Snooze

Юнги стоял у подоконника, облокотившись на деревянную раму, и смотрел, как сумерки переваривают Сеул. Город внизу мерцал тысячами огней, гудел, перекатывал пробки автомобилей по артериям проспектов, дышал выхлопами и чьими-то надеждами, утопал в весне. В это время года, с желанием задушить город своей нежностью, расцветала вишня. Лепестки её кружились в воздухе, цеплялись за карнизы, оседали на капотах машин, залетали в открытые окна — вот как сейчас, белыми и розовыми хлопьями падали на подоконник, на пол, на рукав его рубашки. Юнги подставил ладонь. Один лепесток опустился точно в центр, легкий, невесомый, совершенный. Цветущая вишня всегда напоминала ему о первом признании в любви. Не о своём — чужом. О том, как его Тэхён, с красными от слёз глазами и обласканный весенним ветром, когда-то давно, кажется в другой жизни, мял в пальцах такой же лепесток и бормотал признание сипло и сбивчиво, краснея до корней волос. Юнги даже помнил его выражение лица. И ощущение — липкое, неловкое, тёплое. И то, как он тогда не знал, что с этим теплом делать. Он обернулся через плечо. Комнату освещал только торшер, стоящий в углу — мягкий жёлтый свет растекался по комнате и выхватывал из темноты край дивана, сбившийся плед, разбросанные по полу листы с нотами и текстами. И Тэхёна. Тот дремал, уткнувшись носом в подушку. Одна рука свесилась на пол, пальцы касались ворса ковра. Серый плед сполз с плеч, открывая шею с выступающим позвонком — Тэхён всегда спал как-то по-щенячьи, сворачиваясь в клубок, будто пытаясь занять меньше места. Юнги замер, боясь спугнуть это очарование. Тэхён улыбался во сне – едва заметно, только уголками губ, но Юнги видел это. Научился замечать все эти мелочи за годы, с тех пор, как этот парень ворвался в его студию, в его график и в его голову. Улыбка на спящем лице была спокойной, без напряжения, без дежурной яркости, которой Тэхён встречал каждый новый день. Юнги выдохнул. Сам не заметил, что не дышал. В такие минуты — когда город за окном оживал неоном, когда лепестки падали на подоконник, когда Тэхён улыбался во сне — Юнги чувствовал то самое. То, о чём не привык говорить вслух. Тепло, которое укутывало лучше любого пледа. Он отвернулся к окну. Провел пальцем по стеклу, стирая пыльцу, прилипшую снаружи. Незваное, но уже такое привычное воспоминание само лезло в голову. Юнги позволял себе возвращаться к нему в такие вечера. Перематывал плёнку назад, к самому началу, когда Тэхён ещё не умел сворачиваться клубком на его диване, а топтался в коридоре, дергая край дурацкой длинной футболки. Конец марта тогда тоже цвёл вишней. Шесть лет назад. Или уже семь? Если честно, Юнги сбился со счёта. Он помнил, как стеклянная матовая дверь его студии дёргалась, не открываясь, как за ней маячил силуэт — длинный, неуклюжий, и какой-то взвинченный. Парень толкал дверь не в ту сторону. Секунд через десять сообразил, потянул на себя, влетел внутрь, споткнулся о порожек и едва не впечатался лбом в микшерный пульт, чудом не разлив при этом кофе в бумажном стаканчике, который держал в руке. Было забавно, Юнги тогда едва сдержал улыбку. Лепесток слетел с ладони от лёгкого дыхания ветра через окно, закружился в воздухе, опустился на пол. Юнги смотрел на спящего Тэхёна и видел его тогдашнего — семнадцатилетнего, с испариной на лбу и трясущимися пальцами, которые всё время находили край футболки и теребили, теребили, теребили. Таким же отчаянным. Таким же живым. Тогда он подумал: школьник. Совсем ещё школьник. И улыбка у него школьная — слишком широкая, слишком яркая, слишком настоящая для индустрии, где все улыбаются по счёту "три-четыре". Юнги узнал эту улыбку с первого взгляда. Она была похожа на его собственную — ту, что осталась в двадцать, когда он сам только начинал и ещё верил, что дорога усыпана