Чудеса сонгкрана

10 лет спустя

Пувин помешивал соус в кастрюльке, когда маленькие, но уже на удивление сильные руки обхватили его бёдра и крепко сжали. От неожиданности он чуть не выронил деревянную ложку. — Осторожно, малыш, — рассмеялся он, опуская взгляд. — Соус горячий. Перм — шесть лет, вечные ссадины на коленках и отцовская упрямая челюсть — задрал голову и засиял фирменной улыбкой, которую Пувин так любил. Мальчик был одет в крошечную муай-тайскую форму: красные шорты и майку с надписью «Pond’s Gym», которую Понд заказал специально для сына, как только тот научился ходить. — Па-ап! — Перм наконец разжал объятия и тут же запрыгнул на барный стул у кухонного островка, болтая ногами. — Мы закончили! Я сделал целых пятьдесят ударов по мешку, а потом папа Понд сказал, что я «зверь в теле ребёнка»! — Пятьдесят? — Пувин присвистнул. — Серьёзный результат. — Ага! — Прем гордо выпятил грудь, вылитый Понд в детстве. — Он сейчас закрывает зал. Сказал, чтобы ты не начинал без него, и что он хочет то самое, с лемонграссом, и ещё... Мальчик вдруг осёкся, закусил губу и посмотрел на Пувина с тем самым выражением лица, которое означало, что в его голове крутится какой-то вопрос. Обычно после такого выражения следовало что-то вроде «почему небо голубое» или «откуда берутся дети», и Пувин морально приготовился. — Пап? — Да, мой хороший? — А как вы познакомились с папой Пондом? Пувин замер. Деревянная ложка застыла над кастрюлькой. — Что? — переспросил он, хотя прекрасно всё расслышал. — Ну, как вы познакомились! — повторил Перм, раскачиваясь на стуле. — Я спросил папу Понда, пока мы убирали маты, а он весь стал красный, как вот этот перец, — мальчик ткнул пальцем в связку сушёного чили, висящую над плитой, — и сказал: «Спроси у папы Пувина». И заставил меня сделать ещё двадцать подходов на пресс! Пувин представил эту сцену: Понд, застигнутый врасплох вопросом шестилетки, пытающийся сохранить лицо и прячущий смущение за дополнительной тренировкой. Картинка была настолько яркой и смешной, что Пувин не выдержал. Он расхохотался. Смех вырвался громкий, искренний, от самой диафрагмы — так, как он не смеялся уже давно. Пришлось даже опереться руками о столешницу, чтобы не сползти на пол. — Па-ап! — возмутился Перм. — Ты чего смеёшься? Это нечестно! Вы оба какие-то странные, когда я про это спрашиваю! — Прости, прости, малыш, — Пувин вытер выступившие от смеха слёзы и поставил соус на медленный огонь. — Просто... я представил лицо Понда. — Оно было ОЧЕНЬ красное, — подтвердил Перм с важным видом. — Как когда он отжимается сто раз. Только он не отжимался. Он просто стоял и молчал. Пувин обошёл кухонный островок, подхватил сына под мышки и усадил к себе на колени, устроившись на соседнем барном стуле. Перм тут же прижался к нему, всё ещё пахнущий детским потом и кожей боксёрских перчаток. — Значит, хочешь узнать, как мы познакомились? — спросил Пувин, поглаживая сына по голове. — Очень хочу! — Перм энергично закивал. — Только честно! Не как в тот раз, когда вы сказали, что «встретились в библиотеке», а потом папа Понд фыркнул и подавился лапшой. Пувин усмехнулся. Да, тот семейный ужин они вспоминали до сих пор. Понд тогда действительно подавился, потому что их «библиотека» звучала примерно так же правдоподобно, как «мы просто друзья». — Хорошо, — сказал он, бросив взгляд на дверь, ведущую в гараж. Понд должен был появиться с минуты на минуту. — Я расскажу тебе честно. Но только начало. Остальное — когда подрастёшь. — Почему всегда «когда подрастёшь»? — надулся Перм. — Потому что есть вещи, которые шестилеткам знать не обязательно, — раздался низкий голос от двери. Оба — и Пувин, и Перм — обернулись. Понд стоял в дверном проёме, прислонившись плечом к косяку. За десять лет он почти не изменился: те же широкие плечи, та же резкая линия челюсти, только в волосах