It's all coming back to me

***

— Объясни мне, почему ты всегда опаздываешь? — Это же не рабочее совещание, Сынмин. Какая разница, на десять минут раньше, на десять минут позже? — парирую я на автомате, потому что все мое внимание сосредоточено на невозможном: поиске парковки на Шестой Авеню в субботу вечером. — Ты должен был быть здесь пол часа назад, Хёнджин! Это неприлично. Тебя же жду не только я! На фоне оскорблённого моей безответственностью голоса я слышу задорный джаз и смех гостей. Видимо, веселье в самом разгаре. — Прости. Пробки по всему городу, и ты же знаешь, какие проблемы сейчас с парковкой… Моя попытка переключить праведный гнев нашего финансового аналитика, по совместительству моего друга с меня на декабрьское сумасшествие на дорогах оказывается успешной, потому что голос смягчается: — Учти, Нэнси из отдела кадров приперлась в красном обтягивающем платье с неприлично глубоким декольте. Она в начале третьего бокала шампанского и уже стреляет ему глазками. У тебя есть пятнадцать минут до того, как она пойдет в атаку. — Я тебя понял. Постараюсь быстрее. Отключаюсь. Я не хочу расстраиваться Сынмина, ведь он нашел для меня идеального мужчину. Его зовут Маркус, он ростом метр восемьдесят семь и является одним из инвесторов нашей компании, с официальным доходом в один миллион восемьдесят четыре тысячи долларов в год. Это все характеристики, которые выдал мне Сынмин, когда сообщил, что на сегодняшнем корпоративе обязательно нас познакомит. Остальное он считает не важным. Так и говорит: главное, что не карлик и имеет счета в офшоре. Остальное поправимо. В принципе, я с ним согласен. На счет важных вещей. Вряд ли инвестор-миллионер окажется незрелым малолеткой, который не сможет поддержать разговор, так что плюсом к офшорам и внушительному росту однозначно идут мозги и, надеюсь, что мудрость в комплекте с возрастом. Остается скрестить пальцы на отсутствие психических расстройств и странных фетишей, а остальное, и правда, поправимо. Но если быть до конца откровенным, у Сынмина наше знакомство вызывает куда больше энтузиазма, чем у меня. Он верит в то, что это мое «вместе и навсегда», а я понимаю, что совсем не расстроюсь, если Нэнси вскружит голову инвестору своим декольте раньше, чем я успею появиться в зале. Это все моя декабрьская апатия. Она всегда приходит вместе с первыми морозами и выпрыгивает из каждого угла хорошо знакомой мелодией Джингл Беллз. Сынмин говорит, что это нехватка магния и витамина D — кого-то накрывает осенью, меня, вот, зимой. Я не спорю, покорно покупаю баночки с таблетками и принимаю каждое утро, хотя знаю, что дело не только в сезонном дефиците микроэлементов. И тем не менее, моя зимняя депрессия не отменяет того факта, что я до безумия люблю это время года. Несмотря на пробирающее до костей морозное дыхание Гудзона и столпотворения в магазинах, нет места сказочнее, чем Нью-Йорк на перед Рождеством. Я на Манхеттене, тороплюсь на вечеринку в стиле Великого Гетсби, где меня ждет знакомство с высоким миллионером — это ведь очень похоже на сказку, правда? Так я себя настраиваю, когда втискиваю свой Lexus между пешеходным переходом и пожарным гидрантом. Парктроники разрываются, я понимаю, что впритык, и штрафа скорее всего не избежать, но вариантов других нет. Выскакиваю из теплого салона, пропитанного искусственным запахом еловых веток, и тщательно запахиваю легкое пальто. Асфальт мокрый. Фонарные столбы красят его желтизной, соревнуясь с переменчивым настроением светофоров, а я не жду зеленого человечка, бросаюсь на другую сторону улицы через медленно тянущийся поток машин. Capitale встречает меня коринфскими колоннами, с массивной лепкой у основания, блеском мрамора, хрустальных люстр и бархатными драпировками на больших круглых столах. Живая джазовая мелодия спрыгивает с открытого балкона на втором этаже, отталкивается от арочных стен и спотыкается о ноги пританцовывающих гостей. Всеобщий восторг поддевает мое настроение моментально, и я ловлю себя на мысли, что приехал не зря. Пусть это все фальшь, но мне нравится эта возмутительно вычурная атмосфера, нравится, как выглядят замученные скучной офисной работой