для человека, которого мучают кошмары. А-Яо иногда не спал. Не часто говорил об этом прямо. Только приходил позднее обычного, выглядел усталым, улыбался чуть бледнее, а на осторожный вопрос отвечал, что прошлое порой оказывается шумнее, чем ему хотелось бы. Тогда Лань Сичэнь играл для него. Иногда мелодии очищения. Иногда просто что-нибудь тихое, не требующее разговора. А-Яо сидел рядом, опустив голову, и постепенно дыхание его становилось ровнее. Лань Сичэнь смотрел на подставку для гуциня и впервые подумал: какие сны он тогда успокаивал? Отца, погибшего после того постыдного инциндента? Сына, которого он обрёк умереть? Жену, которой не оставил возможности жить с правдой? Сюэ Яна, Су Шэ, всех людей, чьи руки он использовал, пока они были нужны? Или голову Да-гэ, спрятанную в стенах этого дома, достаточно близко от комнат, где Лань Сичэнь пил чай с человеком, называвшим себя его братом? Ему стало трудно дышать. — Лучше бы я никогда тебя не встретил, — сказал он вслух. Комната не ответила. Слова повисли в тишине, и Лань Сичэнь почувствовал после них не облегчение, а новую боль. Потому что он всё ещё помнил не только преступника. Помнил юношу, которого встретил в бедности и унижении. Помнил ум, осторожность, благодарность, светлую улыбку, казавшуюся такой редкой и потому особенно драгоценной. Помнил человека, с которым говорил ночами, которому доверял мысли, которые не доверял другим, перед которым позволял себе не быть безупречным главой Гусу Лань. Мэн Яо был всем этим. И он же сделал всё, что сказал Хуайсан. Лань Сичэнь не знал, как разместить две эти истины в одном сердце, не разорвав его окончательно. Он снял верхние одежды медленно, почти механически. Умылся холодной водой. Разложил вещи так, как приучили ещё в детстве. Каждое движение было знакомым, правильным, пустым. Правила. Он знает долг перед кланом. Долг перед правилами. Долг, который можно исполнять чистыми руками. Лань Сичэнь сел у окна. За год затворничества он много думал о собственном горе. О смерти Мэн Яо. О том, как оказался слеп. О том, что теперь должен сделать, чтобы однажды снова иметь право стоять перед учениками Гусу Лань и говорить им о честности. Но почти не думал о том, что его затворничество означало для других. Да-гэ стал главой Цинхэ Нэ слишком рано, после смерти отца, и нёс клан вместе с саблей, которая медленно разрывала его изнутри. Цзян Чэн подростком получил разрушенный Юньмэн, могилы семьи, сироту на руках и мир, который не собирался ждать, пока он оплачет всё потерянное. Теперь ему навязали ещё и власть верховного заклинателя, а он, скрипя зубами, остался под ней стоять. Цзинь Лин был почти ребёнком, когда на него рухнула печать Ланьлин Цзинь вместе с преступлениями Мэн Яо, смертью родителей и необходимостью любить человека, которого мир теперь вспоминал только как злодея. Сам Лань Сичэнь тоже когда-то слишком молодым принял Гусу Лань после войны и смерти отца. Тогда он справился. А потом, когда разрушение пришло не снаружи, не огнём Вэнь, не потерей дома, а изнутри его собственной любви и доверия, он закрыл двери. Долг перед кланом действительно был ему знаком. Хуайсан оказался прав хотя бы в одном: ответственность, которая требовала смотреть прямо в лицо любимому человеку и признать, что его больше нельзя спасать, Лань Сичэнь не сумел взять вовремя. Эта мысль вызвала почти физическое сопротивление. Нет. Не всё было так просто. Он не обязан принимать всю ярость Хуайсана как справедливый приговор. Не обязан соглашаться, что просьба о лекарстве делала его человеком, которому всегда была важнее боль Мэн Яо. Не обязан считать, будто Хуайсан имел право распоряжаться его рукой и его жизнью лишь потому, что потерял больше. Хуайсан ранил его намеренно. Лгал ему годами. Использовал его в храме. Отказал ему даже в признании того, что это было жестоко. Лань Сичэнь всё ещё хотел вернуться в ту комнату и сказать ему это. Сказать, что страдание не делает всякий поступок правым. Что месть не становится справедливостью только потому, что