появилась первая серебристая нить, а вокруг глаз залегли тонкие лучики морщин — от смеха, от солнца, от бессонных ночей с младенцем Пермом на руках. Он был одет в свободную майку и спортивные штаны, на плече висела сумка с экипировкой, а на губах играла та самая улыбка — чуть смущённая, чуть хитрая, — которую Пувин полюбил десять лет назад. — Папа Понд! — Перм тут же соскочил с коленей Пувина и метнулся к отцу. — Ты пришёл! Папа Пувин как раз собирался рассказывать! — Да, я слышал, — Понд поймал сына одной рукой, подкинул в воздух и усадил на своё плечо. — И я подумал, что, наверное, мне тоже стоит это услышать. Чтобы убедиться, что папа Пувин ничего не приукрашивает. Пувин скрестил руки на груди и приподнял бровь. — Я? Приукрашиваю? Наравит Лертраткосум, это ты краснеешь как школьница, когда речь заходит о нашем знакомстве. Понд, как по команде, начал краснеть. Ровно так, как описывал Перм — медленно, от шеи к щекам. — Я не краснею, — буркнул он, хотя это было очевидной ложью. — Краснеешь! — хором сказали Пувин и Перм, а затем переглянулись и расхохотались. Понд только вздохнул, стащил сына с плеча и усадил обратно на барный стул. — Ладно, — сказал он, обходя островок и останавливаясь рядом с Пувином. Его рука привычно легла на талию мужа. — Рассказывай. Но помни — ребёнок в комнате. — Я всегда помню, — усмехнулся Пувин, накрывая его ладонь своей. — Итак, Перм. Слушай внимательно. Это история о Сонгкране, белой майке и шести кубиках пресса, которые твой папа Понд отчаянно пытался спрятать. — О-о-о! — Перм подался вперёд, глаза его горели. — Про папин пресс! Тот самый, который он качает каждое утро? — Тот самый, — кивнул Пувин, чувствуя, как Понд тихо застонал и уткнулся лбом в его плечо. — Но это, мой хороший, было десять лет назад. Тогда твой папа Понд был не известным тренером с собственным залом, а просто очень смущённым парнем в мокрой майке... — Пувин, — простонал Понд, не поднимая головы. — ...который пытался притвориться, что он не самый красивый человек в толпе. — Пуви-и-ин. — А я, — продолжил Пувин, ничуть не смущаясь, — был наглецом, который решил, что этому парню срочно нужна моя рубашка и моё внимание. Перм слушал, открыв рот, забыв про усталость после тренировки. Понд всё ещё прятал лицо, но плечи его подрагивали от беззвучного смеха. — И знаешь, что самое смешное, Перм? — Пувин наклонился к сыну, понизив голос до заговорщицкого шёпота. — Твой папа Понд до сих пор хранит ту самую чёрную рубашку. В шкафу. На верхней полке. И иногда, когда думает, что я не вижу, достаёт её и улыбается. — ЭЙ! — Понд резко поднял голову. — Ты обещал никому не рассказывать! — Я не рассказывал, — невозмутимо ответил Пувин. — Я рассказал только Перму. А Перм — не «никто». Перм — наш сын. Перм переводил взгляд с одного отца на другого, и в его голове явно что-то щёлкало. — Так... — медленно произнёс он, — вы познакомились, потому что папа Понд был мокрый, а ты, папа Пувин, дал ему свою рубашку? — Именно так, малыш, — кивнул Пувин. Перм задумался на секунду, потом перевёл взгляд на Понда. — И ты заставил меня делать пресс, потому что стеснялся? — Я не заставлял, — начал было Понд, но осёкся под скептическим взглядом сына. — Ну, хорошо. Я просто... нервничал. — Почему? Понд бросил взгляд на Пувина. В этом взгляде было десять лет — десять лет утренних пробежек, вечерних разговоров, совместных проектов, бессонных ночей с младенцем, ссор и примирений, общих побед и потерь. Десять лет любви. — Потому что, — сказал Понд тихо, — твой папа Пувин был самым красивым человеком, которого я когда-либо видел. И когда он подошёл ко мне, у меня отказали все слова. Перм притих. Даже в свои шесть лет он понимал — это что-то важное. Что-то взрослое. — А сейчас? — спросил он шёпотом. Понд повернулся к Пувину, взял его лицо в ладони — точно так же, как десять лет назад на пожарной