сотрудники: сегодня они сверкают и переливаются, примерив на себя образ богачей из далекого, неизвестного им прошлого. Я отдаю свое пальто консьержу, встретившему меня на входе, поправляю жилетку под пиджаком, запонки, и не колеблясь ныряю в эту атмосферу гламура двадцатых годов. В неспокойном океане из перьев, пайеток и винтажных платьев найти знакомый силуэт моего друга получается не сразу. Дополнительные пятнадцать минут опоздания я вижу упреком в его глазах, когда Сынмин замечает меня и пробирается сквозь кучки болтливых коллег навстречу. — Ну неужели! Сколько можно тебя ждать? — очевидно риторически возмущается он, а после, окидывает меня взглядом и поощрительно присвистывает, — а я смотрю, ты готовился к встрече с Маркусом! Молодец! Я хмурюсь на его слова. Вовсе нет, Маркус тут не при чем. Я всего лишь хотел выглядеть соответствующе тематике вечеринки. Мое любопытство не ограничилось простым поиском образа по картинкам, как это часто со мной бывает. Я заблудился в статьях гугла об эпохе урбанистики, свинга и ар-деко на несколько долгих часов и узнал, что не только женщины тогда гнались за элегантностью и лоском в каждой детали. Костюмы-тройки, крыловидные броги, карманные часы, мундштуки, зализанные бриолином волосы с идеальным боковым пробором — отполированный внешний вид считался признаком успешности и хороших манер у мужчин. Я впервые в жизни вылил такое количество лака на голову и даже не представляю, каких усилий мне будет стоит все это смыть, но оценивая свой финальный образ я удивился так же, как и Сынмин сейчас: мне, действительно, идет стиль этой давно забытой эпохи. Так или иначе, все мои старания были не для обещанного инвестора, а для собственного удовольствия. — Так, давай посмотрим, — Сынмин поправляет узелок моего галстука, разглаживает лацканы пиджака и одобрительно кивает, — идеально. Только я тебя умоляю, хотя бы сегодня воздержись от своих глупых фантазий? Позволь ему влюбиться в тебя, окей? Куда же я без своей глупых фантазий, Сынмин? Они — это моя сущность, продолжение моей неиссякаемой тревожности и вечно бодрствующего любопытства. Я умею сдерживать эту сторону себя, но получается редко. И разве честно скрывать кто ты есть, при знакомстве со своим «вместе и навсегда»? Но вместо того, чтобы возразить, я покорно улыбаюсь и киваю. Видимо, Сынмина так раздражает вереница моих провальных отношений, что он решил взять все в свои руки и покончить с этим раз и навсегда. Я, на самом деле, не против. За последние несколько лет я немного устал от мужчин, с которыми чувствую себя таким же одиноким, как и без них, поэтому не сопротивляюсь сейчас. Поэтому позволяю тянуть себя через те же перья, пайетки и винтажные платья к другому концу зала, туда, где Сынмин последний раз видел предназначенного мне миллионера, но там лишь ребята из отдела маркетинга снимают тиктоки на фоне двухметровой пирамиды из искрящихся шампанским бокалов. — Черт! Куда он делся? — Сынмин оглядывается по сторонам, словно у него из-под носа увели чемодан со всеми пожитками, — Нэнси, сучка! По-любому она! Стой здесь! — командует он и срывается с места в неизвестном мне направлении. Что ж… Я не чувствую никакого разочарования от проигрыша пышногрудой секретарше. Я чувствую… Голод. Желудок недовольно ворчит, вспоминая завтрак из чая и тоста с арахисовым маслом, и посылает сигнал глазам сосредоточиться на поисках чего-то съестного, которое не приходится искать долго: у стены справа маяком светится ледяная фигура Пегаса, под копытами которого выставлено изобилие закусок. Оливки! Я замечаю их сразу, пропускаю все, что есть до, и из пяти оставшихся на огромном блюде торопливо забираю все до последней. Девушка рядом смотрит косо, но я не собираюсь оправдывать перед ней свою странную зависимость от этих ничем не похожих на ягоды ягод. На тарелку кочует сырное канапе и на пробу тарталетка с непонятным наполнением. Уже сидя за одним из пустых столов, я отказываюсь от бокала шампанского, который мне предлагает официант. Не люблю пузырьки, они лопаются на следующее утро головной болью. — Могу ли я заказать коктейль? — в ответ парень тычет мне за спину на плотно окруженную