цветами, а не тем, чем оказалась на самом деле. За окном ветер качнул ветки деревьев, и новый рой лепестков обрушился на подоконник. Один залетел прямо в комнату, покружил над диваном и опустился Тэхёну на волосы — белое на тёмном. Весна опять лезла к нему с поцелуями. Тэхён во сне дёрнул носом, будто чихнуть собирался, но не чихнул. Улыбнулся шире. Юнги смотрел на него и не мог отвести взгляд. Вот оно, подумал он. То самое, ради чего стоило уходить со сцены. Ради чего стоило закрывать дверь концертной жизни с громким щелчком и учиться заново — сидеть в студии, вслушиваться в чужие голоса, искать в них правду и настоящие эмоции. Ради таких моментов. Когда город цветёт, когда лепестки падают, когда кто-то улыбается во сне, потому что знает: утром ничего плохого не случится. Юнги снова отвернулся к окну. Провёл ладонью по лицу, стирая наваждение. Ему нужно было работать. Сведение треков висело на паузе уже третий день, сроки поджимали, ассистенты названивали, менеджер слал гневные сообщения. Но Юнги не мог сдвинуться с места. Стоял у подоконника и смотрел, как город утопает в сумерках и вишнёвом цвете. Лепестки всё летели, кружили снегопадом над прогретыми весенним теплом улицами. Их было много в тот год, когда они встретились. Тэхён потом признавался, что запомнил ту весну по запаху — сладкому, тяжелому, почти приторному. Он говорил: «Я шёл к тебе в студию и думал, что если провалюсь в этот раз, то вишня всю оставшуюся жизнь будет пахнуть поражением и несбывшейся мечтой». Но он не провалился. Не совсем. Юнги тогда сидел в кресле, забросив ногу на ногу, и смотрел, как парень мнётся в дверях. Семнадцать лет. Почти два метра нелепости и неуверенности. Тэхён мял край футболки, улыбался своей абсурдно-широкой улыбкой и что-то тараторил про сломанный лифт, про восьмой этаж, про то, что он принёс американо, но если такой Юнги не нравится, он сбегает за другим. Юнги молча оценил его внимательным взглядом, будто сразу измерил, взвесил, проверил ай-кью и уровень дерьма в характере. Этот парень уж больно сильно напомнил Юнги его самого — юношеский огонёк озорства сверкал с самого дна зрачков и улыбка светилась наивностью. Но больше всего о себе в чужом взгляде напомнила застывшая решимость добиться мечты. За плечами Тэхёна было уже две неудачных попытки дебютировать. Из последнего — вылетел из финального состава новой группы за неделю до объявления. Эта история Юнги тоже была знакома. Тэхён был слишком яркий, слишком неформатный, слишком неудобный для продюсеров, которые лепили группы под копирку. Голос, который режет слух, если слушатель привык к синтетике, никакой обработки, никаких попыток звучать правильно. Чего только стоили его грубые и беспредельно честные тексты песен. Но не это зацепило Юнги. В голосе парня жила та боль, которую Юнги вытравил из себя три года назад. Или думал, что вытравил. Она никуда не делась — просто притаилась глубоко внутри, ждала, когда кто-то споёт так же, чтобы воскреснуть. Перед этим прослушиванием ему пришлось всю ночь провести за изучением демо Тэхёна. Юнги сидел в наушниках, перематывал, вслушивался в интонации, ловил микротрещины в голосе, которые выдавали правду истинных чувств. В балладах Тэхён был уязвимым до дрожи. В быстрых треках — злым. Не понарошку злым, а таким, будто действительно ненавидел весь мир и готов разрыдаться от этой ненависти. К утру Юнги принял решение — он возьмёт парня на себя. Не перепоручит ассистентам, не отдаст на растерзание штатным педагогам по вокалу. Сядет напротив и скажет всё, что думает. На самом прослушивании он попросил Тэхёна исполнить что-то из другого репертуара. И когда Тэхён запел — его же, Юнги, старую песню, подвальную, давно забытую, — у Юнги от чего-то свело пальцы на левой руке. Он сидел и не дышал, потому что в этом голосе пробивалось