преступник был чудовищем. Что Да-гэ, возможно, не захотел бы видеть младшего брата таким. Последняя мысль заставила его замереть. Нет. Этого он не скажет. Он не станет использовать Нэ Минцзюэ против Хуайсана после того, как сегодня уже услышал, кто именно пришивал его голову к телу. Лань Сичэнь закрыл лицо ладонями. Перед внутренним взглядом возник Хуайсан у пруда, стоящий рядом с Цзян Чэном и Цзинь Лином. Его спокойное обещание найти для Саньду Шэншоу самый красивый яд. Его короткое, взрослое «я знаю», когда Цзян Чэн напомнил, что не шутил. Возможно, Хуайсан действительно был опасен. Возможно, уже оказался слишком близко к той черте, за которой боль перестаёт объяснять жестокость и начинает ею питаться. Лань Сичэню хотелось остановить его. Эта мысль пришла неожиданно и тут же причинила новую боль. Не оправдать. Не вернуть прежнюю близость. Не убедить себя, что всё можно исправить одним разговором. Он уже понимал: Хуайсан не нуждается в его покровительстве, не ждёт его совета и не желает быть тем младшим, которого Цзэу-цзюнь мягко направит обратно к добродетели. Но Лань Сичэнь всё равно не хотел однажды услышать, что Нэ Хуайсан перешёл последнюю черту и Цзян Чэн исполнил данное у пруда обещание. От одной этой мысли стало холодно. И почти сразу он понял другую, гораздо более унизительную вещь. У Хуайсана уже были люди, которым он доверил это право. Цзян Чэн. Цзинь Лин. Может быть, именно в этой страшной, грубой, непохожей на всё, что Лань Сичэнь привык называть заботой, близости Хуайсан получал то, чего больше не хотел получать от него. Прямоту. Предел. Готовность смотреть на него целиком, не делая вид, будто его тьма исчезнет, если говорить достаточно мягко. Лань Сичэнь опустил руки. За окном ночь стала совсем густой. Он должен был лечь. Утром Ванцзи и Вэй Усянь уедут. Возможно, сам он тоже должен вернуться в Облачные глубины. Впервые за год действительно вернуться — не телом в закрытые покои, а главой клана, который больше не имеет права отдавать свои решения старшим только потому, что внутри него ещё слишком больно. Но сейчас сил на это решение не было. Он лёг, не разбирая постель полностью, и долго смотрел в темноту. Перед глазами снова и снова вставала сломанная планка веера. «Мне действительно нравятся веера». Потом голос Хуайсана: «Я пришил его голову к телу. Своими руками». Лань Сичэнь закрыл глаза. Сон пришёл незаметно. Сначала в нём была Цинхэ. Не Нечистая юдоль, какой он видел её в последние годы: строгая, тяжёлая, наполненная памятью о мёртвых и суровой волей людей, привыкших жить среди северных ветров. Другая Цинхэ. Далёкая, молодая, ещё не знающая, что её ждёт. Двор был выложен тёмным камнем, прогретым мягким дневным солнцем. За стенами поднимались горы — не такие утончённо-прекрасные, как пейзажи Гусу, не окутанные белым туманом и звоном ручьёв, а суровые, спокойные, густо покрытые тёмной зеленью. Ветер пах хвоей и железом оружейного двора. Лань Сичэнь сидел под навесом с гуцинем перед собой. Его пальцы касались струн легко, без усилия. Мелодия текла ровно, не предназначенная лечить, подавлять ярость или очищать чьё-то раненое сознание. Просто музыка в день, когда никого не нужно спасать. Перед ним, прямо на каменных плитах, сидел Нэ Минцзюэ. Совсем молодой. Ещё не такой тяжёлый взглядом, ещё не загнанный в угол саблей, долгом и ненавистью. Бася лежала у него на коленях; Да-гэ медленно проводил тканью по лезвию, время от времени недовольно хмурясь, когда музыка Лань Сичэня становилась чуть насмешливее. За его спиной устроился Хуайсан. Совсем ребёнок — тонкий, красивый, в светлых одеждах, с волосами, которые то и дело падали на лицо. Он сидел, поджав ноги, и сосредоточенно пытался вплести в волосы старшего брата тонкий шнурок. — Хуайсан, — ворчал Нэ Минцзюэ, не оборачиваясь, — если ты снова завяжешь мне волосы узлом, завтра будешь тренироваться до заката. — Да-гэ, я стараюсь! — В прошлый раз ты тоже старался. — В прошлый раз шнурок был плохой. Лань Сичэнь тихо рассмеялся, не прекращая играть. Хуайсан