гостями барную стойку и говорит, что бесплатно только шампанское, а остальное там и без его помощи. Я не настроен стоять в очереди, поэтому довольствуюсь стаканом воды. Спустя несколько минут в уединении оливки уничтожены. Я не тороплюсь портить любимый солоноватый привкус во рту другими закусками, и просто наблюдаю за происходящим вокруг весельем. — Вы не против, если я присяду? На спинке рядом стоящего стула замирает рука с перстнем на безымянном пальце. Я не могу остановить свое любопытство, оно ведет мои глаза от накрахмаленных манжетов вверх, по магистралям серой кашемировой ткани, выше, к широким плечам, с них спрыгивает на комплектующую костюм жилетку, через золотой зажим осторожно переходит овраг багрового галстука и, наконец, находит лицо незнакомца, оттененное козырьком твидовой кепки. Если этот мужчина представится братом Киллиана Мерфи — я ни на секунду не усомнюсь в его словах. Внешнее сходство просто поражает, а образ отбрасывает в Бермингем двадцатых годов. — Никогда бы не подумал, что Томми Шелби в реальной жизни будет спрашивать разрешения. Этот мужчина ничего не ответив на мою реплику разворачивается и уходит. Я немного теряюсь, потому что был уверен, что моя шутка про известный сериал очевидна. Наверное, не нужно было так усложнять… Но потом я вижу, как спустя несколько шагов мужчина разворачивается и возвращается другим. В движениях больше дерзости, он снова кладет руку на спинку стула сверкая перстнем с поедающими хвосты друг друга серебрянными драконами, и говорит, окрашивая слова фальшивым британским акцентом: — У этого стула новый хозяин, по приказу Острых Козырьков, — и все же, не садится, ждет моей реакции, — так лучше? Однозначно. Теперь я хотя бы не чувствую себя полным идиотом. — Так вы хотя бы не выбиваетесь из образа. Он тихо смеется, присаживаясь на стул, а я позволяю себе скромно улыбнуться в качестве поощрения его находчивости. — Как вам вечеринка? Я не против новых знакомств, поэтому усаживаюсь поудобнее, закидывая ногу на ногу и рассматривая происходящее в зале отвечаю то, что чувствую: — Не самая лучшая в моей жизни, но, неплохо. Незнакомец явно не ожидал такой скупой реакции. — Либо у вас в друзьях водятся пару голливудских знаменитостей, либо я совсем ничего не смыслю в вечеринках. Расскажите, чем эта не дотягивает до той, самой лучшей? Ему не обязательно знать, что самая лучшая была в маленьком, никому неизвестном подвальном баре на Нижнем Ист-Сайд шесть лет назад. В тот вечер Янкис забрали победу в национальной лиге, и весь Нью-Йорк стоял на ушах до глубокой ночи. В двери пустого, уже подготовленного ко сну помещения ввалилась толпа обезумевших от эйфории фанатов. Их души требовали праздника, тело алкоголя. Никому не было дела до того, что по технике безопасности в баре может находиться не больше двадцати человек, никому не было дело до того, что барная стойка здесь не обновлялась с восьмидесятых, вместо Бад Лайт и Корс в меню Саппоро и Соджу, а из музыки только винил корейских и японских исполнителей. Двухнедельный запас пива был выпит за час, от диких танцев с потолка сыпался песок. Один и тот же человек менял пластинки в проигрывателе, пытался справиться с потоком заказов и мытьем стаканов, а я пытался ему помочь. Для фанатов вечеринка закончилась вместе с последней выпитой бутылкой алкоголя, в три часа ночи. А для меня, все только начиналось… Я предполагаю, что прямой ответ «людьми» может прозвучать слишком цинично, поэтому иду в обход и задаю встречный вопрос: — Что вы знаете о Великом Гетсби? Мой собеседник не думает долго. — Джей Гетсби притворялся тем, кем он не является, чтобы заполучить девушку, в которую он был безумно влюблен… — Притворялся — ключевое слово, — киваю я, — несмотря на то, что у всех присутствующих искренний восторг от антуража и бесплатного шампанского, я не могу отделаться от ощущения, что все эти люди в масках. Завтра они сдадут их обратно в магазины вместе с этими пестрыми нарядами и вернутся на работу настоящими — серыми и замученными этой жизнью. Я вижу, как мужчина разворачивается ко мне корпусом. Язык его тела сообщает о еще большей заинтересованности, а я не понимаю