то, что он сам убивал в себе годами работы. Надежда. Страх. Одержимость мечтой. И огонь. — Где ты вообще откопал эту песню? — спросил тогда Юнги. — В интернете, — дёрнул плечом Тэхён. — Старая запись, да. Я, вроде как, все ваши записи знаю наизусть, — чуть смутившись, он потупил взгляд. — Зачем? — Вообще-то, я ваш фанат. Вот реально не ожидал, что смогу попасть к вам на прослушивание. Хотя надеялся на это, не зря же пришёл стажироваться именно в вашу компанию, — смущённо, но честно признался мальчишка, дёргающий себя за футболку, и улыбнулся. Широко, ярко, по-детски. Юнги тогда понял, что пропал. Не из-за голоса. Не из-за таланта. А потому, что увидел в этом мальчике себя. Себя — до того, как научился улыбаться "правильно". До того, как заменил эмоции графиками и частотами. До того, как перестал ждать, что кто-то поймает, когда падаешь. На диване Тэхён пошевелился, перевернулся на другой бок. Плед совсем сполз на пол. Вишнёвый лепесток слетел с волос, закружился в воздухе и опустился на подушку. Юнги подошёл, поправил плед, накрыл плечи. Тэхён во сне что-то пробормотал, причмокнул губами и снова затих. Улыбнувшись от умиления, Юнги задержал ладонь на его плече. На секунду. На две. Позволил себе это — просто стоять и чувствовать тепло сквозь ткань пледа. В приоткрытое окно беззвучной метелью влетели новые вишнёвые лепестки. Юнги убрал ладонь с плеча, но чужое тепло продолжало греть кончики пальцев. На самом деле, оно уже давно жило под кожей, пульсировало в такт секундной стрелке, которая ползла по циферблату настенных часов. Он вернулся к окну. Прислонился лбом к холодному стеклу и зажмурился. Воспоминание не хотело отпускать. Оно тянуло за собой нить, разматывало клубок дальше — туда, где Тэхён уже не топтался в дверях, а сидел в студии часами, не замечая времени. Юнги учил его всему. Тэхён влетал в студию каждое утро, плюхался в кресло рядом, специально для него приготовленное, и смотрел так, будто Юнги сейчас откроет ему тайну мироздания. Смотрел и улыбался. Всё время улыбался, слепил солнечной яркостью своей улыбки. Юнги жмурился, чтобы не ослепнуть. — Хён, ты знаешь, что твой рэп самый лучший в мире, — говорил Тэхён, когда Юнги давал ему послушать свои старые записи, которые так и не вышли в свет. — Глядя на тебя, я мечтаю быть таким же. — Не надо, — отрезал Юнги. — Не стоит мучить себя так, как я. Ты сможешь лучше, а я помогу и просто буду рядом. Тэхён мотал головой, не соглашался, но спорить не смел. После просто кивал и снова улыбался — так же широко, так же ярко, так же по-детски. Юнги учил его писать тексты. Вытаскивал из каждой строчки нужную правду, заставлял переписывать по десять раз, пока слова не начинали звучать так, будто Тэхён их не сочинил, а прожил в моменте. Тэхён злился, огрызался, хлопал дверью, но возвращался через час — с новым вариантом, с опухшими глазами и с той же улыбкой. — Получилось? — спрашивал он, глядя на наставника с блеском надежды в глазах. — Почти, — отвечал Юнги. — Вот этот куплет можно немного исправить. И Тэхён садился переписывать снова. Он был голодным. До музыки, до одобрения, до того самого звука, который Юнги вытягивал из него клещами на уроках вокала. Тэхён впитывал всё, как губка. Схватывал на лету, запоминал с первого раза, но при этом умудрялся оставаться собой — не копировал, не подражал, искал своё. Юнги смотрел на него и видел не просто ученика. Он видел отражение. Свои двадцать лет, свою веру, свой страх не справиться. И каждый раз, когда Тэхён ошибался, срывался, падал — Юнги чувствовал это острее, чем если бы падал сам. Потому что знал цену этим падениям. Только через несколько месяцев Юнги начал замечать, что Тэхён лез из кожи, спал урывками. Приходил в студию с тёмными кругами под глазами, пил кофе литрами, теребил край дебильной футболки