тут же посмотрел на него и смутился. Щёки его порозовели, пальцы запутались в волосах брата. — Эр-гэ, не смейтесь. Я почти закончил. — Я не смеюсь над тобой, — сказал Лань Сичэнь. — Смеётесь. — Только немного. Нэ Минцзюэ фыркнул. — Не балуй его, Сичэнь. Он и так считает, что красивого лица достаточно для всех жизненных достижений. — А разве недостаточно? — возмутился Хуайсан. Лань Сичэнь снова рассмеялся. И в этом смехе не было боли. Не было Мэн Яо. Не было войны. Не было пустого гроба, тайной комнаты, красной крови на белом мече, гробницы под храмом. Были только Да-гэ, его младший брат и музыка. Всё было спокойно. Так спокойно, что Лань Сичэнь почувствовал, как напряжение, с которым жил слишком долго, наконец начинает отпускать. Он опустил голову к струнам. Мелодия продолжалась. Одна нота прозвучала чуть ниже, чем должна была. Лань Сичэнь нахмурился и коснулся струны снова. Та же ошибка. Нет. Не струна. Кто-то напевал рядом. Тихо. Почти ласково. Знакомую мелодию очищения — но неправильно. Несколько нот были сдвинуты едва заметно, так, что неискушённый слушатель мог бы не уловить разницы. Лань Сичэнь уловил. Пальцы его замерли над гуцинем. Он поднял голову. Нэ Минцзюэ всё ещё сидел перед ним на каменных плитах. Только Бася больше не лежала у него на коленях. Тело его было неподвижно. Головы на плечах не было. Она лежала рядом, на сложенной светлой ткани, лицом к Лань Сичэню. Глаза Да-гэ были закрыты. На губах застыло выражение сурового покоя, будто смерть не сумела окончательно стереть привычную строгость его лица. Лань Сичэнь попытался вскрикнуть. Звука не было. За телом Нэ Минцзюэ по-прежнему сидел Хуайсан. Он уже не был ребёнком. Или был — Лань Сичэнь не мог понять. Лицо оставалось слишком юным, слишком красивым, почти таким же, каким оно было мгновение назад, когда Хуайсан краснел над волосами брата. Но рукава его теперь были закатаны. Пальцы покрывала кровь. На кончиках нескольких пальцев выступали маленькие тёмные точки — проколы от иглы. Хуайсан напевал мелодию очищения с неправильными нотами. Спокойно. Почти довольно. В одной руке он держал длинную иглу. В другой — нить, уже потемневшую от крови. Он поднял голову Нэ Минцзюэ с ткани обеими руками, осторожно, как драгоценную вещь, которую боится уронить. Приложил её к шее. Поправил. Наклонился ближе, оценивая, ровно ли легло. Потом воткнул иглу. Лань Сичэнь увидел, как она проходит через мёртвую кожу. Нить медленно скользнула следом. Хуайсан затянул стежок. Один. Снова тихо напел неверную ноту. Второй. Кровь с его пальцев капнула на ворот одежды Да-гэ. Третий. Лань Сичэнь хотел подняться. Хотел броситься к ним, выбить иглу из руки Хуайсана, схватить голову Да-гэ, вернуть всё назад — в тот миг, когда волосы ещё можно было просто заплетать, когда единственное, от чего Хуайсану было больно, — угроза лишней тренировки. Его тело не слушалось. Он сидел перед гуцинем. Струны под его пальцами были натянуты, как нити на шее Нэ Минцзюэ. Хуайсан продолжал шить. Неторопливо. Аккуратно. Ни разу не укололся снова, будто давно научился. Когда последний стежок лёг на место, он вытер кровь с пальцев краем собственного рукава и чуть отстранился, рассматривая свою работу. Мелодия оборвалась. Хуайсан поднял голову. Его лицо было спокойным. Не безумным. Не искажённым рыданиями или яростью. Просто усталым, внимательным и всё ещё до невозможности юным. — Эр-гэ, — сказал он тихо. — Так достаточно аккуратно? Лань Сичэнь проснулся с криком. Он сел на постели так резко, что дыхание оборвалось болью в груди. Комната была тёмной. За окном ещё не рассвело. На висках выступил холодный пот, руки дрожали так сильно, что он не сразу сумел поднять их к лицу. Гуцинь стоял на своём месте. Никого рядом не было. Ни Да-гэ. Ни Хуайсана. Ни головы на светлой ткани. Лань Сичэнь прижал ладонь ко рту. В течение всего прошедшего года ему снился Мэн Яо — пронзённый Шоюэ, бледный, с тем последним вопросом в глазах и на губах. Этой ночью Мэн Яо не пришёл. Нэ Хуайсан подарил ему кошмар страшнее.