лестнице, — и поцеловал в лоб. — Сейчас он самый красивый человек, которого я когда-либо любил. Пувин почувствовал, как к горлу подступает комок. Он хотел было что-то сказать — что-то саркастичное, чтобы разрядить обстановку, — но Понд смотрел на него так, что все шутки застряли где-то на полпути. — Я тоже тебя люблю, — прошептал он одними губами. Перм, который наблюдал за этим обменом нежностями с видом человека, вынужденного терпеть родительские глупости, громко вздохнул. — Па-ап! Вы опять! Вы всегда так! — он спрыгнул со стула и упёр руки в бока, вылитый Понд в миниатюре. — Я просил историю, а не это! Пувин и Понд переглянулись и расхохотались. — Прости, прости, — Пувин примирительно поднял руки. — На чём я остановился? — На мокрой майке, — подсказал Прем. — Точно. Итак, это был последний день Сонгкрана... Пувин рассказывал историю — немного приукрашенную, но честную, — а Понд стоял рядом, положив руку на его плечо, и улыбался. Иногда он вставлял комментарии: «Там была не одна белая майка, их было штук пятьсот, и Пувин выбрал именно меня» или «Коктейль назывался иначе, но Пувину нравится эта версия». Перм слушал, задавал вопросы и смеялся — особенно когда узнал, что папа Понд пытался спрятать свой пресс за пакетиком жареных бананов. Когда история подошла к концу, соус на плите давно загустел, а за окнами стемнело. Перм, утомлённый тренировкой и впечатлениями, начал клевать носом. — Ладно, юный боец, — Понд подхватил сына на руки. — Сначала ужин, потом душ, а потом — спать. — Но я хочу ещё послушать... — пробормотал Перм, утыкаясь ему в плечо. — Завтра, — пообещал Пувин, целуя сына в макушку. — Завтра я расскажу тебе про пожарную лестницу. — Про ПОЖАРНУЮ ЛЕСТНИЦУ? — Перм тут же проснулся. — Там был пожар?! — Нет, — Понд бросил на Пувина убийственный взгляд. — Там не было пожара. И папа Пувин сейчас пошутил. — Я не шучу, — прошептал Пувин, проходя мимо мужа. — Я расскажу ему в семь лет. — Пувин Тансакъюэн, — прошипел Понд, но в его глазах плясали смешинки. — Ты дождёшься, что я заставлю тебя делать двадцать подходов. — Обещаешь? — Пувин подмигнул и отправился накрывать на стол. Через полчаса они сидели на террасе их общего дома — того самого, который Пувин спроектировал три года назад. Дом стоял на окраине Бангкока, с видом на канал и старый храм, и в нём было всё, о чём они мечтали: большая кухня, зал для тренировок, мастерская для Пувина и крошечный сад, где Перм выращивал перец чили. Перм, накормленный и вымытый, уже спал в своей комнате, обнимая плюшевую боксёрскую грушу. Понд и Пувин сидели на диване-качалке, глядя на звёзды и слушая стрекот цикад. — Десять лет, — сказал Понд, переплетая свои пальцы с пальцами Пувина. — Десять лет, — эхом отозвался тот. — Иногда мне кажется, что это было вчера. Ты, я, та дурацкая сушилка для рук... — И моя мокрая майка. — И твои шесть кубиков. Понд фыркнул. — Они всё ещё при мне, между прочим. — Я знаю, — Пувин положил голову ему на плечо. — Я проверяю их каждое утро. Они замолчали. Вдалеке слышался шум машин, а где-то, возможно, уже готовились к следующему Сонгкрану — завозили водяные пистолеты, паковали гирлянды, планировали вечеринки. — Как думаешь, — спросил вдруг Понд, — что бы сказал тот Понд, который краснел у палатки с бананами, если бы узнал, что через десять лет у него будет муж, сын, дом и свой зал? Пувин усмехнулся. — Тот Понд упал бы в обморок. А потом заставил бы себя сделать двадцать подходов, чтобы успокоиться. — Звучит правдоподобно. Пувин повернул голову и поцеловал мужа — медленно, нежно, никуда не торопясь. — Спасибо, что подошёл тогда, — прошептал Понд ему в губы. — Спасибо, что держал себя в форме, — усмехнулся Пувин, уложив ладонь на живот мужа. И они остались сидеть на террасе, двое мужчин, десять лет назад встретившихся в суете Сонгкрана, теперь — семья, дом и целая жизнь впереди.