и тараторил без остановки, будто боялся, что если замолчит — уснёт. Юнги молча наблюдал за ним и злился. А однажды ночью нашёл его в своём кабинете. Студия горела одиноким светом монитора. Тэхён сидел в углу, обхватив колени руками, и плакал. Беззвучно, по-взрослому сдержанно, только плечи вздрагивали. Юнги остановился в дверях. Где-то секунду раздумывал уйти, не мешать, сделать вид, что не видел. Но потом шагнул внутрь. — Тэхён. Тот дёрнулся от неожиданности, быстро утёр лицо ладонью, попытался улыбнуться. Получилось так криво и сломлено. Улыбка не доставала глаз и казалась плоской, бледной, совершенно ему не подходящей. — Хён, я просто... я сейчас... — Если чувствуешь усталость, — перебил Юнги, — не стесняйся немного отдохнуть. Если тебе тяжело — это нормально. У всех возможностей есть своя мера. Тэхён замер. Смотрел снизу вверх, и в глазах плескалось что-то такое, от чего у Юнги защемило внутри. — Ложись, — Юнги кивнул на диван в углу студии. — Выспись и не думай «о важном», хотя бы до завтра. — Здесь? — Здесь. Тэхён недоверчиво покосился на диван. Потом на Юнги. — А ты? — Я буду тут, с тобой. Может, поработаю. Тэхён лег. Завернулся в плед, который Юнги ему кинул, и уснул через минуту — провалился в сон, как в омут, выключился мгновенно. Юнги сидел за пультом, делал вид, что работает и думал о том, что такой чести не удостаивался никто. Никогда. Диван в его личной студии был святая святых, куда он никого не пускал. А тут калачиком лежал этот мальчишка, сопел во сне, вздрагивал ресницами и улыбался чему-то своему. Юнги тогда впервые подумал: «Не бойся падать — я поймаю», и сам не понял, кому обещает, Тэхёну или себе, когда-то такому же начинающему новичку, который когда-то падал, но ловить было некому. Тот год пролетел как один день. Тэхён усердно работал. Падал. Вставал. Снова работал. Он рос на глазах, и не только как артист. Уходила подростковая неловкость, угловатость превращалась в стать, голос наливался бархатом, который Юнги вытаскивал из него месяц за месяцем, пока не добился идеального звучания. Наконец, Тэхён дебютировал сольно. Юнги стоял за кулисами, сжимал кулаки так, что на ладони оставались следы-полумесяцы от коротких ногтей, и смотрел, как его ученик выходит на сцену. Как зал взрывается криками. Как Тэхён улыбается — всё ещё широко, всё ещё ярко, по-прежнему по-детски. Потом были первые номинации и награды, первые интервью, первые поклонницы, первые скандалы. Тэхён взрослел. Из нелепого подростка в вечно мятой футболке превращался в мужчину, от которого перехватывало дыхание. Юнги видел это. И молча восхищался им. Тэхён становился всё популярнее. Юнги читал новости, смотрел клипы, слушал новые песни и каждый раз находил в них себя — не голос, не манеру исполнения, а что-то другое. То, чему он учил Тэхёна с самого начала: правду. В каждом интервью, в каждой благодарственной речи Тэхён возвращался к одному и тому же: — Мой продюсер научил меня главному. Он сказал: «Не забывай о тех, кто плачет, когда ты улыбаешься. Ведь они живут ради твоей улыбки». Юнги смотрел эти записи по ночам и чувствовал, как в груди печёт от гордости. И, возможно, его сердце подогревало ещё какое-то чувство. То самое, о котором он никогда не говорил вслух. От воспоминаний отвлёк влетевший в приоткрытое окно новый лепесток. Он сделал петлю в воздухе и опустился на стопку нот, прилип к бумаге. Юнги перевел взгляд на спящего Тэхёна. Тот по-прежнему улыбался. И радовало то, что ему удалось сохранить эту улыбку. Особенно после того, через что он прошёл. Через три года после дебюта грянуло то, чего Юнги больше всего боялся. Точнее боялся, что это могло Тэхёна разрушить, затянуть его в ядовитый туман ненависти. Тэхён выпустил песню. Слишком личную, слишком откровенную, слишком глубокую для индустрии, где все помешаны