почему. Эти слова даже для меня прозвучали слишком депрессивно. Он еще какое-то время изучает меня взглядом, который я намерено игнорирую, а после спрашивает: — Знаете, что мне в вас нравится, Хёнджин? Меня это забавляет. — Мы знакомы пятнадцать минут, — напоминаю я, награждая мужчину снисходительным взглядом, — вы еще не можете знать, что вам во мне нравится. — Могу, — его улыбка странная, совсем мальчишеская и слишком довольная, — вы не пытаетесь произвести впечатление. Не играете того, кем не являетесь. Не притворяетесь, если вам будет так угодно. И вы правы, в таких местах, — он обводит рукой зал, — это редкость. Мне становится смешно. Я же прототип того самого Великого Гетсби, разве что без его незаконно раздобытых богатств. Неужели он не видит: мне так нравится здесь, потому что я возглавляю всех присутствующих притворщиков. Я хочу ответить что-то колкое, а потом понимаю, что меня назвали по имени, которым я с этим человеком не делился. — Откуда вы знаете, как меня зовут? — Сынмин прожужжал мне все уши о вас. И он ничуть не преувеличивал, когда говорил о вашем обезоруживающем обаянии. Я чувствую, как румянец легкой кистью проходится по моим щекам. Маркус оказался куда более привлекательным, чем я себе представлял. Во многих смыслах. — Вы умеете говорить красиво, — говорю я осторожно. — Это комплимент? — Наблюдение, — не отдаю ему желаемое так просто. Маркус рассмеялся с тихим удовольствием. Кажется, мы, действительно на одной волне. Деликатный флирт оседает краской на кончиках моих ушей. Я вспоминаю просьбу Сынмина воздержаться от своих глупых рассуждений и тянусь к стакану воды, чтобы смочить горло и немного освежиить свои мысли. — Вы не пьете? Может, я могу что-нибудь взять для вас на баре? Любезный и внимательный, высокий и симпатичный миллионер. Сколько еще приятных сюрпризов меня ждет этим вечером? Я не наивный, я понимаю, что сегодня меня всячески будут стараться впечатлить, чтобы… На самом деле, пока что меня не сильно волнует глубина намерений этого человека. В любом случае я не планирую отказываться от ухаживаний, если меня готовы ими побаловать. Я киваю. — Если вас не затруднит. Маркус подбирается на стуле, показывая свою готовность отправиться к бару. Я открываю рот, чтобы озвучить свои предпочтения, и мои мысли материализуются в эту же секунду: между нами на стол опускается стакан, а за ним блюдце с оливками. — Мескаль, томатный сок, двойная порция Тобаско и оливки. До боли знакомый голос брызгает мурашками по моей коже. Кажется, что время меняет свою структуру, превращаясь во что-то плотно-тягучее. Я слишком долго, с самым глупым выражением лица пялюсь на любимый коктейль и бонусные оливки рядом с ним, и не понимаю, это звуки джаза смешанные с болтовней гостей воссоздают этот голос, и теперь так жестоко играют с моим воображением, или… Я боюсь и хочу этого одновременно. Медленно поворачиваю голову и поднимаю взгляд. Никаких иллюзий. Это действительно ты. Стоишь передо мной держа в одной руке блестящий начищенным металлом поднос, другую спрятав за спину — так профессионально и совершенно несвойственно твоей бунтующей натуре. На тебе простая белая рубашка и нелепая бабочка под горлом. Тоже не твой выбор. Это форма, как у всего обслуживающего это мероприятие персонала. Я мажу взглядом по твоему лицу, вспоминаю ни разу не забытые черты лица и в момент, когда сталкиваюсь с твоими космически черными глазами, время отпускает пространство вокруг меня, позволяя, наконец, среагировать как адекватный человек. — Господи, Минхо! — встаю резко и не задумываясь бросаюсь тебе на шею. Я чувствую секунды твоего замешательства. Видимо, ты не ожидал такой реакции ровно так же, как я не ожидал встретить тебя здесь. Но ты все же обнимаешь в ответ. Не так, как я помню, куда более сдержанно. И тем не менее, мое сердце в этот момент колотится как сумасшедшее. Так странно. С нами не сработал ни один из законов подлости, на которые обычно жалуются люди, клеймённые словом «бывшие». Живя в одном городе, имея одни и те же любимые забегаловки, кинотеатры и памятные места, обстоятельства не столкнули нас ни разу за последние два года. Ты не отпускаешь меня, а