на простых рифмах и легких мелодиях. Он вложил в неё всё — боль, надежду, страх и огонь, который горел в нём с семнадцати лет. Его не поняли. Хейт обрушился сокрушительной лавиной. Комментарии, статьи, разборы — везде одно и то же: «высокомерный», «хочет быть глубже, чем есть на самом деле», «не лезь в то, в чём не разбираешься», «извинись». Юнги предупреждал его. За неделю до релиза они сидели в студии, пили остывший чай, и Юнги листал финальную версию текста. — Эта песня может вызвать разные мнения, — сказал он тогда. — Знаю, — Тэхён пожал плечами. — Но мои фанаты поймут. Они примут меня и мою музыку. — Ты уверен? — Я надеюсь. Юнги смотрел на него и видел, что надежда эта — не наивность. Это была вера. Та же самая вера, которая двигала Юнги, когда он сам только начинал. Вера в то, что если говорить правду, тебя услышат, поймут, оценят по достоинству. — Хорошо, — сказал Юнги. — Твоя песня, тебе и решать. Но помни: мир не бесконечно терпелив, и твой успех может стать и ошейником, и кандалами. И поводок всё сильнее будет тянуть к пропасти. Зная, чем всё может закончиться, Юнги не мог его остановить. Тэхён должен был сам пройти свой тернистый путь, набить кровавые мозоли опытом. Юнги был с ним рядом лишь для того, чтобы смягчить падение. Подхватить и не дать разбиться, как разбился однажды сам. Тэхён улыбнулся и обнял его. Крепко, по-свойски, будто так и надо. Повис на плечах на несколько минут, делясь своим теплом. Юнги этим теплом насквозь успел пропитаться. А потом, после релиза, случилось то, что случилось. Юнги ожидаемо нашёл его в своей студии. Тэхён сидел в том же углу, обхватив колени руками. Те же вздрагивающие плечи, то же беззвучное рыдание. Только теперь он был не мальчишкой, а мужчиной — известным, успешным, разбитым. — Не хочу этого говорить, но я пытался тебя предупредить, — тихо сказал Юнги, садясь рядом на пол. — Пытался, — Тэхён шмыгнул носом. — Но я думал... я надеялся. — Люди не всегда любят за глубину. Чаще всего они любят за удобство. Тэхён поднял голову. Глаза его опухли, нос покраснел, но взгляд остался прежним — всё ещё живым. — Пойдём, — Юнги встал и протянул руку. — Надо подышать. Они поднялись на крышу здания компании. Лепестки вишни добрались даже сюда и устилали бетон сплошным ковром. Бело-розовым, невесомым. Сумерки уже укрыли город, но огни внизу горели ярко — Сеул не спал никогда. Весенний ветер трепал тёмные волосы Тэхёна, разбитого, уставшего, но всё ещё стоящего на ногах. Юнги подошёл к краю крыши. Сложил руки на ограждение. — Я тоже прошёл эту войну, — сказал он негромко. — Без оружия. Только с микрофоном. И знаешь, что самое поганое? Тэхён подошёл ближе. Встал рядом глядя на профиль Юнги в неоновом свете города. — Иногда руки, которые приветствовали тебя, начинают презрительно тыкать в тебя пальцем. И ты не понимаешь, что случилось. Ты тот же. А они — другие. — И что ты сделал тогда? — спросил Тэхён. — Ушёл, — Юнги пожал плечами. — Спрятал лицо от камер, от взглядов. Начал продюсировать других. Думал, так легче. Сидеть в тени и смотреть, как светятся те, в ком ещё есть силы. Тэхён молчал. Смотрел на огни внизу. — Но ты не ушёл до конца, — сказал он почти шёпотом. — Ты остался. Для меня. Юнги не ответил. Сделал ещё один шаг ближе к краю, перегнулся через ограждение. — Давай, — сказал он. — Глубоко вдохни и крикни «ёбаное дерьмо!». Тэхён посмотрел на него округлёнными от удивления глазами. Уголки губ дёрнулись в чуть смущённой улыбке. — Прямо сейчас? — Прямо сейчас. Это нормально. Ты такой же человек, как и все. Тэхён вздохнул. Зажмурился. И закричал. Громко, надрывно, от души. В его крике перемешалось всё, что разрывало грудную клетку — боль, обида, злость, усталость. Город внизу даже не дрогнул, но Юнги показалось, что где-то далеко звякнуло осколками стекло. Тэхён кричал, пока голос не охрип. А потом рассмеялся как безумный. Смех вырвался неожиданно, будто прорвало прохудившуюся плотину. Тэхён смеялся и не мог остановиться, утирал слёзы рукавами, снова смеялся, и в этом смехе не было истерики — только необходимое освобождение. Очищение. Юнги смотрел на него и чувствовал, как самого внутри отпускает. — Даже спустя годы, — заговорил он, когда Тэхён затих, — не забывай о причине, по которой выбрал этот путь. Пусть твоя мечта не останется лишь мечтой. Ты расцветёшь после всех невзгод, так же как вишня после зимы. Просто продолжай мечтать, следуй за сердцем. А я буду тихо наблюдать. Тэхён слушал. Ветер трепал его волосы, вишнёвые лепестки вальсировали вокруг в потоках тёплого воздуха, ложились на плечи, цеплялись даже за его длинные ресницы. — Когда бы и где бы ты ни был — я рядом, — добавил Юнги. — Рядом, чтобы тебя подхватить. Тэхён молчал долгие секунды. Смотрел на Юнги так, будто видел впервые. В глазах блестело — то ли остатки слёз, то ли что-то другое, чему Юнги боялся дать название. — Ты — моя причина, — сказал Тэхён вдруг, его голос хрипло дрогнул. — Я захотел заниматься музыкой, когда услышал твои песни. Я хотел быть таким же, как ты. Ты подарил мне эту мечту. Ветер рванул сильнее. Лепестки под ногами взметнулись, закружились в воздухе бело-розовым вихрем, таким, что скручивал Юнги органы от теплоты глаз напротив. Тэхён поймал один из них, зажал в пальцах, начал теребить — точно так же, как когда-то теребил край дурацкой длинной футболки. Юнги смотрел на это движение и не мог вымолвить ни слова. Тэхён краснел. Медленно, но верно — от шеи к щекам, к кончикам ушей. Краснел так, как умел только он — по-детски, беззащитно, почти отчаянно. Тот самый семнадцатилетний подросток никуда не делся, он жил внутри этого взрослого, красивого, успешного мужчины. Юнги всё это время не давал ему исчезнуть, не давал погибнуть внутри повзрослевшего Тэхёна и забыть свою мечту. — Хён, — выдохнул Тэхён. — Я ведь влюблён в тебя. Признание звучало так тихо. Так робко. Непривычно робко для Тэхёна, который стрелял игривым взглядом со сцены и умел флиртовать так, что Юнги порой неловко краснел даже через экран монитора, просматривая запись концерта. Юнги в тот момент замер, ему хотелось сглотнуть, но во рту было так сухо, что даже дыхание вырывалось со свистом. Ветер стих. Лепестки перестали кружиться, замерли в воздухе, будто время встало на паузу. Город внизу гудел где-то далеко, не в этом мире. Перед глазами пронеслось всё: как Тэхён влетал в студию, спотыкаясь о порожек. Как улыбался своей глупой улыбкой. Как спал на диване, свернувшись клубком. Как кричал на этой крыше. Как рос не только по годам, но и профессионально. Как становился собой. И вдруг Юнги понял то, что ускользало от него все эти годы. Он не просто учил Тэхёна. Он сам учился заново. Учился чувствовать, доверять, не бояться. Тэхён вернул ему то, что Юнги считал навсегда потерянным — способность верить, что кто-то поймает, когда упадёшь. — Тэхён, — начал Юнги. И осёкся. Потому что рядом хотелось быть не только как наставнику, а как партнёру. Возлюбленному. И уже, наверно, давно. Юнги шагнул вперёд. Лепестки снова ожили, закружились, будто только и ждали этого движения. Тэхён смотрел снизу вверх — точно так же, как четыре года назад, когда впервые переступил порог его студии. С надеждой. Со страхом. С полыхающим в глазах огнём, который не давал спать по ночам. Юнги поднял руку, осторожно коснулся его щеки — горячей, влажной от слёз. Провёл большим пальцем по скуле, стирая солёную дорожку. Порыв ветра снова заиграл опавшими лепестками, один из них прилип прямо на искусанную, пухлую нижнюю губу Тэхёна — так его целовала и утешала сама весна, — Юнги чуть ревностно смахнул лепесток подушечкой большого пальца, и чужие губы