я, кажется, слишком долго держусь за тебя. Чтобы ты не почувствовал, какой беспорядок в моей груди устроило твое появление, я отстраняюсь, и, наконец, здороваюсь. — Привет. — Привет, — ты неизменно сдержан. — Какими судьбами ты здесь? — я выдаю удивление ярко, как есть. — Подрабатываю, — ты жмешь плечами, будто это совершенно обычное дело. Но мы оба знаем, что это не так. Я хочу спросить еще раз, чтобы получить ответ, который успокоит царапающее в груди беспокойство, но вспоминаю, что я уже неприлично долго игнорирую еще одного человека. — Я прошу прощения. Маркус, это Минхо — мой… знакомый. Минхо, это Маркус, он один из инвесторов нашей компании. Извинения в моем взгляде Маркус принимает с понимающей улыбкой. Он по-прежнему впечатляюще спокоен и уверен в себе, поднимается со стула и тянет руку. Ты жмешь ее крепко, ни капли не прибавив учтивости или интереса на своем лице. — Приятно познакомиться, — кивает он, а ты не следуешь правилам приличия. Молчишь, — очень любезно с вашей стороны принести Хенджину коктейль. Спасибо, сэкономили мне добрых двадцать минут в очереди. На секунду твой взгляд теряет ориентиры. Ты как будто понимаешь что-то, чего не хотел и делаешь шаг назад. — Я пойду, — по-прежнему игнорируешь Маркуса, — мне нужно возвращаться к работе, рад был увидеть тебя, — бросаешь в мою сторону, а после уходишь. — Минхо! — я не стесняюсь окликнуть тебя достаточно громко, чтобы несколько человек рядом обернулись. Ты вместе с ними. Я закрываю, открываю рот, пытаюсь понять, что именно меня дернуло сделать это — оно раздувается в животе колючим страхом. И все, что могу, это с надеждой в голосе спросить, — мы можем увидеться позже? Сам не понимаю, зачем я ляпнул это. Ты отвечаешь не сразу. Думаешь несколько секунд, только потом киваешь: — Я заканчиваю в час. Служебный выход за зданием. Тебя глотают волны бушующей весельем толпы, а я все еще не могу прийти в себя. Странное чувство. Словно кто-то перебирает мои внутренние струны в поисках когда-то любимой, но забытой мелодии. Это одно из тех ощущений, которое не попадает ни под одну из категорий: приятно тянет внутри и одновременно доставляет ужасный дискомфорт. Я не хочу чувствовать это сейчас, место и время совсем неподходящие. Я ставлю на паузу запустившийся механизм тоски о прошлом и возвращаюсь к столу. К Маркусу. — На чем мы остановились?.. Я дарю ему сто процентов своего внимания, веду себя разумно и зрело, показывая, что мое прошлое остается в прошлом, и растрачиваю весь оставшийся вечер на возможное будущее. По-настоящему увлекаюсь беседой, искренне смеюсь и смущаюсь от деликатных, но очевидных комплиментов, которыми он с горящей в глазах уверенностью меня укутывает. Я даже не заметил, как пролетело время. В зале остались только самые стойкие, рассредоточились парочками и повиснув друг на друге колышутся под сонную блюзовую мелодию. Официанты собирают фуршетную линию из-под копыт подтаявшего Пегаса, из боковой двери появляется уборщик и бесцеремонно начинает загребать остатки праздника с пола в свой повидавший жизнь ковш. Маркус оставляет двадцать долларов чаевых консьержу, когда забирает у него мое пальто. Я достаю из своей коллекции улыбок ту, что означает благодарность, когда мне помогают надеть его. Не застегиваю, и прячу руки в карманы. Легкая неловкость пролетает между нами свежим воздухом из открытой двери, ведущей на улицу. Я отказался от предложения подвезти меня до дома. Не солгал, что я на своей машине, но и не сказал правду, что считаю на сегодня его компании для меня достаточно. У Маркуса уже есть мой номер — я без колебаний записал правильные цифры в его контактах, когда он протянул мне свой телефон. И еще, мы решили оставить формальности. — Спасибо за вечер. Если бы не ты, я бы уже давно был дома и смотрел десятый сон. Я киваю — аналогично. Вижу протянутую мне ладонь и чувствую облегчение от того, что меня не пытаются поцеловать на прощание. Это было бы слишком рано. Но стоит мне вложить в его руку свою, ко мне подступаются ближе, останавливаясь за границей личного пространства, чтобы я мог почувствовать аромат дорого незнакомого мне парфюма и щекотку чужого шепота на ухо: — Я покажусь слишком настойчивым, если наплюю на правило трех дней, или сколько там их требуется для приличия, и позвоню тебе завтра, чтобы пригласить на свидание? Я бы отреагировал куда более спокойно на желание заполучить меня побыстрее, если бы у Маркуса не дрожал голос, как у перепуганного мальчишки. Я бы надел ухмылку на лицо и уколол в ответ чем-нибудь с примесью сарказма, или снова пошутил бы о том, что он выбился из образа, но я понимаю, что со мной ведут себя искренне. Меня это обезоруживает. — Я не против, — я делаю шаг назад, выпутываясь из запаха чего-то горько-сладкого, — буду ждать звонка завтра, — утвердительно киваю, чтобы Маркус знал, что я не отметаю возможные перспективы с ним. Окрыленных чем-то людей видно сразу. У них меняется походка, взгляд. Даже дыхание приобретает другие частоты. Я вижу все это в скрывающемся в темноте салона Майбаха инвесторе, на которого я все еще не строю никаких планов. Да, я впечатлен несвойственным людям его высоты добродушием. Да, щекотка от его дыхания спустилась по шее ниже, добралась до солнечного сплетения и хотела осесть там. Я намерено ее прогнал. Потому что знаю, как обманчиво может быть первое впечатление. Надеюсь, что Маркус знает об этом тоже. Я так и выхожу на улицу — в расстегнутом пальто. Задираю голову и несколько раз выдыхаю, наблюдая, как теплая пыльца вырывается из моего рта и растворяется в морозном воздухе. Небо сегодня низкое, скрывает галактики и тянущиеся к ним небоскребы тучами. Огни города отражаются в них некрасивой, серо-грязной скомканной тканью. Давно так сильно не хотелось курить. Я напоминаю себе, что бросил, и одновременно пытаюсь вспомнить, сколько сигарет осталось в заначке в верхнем ящике на кухне. Какой же я смешной… Точно знаю, кто сейчас посмеялся бы вместе со мной с этих нелепых попыток быть правильным. Часы показывают двадцать минут второго. Я опоздал. Возможно, это даже к лучшему. Но я все равно иду вдоль величественной стены Capitale с вытесанными из мрамора и гипса двенадцатью богами греческой мифологии. Я знаю каждого по имени и вспоминаю их подвиги, пока иду совсем не в ту сторону, где припаркован мой автомобиль. Один угол за моей спиной, через несколько минут второй, и я вижу изнанку сегодняшнего праздника. Металлический забор, кейтеринговые грузовики, припаркованные по его периметру, переполненные мусорные баки, сброшенные рядом с ними деревянные паллеты; грузчики в грязных комбинезонах вяло выносят ящики с посудой и декорациями, то появляясь, то скрываясь в золотом туннеле света, тянущемся по парковке из открытой нараспашку гигантской железной двери. Здесь больше никого нет. Моя тревожность прячется вместе с руками в карманах пальто, находит огрубевший кусочек кожи у ногтя на большом пальце и начинает ковырять его указательным. Я не подхожу ближе. Воровато выглядываю, пытаясь рассмотреть, что там происходит за дверью, и вдруг понимаю, насколько глупо выгляжу сейчас. Прилетает первая оплеуха: с чего я взял, что ты будешь ждать? Потом вторая: нужно было оставить все как есть и не приходить. Эти мысли встряхивают меня, я отступаю назад, готовый сбежать отсюда, но слышу эхо твоего голоса и останавливаюсь. Ты прощаешься с кем-то, а после выходишь из золотого прожектора помещения на темную площадку. Бабочка свисает с шеи, рукава рубашки небрежно закатаны по локти, дутая куртка перекинута через спортивную сумку, которая держится на твоем плече и бьет по бедру по мере шагов. На твоем лице застыла усталость, которую я помню по тем дням, когда ты закрывал бар родителей глубокой ночью. Ты останавливаешься, когда видишь меня. Шмыгаешь носом и совсем не выглядишь удивленным. Безмолвно меняешь траекторию движения, отходишь к углу здания. Я так же безмолвно наблюдаю, как ты прислоняешься к стене, достаешь из кармана пачку тонких ментоловых Vogue и чиркаешь зажигалкой. Видимо, мое выражение лица слишком красноречиво в этот момент. Ты интерпретируешь это по-своему. Вопросительно подняв брови, протягиваешь пачку: «Будешь?». — Нет. — Ну Минхо… — Нет, я сказал! Ты достаёшь последнюю из пачки любимых Marlboro, убираешь ее от меня на вытянутой руке, пресекая мои