приоткрылись с тёплым коротким выдохом. — Дурак, — сказал он тихо. И поцеловал. Лепестки падали им на плечи, оседали в волосах. Один за одним. Город внизу так же гудел, не замечая чужих чувств. Вишня цвела, роняла лепестки уже не на землю, а в душу. Тэхён замер от неожиданности на долю секунды — и ответил. Время для них снова остановилось. Или просто перестало иметь значение. Юнги моргнул пару раз, и наваждение схлынуло. Воспоминание отпустило, уползло обратно в закоулки памяти, оставив после себя только тепло в груди. Он всё ещё стоял у окна. Рука лежала на подоконнике, пальцы машинально гладили деревянную раму. За стеклом город жил своей жизнью — гудел, переливался огнями, дышал весной. Сумерки давно перетекли в ночь, но Юнги не заметил момента перехода. Он снова обернулся туда, где спал его Тэхён. В комнате ничего не изменилось. Время с тех пор текло для них иначе. Не торопилось, не подгоняло, позволяло медленно проживать лучшие моменты друг с другом. Тэхён по-прежнему отдавал себя сцене. Гастроли, записи, интервью, съёмки — всё это никуда не делось. Но каждый раз, когда заканчивался очередной круг ада под названием «продвижение», Тэхён возвращался. Сюда. К нему. Юнги оставался рядом. Продюсером, наставником, тем, кто в любой момент готов был поймать. И ещё кое-кем, о ком нельзя было знать третьим лицам. Он подошёл к дивану. Опустился на корточки, замер, разглядывая. Тэхён дышал ровно, ресницы чуть подрагивали, на губах застыла та самая улыбка — спокойная, без напряжения. Юнги протянул руку, осторожно убрал упавший на лицо локон. Задержал ладонь, пригладил тёмные пряди. Тэхён вздохнул во сне, пошевелился. Ресницы дрогнули сильнее, приподнялись. Он смотрел несколько секунд мутным, не проснувшимся взглядом, моргая и пытаясь сфокусироваться на лице Юнги. Потом узнал. Улыбнулся шире. Взгляд его был вязким, сладким как варенье на губах, которое Тэхён любил мазать на тосты по утрам, пока Юнги варил кофе. Таким же липким, тёплым, домашним. Юнги проваливался в него с головой. — Я снова уснул, пока ты работал, — хрипловато пробормотал Тэхён. — Ничего, — Юнги убрал руку с его головы, провёл по щеке, очертил скулу. — Ты устал, я понимаю. Можешь вздремнуть ещё. Я укрою тебя. Он потянулся к пледу, но Тэхён вдруг перехватил его запястье. Пальцы сомкнулись вокруг тонкой кисти, горячие, цепкие. Дёрнули на себя. — Полежи со мной, — Тэхён приподнялся на локте, освобождая место на узком диване. — Я соскучился пока спал. И улыбнулся той самой улыбкой. Широкой, яркой, той, от которой у Юнги до сих пор, спустя столько лет, что-то обрывалось внутри и вызывало трепетание бабочек где-то чуть ниже рёбер. Юнги сдался без сопротивления. Он и не думал бороться. С этим взглядом никогда не получалось. Тэхён смотрел так с семнадцати лет — снизу вверх, с надеждой, с доверием, с чем-то ещё, отчего у Юнги подкашивались колени. Годы ничего не изменили. Только добавили тепла. Он лёг рядом. Диван был рассчитан на одного, может, на двоих, если очень постараться, но они привыкли. За годы научились помещаться где угодно — в студийных креслах, в гримёрках, в машинах между переездами. Тэхён повернулся спиной, придвинулся, вжался лопатками в грудь Юнги. Замер, выдохнул довольно. Ему нужно так, чтобы сердце к сердцу, чтобы чувствовать чужое сердцебиение через рёбра. Так приятнее. Юнги обнял его, притянул ближе. Носом уткнулся в затылок, вдохнул знакомый запах — шампунь, немного парфюма, и что-то своё, тэхёновское, неуловимое. — Хён, — голос Тэхёна прозвучал неожиданно. — Я люблю тебя. Юнги вздрогнул. Сердце дёрнулось куда-то вверх, забилось чаще, хотя, казалось бы, за столько лет должно было привыкнуть. Не привыкло. — Хорошо, — пробубнил он в затылок, сжимая Тэхёна крепче. Тэхён хмыкнул. Пошевелился, устраиваясь удобнее, но руку Юнги не отпустил, наоборот — переплел их пальцы плотнее на своём животе. — Почему ничего не отвечаешь? — тихо продолжал допытывать Тэхён. — Что-нибудь в ответ? Юнги прикусил губу, пытаясь сдержать улыбку, которая предательски лезла на лицо. Эта игра была старая как их отношения. Тэхён всегда вытаскивал из него признания, не давал прятаться в молчании. — Спасибо, — выдавил Юнги. — Спасибо? — Тэхён фыркнул, но фырканье вышло довольным. — Ты должен сказать это. Пожалуйста. Я не усну и не отстану, пока не услышу эти слова. Юнги молчал. Специально. Тянул время, чувствуя, как улыбка всё равно расползается, никуда не спрятать. — Давай же, — Тэхён чуть качнулся назад, сильнее вжимаясь в него. — Скажи это. Юнги выдохнул. Сдался. Всегда сдавался, когда Тэхён вот так просил. — Я тоже люблю тебя, Тэхён, — тихо, с уверенностью проговорил Юнги. Он не часто произносил это, но когда говорил, то вкладывал в эти слова больше, чем просто чувства. Тэхён удовлетворённо выдохнул. — Спокойной ночи, хён. — Спи, пожалуйста, — Юнги поцеловал его в затылок. Тэхён уже не ответил — провалился в дрёму, унося с собой улыбку. Взгляд упал на его шею. На тот самый позвонок, выступающий, когда Тэхён лежит на боку. Юнги находил его всегда, даже в темноте, даже с закрытыми глазами. Сколько лет прошло, а привычка не исчезла. Он поцеловал этот позвонок. Медленно, бережно, вкладывая в движение всё то, что не говорилось вслух. Отпечаток безграничной влюблённости, которая не прошла, не выцвела, не стала чем-то обыденным. Тэхён расслабился в его руках окончательно. — Спокойной ночи, — шепнул Юнги в кожу, в тепло, в самый изгиб шеи. И улыбнулся. Сам не заметил, как. Тэхён уже проваливался обратно в сон, дыхание выравнивалось, тело обмякало. Но уголок его губ всё ещё держал улыбку. Едва заметную, но настоящую. Юнги смотрел на него поверх плеча и думал. Если бы он не упал тогда. Если бы не разбился о реалии индустрии, не ушёл со сцены, не спрятался в продюсировании от чужих взглядов, непонимания и собственной боли. Если бы не сидел в той студии шесть или уже семь лет назад, не ждал опаздывающего трейни, не смотрел, как стеклянная дверь дёргается, не открываясь. Встретил бы он Тэхёна? Вопрос без ответа. Бессмысленный, как попытка переписать прошлое. Может, он и не достиг той мечты, с которой начинал. Не стал тем, кем хотел быть в двадцать. Не собрал стадионы под своим именем, не записал те альбомы, которые планировал. Жизнь повернула иначе. Но сейчас, лёжа на узком диване, прижимая к себе тёплое тело, чувствуя, как пальцы Тэхёна переплелись с его пальцами на животе, слушая ровное дыхание и гул города за окном, Юнги знал точно. Здесь его место. За спиной Тэхёна. И он счастлив. Его мечта лежала рядом. Дышала, улыбалась во сне, вздрагивала ресницами от влетающих в окно лепестков, щекочущих кожу, — это опять весна целовала Тэхёна, его она явно любила больше. Даже не произнося ни слова, Тэхён лишь слегка улыбался — и Юнги укутывало теплом. Тем самым, которое не давал ни один плед. Тем, ради которого стоило просыпаться по утрам, работать ночами, терпеть капризы индустрии и вечно непонимающих людей. Только тогда он чувствовал себя лучше. Юнги закрыл глаза. Прижался губами к затылку Тэхёна, ещё раз втянул родной запах. Лепестки всё летели в приоткрытое окно — белые, розовые, невесомые. Город гудел где-то далеко, не здесь, не сейчас, за пределами их маленькой вселенной. Здесь было только тепло. Только они вдвоём на узком диване посреди огромного города, который никогда не спал.

***

Мечтай!

Надеюсь, что я буду рядом до конца твоей жизни

Мечтай!

Надеюсь, что мир будет к тебе великодушным, куда бы ты ни пошёл

Мечтай!

Надеюсь, что в конце всех невзгод ты будешь в самом расцвете

Мечтай!

Пусть твои начинания будут казаться скромными, чтобы в будущем ярко сиять

Мечтай!