попытки дотянуться, и выкидываешь красно-белую упаковку в мусорное ведро. Мое баловство твоими сигаретами очень быстро вышло из-под контроля и переросло в зависимость. Я не вижу в этом ничего трагичного, и меня жутко раздражает то, что ты продолжаешь строить из себя взрослого, запрещая мне курить. — Ладно. Ладно! — меня взвинчивает, я бросаю попытки отобрать у тебя сигарету, подрываюсь со скамейки и иду в сторону выхода из парка. — Эй, ты куда собрался? Хенджин? — кричишь ты. — Ты думаешь, я не смогу сам себе купить сигареты? — я разворачиваюсь, иду спиной вперед, чтобы ты увидел всю серьезность намерений на моем лице. Бини сползает на глаза, я быстро поправляю ее, — скажу Раджу, что это для тебя, он-то мне продаст. И буду курить сколько вздумается, понял? Ты знаешь, что эта схема сработает. Я могу быть очень убедительным, если захочу, а Радж даже не попросит моего айди, чтобы проверить возраст, потому что я таскаюсь с тобой в его бодегу уже несколько месяцев — он меня знает. Увидев скользнувшее на твоем лице недоумение, разворачиваюсь и расправив плечи шагаю дальше. Так-то! Чтоб ты знал, что я и через твои запреты найду способ делать то, что мне хочется! Я толком даже не успеваю насладиться ощущением превосходства от своей выходки, меня нагоняет шелест твоей найковской куртки и звуки проседающих в снегу кроссовок. Мой мозг моментально понимает, что происходит, но я все равно оглядываюсь, чтобы убедиться: ты бежишь за мной, взглядом обещая жестокую расправу за мою дерзость. Я не думая срываюсь с места. Внутри меня эмоции тоже срываются, скачут разноцветными попрыгунчиками от желудка к сердцу, вырываясь на воздух смехом, туманом горячего дыхания и ребяческим визгом. Я знаю, что ты все равно догонишь — вопрос времени, но я не сдаюсь, начинаю петлять между прогуливающихся по зимним аллеям Центрального парка людей. Они злятся на то, что я использую их в своих маневрах, а я не могу перестать истерически смеяться подгоняемый восторгом от этой погони, в которой, чувствую, что вот-вот проиграю. «Вот-вот» наступает ровно через три секунды. Ты тянешь меня за капюшон куртки, обхватываешь за корпус и безжалостно валишь нас двоих в сугроб на краю дорожки. Я понятия не имею, какие феврали в Нью-Йорке — это мой первый. Но ты говоришь, что он выдался очень теплым и щедрым на снег. В штате, где родился я, настоящую зиму можно увидеть только в не чищенной несколько месяцев морозилке, поэтому, третий за месяц снегопад я воспринял как самое настоящее чудо, и уговорил тебя сходить со мной в парк перед работой, чтобы снова посмотреть на всю эту красоту. Я пытаюсь бороться с тобой вкладывая все силы, а ты совсем не напрягаясь оказываешься сверху, вдавливая меня в снег и пытаешься словить мои руки, которыми я луплю тебя куда только могу достать. Ледяная крошка тает за шиворотом, кусает за щиколотки и шею, и мне, если честно, никогда в жизни не было так весело. Одно твое выражение лица чего только стоит: ты так смешно морщишься, задирая верхнюю губу, кажется, что злишься, но на самом деле, получаешь не меньше удовольствия от этой игры. Мы знакомы всего несколько месяцев, а я это уже понимаю. Мы знакомы всего несколько месяцев, Минхо, а я уже так сильно влюблен в тебя. — Все! Все! Хорошо! Ты победил! Сдаюсь! — выкрикиваю я, растратив все силы и воздух в легких на смех и попытки вывернуться из твоего захвата. — Ты действительно думал, что сможешь убежать от меня? — Я поддался, — фыркаю я, закатывая глаза. — В следующий раз не поддавайся, а то я даже не успел разогнаться. Я делаю вид, что оскорблен, пытаюсь скинуть тебя снова, а ты смеешься, даже на миллиметр не сдвинувшись с места. — Я все равно буду курить, — это я заявляю уже из принципа. — Не будешь, — ты перехватываешь обе мои руки и вжимаешь их сильнее в снег, чтобы я не вырвался. А я и не собираюсь. Перед глазами серая вата зимнего неба, а на нем инверсией твое безупречное лицо и зашторенный вылезшими из-под шапки кисточками волос взгляд. Такой же строгий и осуждающий, которым смотрели на меня родители, когда я просил о чем-то, о чем просить было не положено. Я не хочу так… Не хочу становиться тебе просто другом, которого ты опекаешь, не хочу, чтобы ты считал меня младшим братом, которого нужно прятать от жестокой реальности большого города и его демонов. Да, мы начали именно так, но я не хочу так продолжать. Поэтому я стараюсь объяснить тебе. — Мне нравится здесь, Минхо, безумно нравится несмотря на то, что Нью-Йорк все еще жутко пугает меня… На смену темы ты реагируешь настороженно, хмуришься, а я не планирую редактировать интонации и подбирать слова, выдаю мысли как есть, испачканным страхами черновиком: — … и я очень хочу остаться. Но я не смогу, если ты будешь лишать меня той свободы, ради которой я сбежал. Через месяц мне исполняется двадцать один, я получу айди и больше не буду просить сигареты у тебя, без проблем смогу покупать сам. Блин, да дело даже не в этом… Как я могу понять кто я, и чего хочу, если меня запирают в четырех стенах и не позволяют принимать собственные решения? Я знаю, что не все они будут правильными и далеко не все принесут пользу… Я знаю, что могу наделать кучу ошибок, за которые потом придется расплачиваться, но… Я хочу делать эти ошибки. Мне не нужен чужой опыт, я хочу жить сам, а не по кем-то написанной инструкции. Понимаешь? Ты теряешься где-то в потоке моих слов. Неосознанно ослабляешь хватку и уводишь взгляд в сторону, задумываясь над сказанным. За те пару месяцев, что мы знакомы, я многое успел понять о тебе. В тебе воспитали особую почтительность к традициям и семейным ценностям. Обязательства перед родителями ты принимаешь со смирением, хотя по натуре ты ужасно упертый и любишь делать все по-своему. Ты уважаешь их решения, даже если не согласен с ними. В Корее это называется Хёдо — ты как-то пытался объяснить мне, почему ты должен своим родителям больше, чем самому себе. Если честно, я так и не понял этого. То, с чем ты так легко миришься, для меня — спусковой механизм, запускающий очень глупые, необратимые реакции: протест, борьбу, и желание сбегать. Я не пытаюсь манипулировать тобой, Минхо, я просто не хочу, чтобы ты был тем, кто будет приводить этот механизм в действие. Я легко освобождаю руку и кладу на твое предплечье, заставляя снова посмотреть мне в глаза. — Не ограничивай меня никогда и ни в чем. Меня это пугает больше, чем перспектива остаться без единого доллара на улице в незнакомом городе. И теперь вижу, что ты все понимаешь. Думаешь не долго, а потом капитулируешь, выкидывая вместо белого флага тяжелый вздох и риторическое: — Ну вот что мне с тобой делать? Поцелуй меня. — Поцелуй меня… Я не успеваю за своими желаниями, они срываются с языка без разрешения. Мое сердце приколачивает себя к ребрам, когда я вижу, как твой взгляд приобретает новые глубины, как меняется мимика твоего лица, как ты мельком смотришь на мои губы. Ты не в первый раз так на них смотришь, не думай, что я не заметил. А потом снова мне в глаза, как будто пытаешься убедиться, что услышал правильно. Да. Все правильно. Никакого подвоха нет. Есть я, ты, и очень яркие, пока еще до конца не понятные нам чувства. Есть роняющее белый пух небо, твои губы на моих, обжигающее замерзшие щеки дыхание и пошлое присвистывание кого-то из прохожих, обратившего внимание на то, чем мы занимаемся в снегу. Мне вдруг становится ужасно стыдно. Под слоями одежды вскипает смущение, я разрываю поцелуй, о котором сам просил и вжимаюсь в тебя, пряча лицо в вороте твоей куртки. Твой мягкий смех в этот момент похож на фырканье кота. — Хёнджин, — тихо-тихо зовешь ты, — ну чего ты? Все в порядке. Пойдем. А то замерзнешь еще. Я киваю, позволяю вытащить себя из сугроба, и когда отряхнувшись, решаюсь поднять глаза, вижу столько бесстыжего самодовольства на твоем лице, что смущаюсь еще больше. И когда по пути из парка ты берешь мою руку и прячешь в кармане своей куртки, чтобы согреть, мои щеки алеют еще сильнее. Наверное, хорошо, что нам приходится расстаться на весь оставшийся день: тебе к родителям, помогать с разгрузкой товара, а меня ждет Родриго Санчез, владелец мексиканской забегаловки, любезно согласившийся взять на работу посудомойщиком несовершеннолетнего, без каких-либо документов. Я весь вечер глупо улыбаюсь остаткам еды, которые соскребаю с тарелок в мусорное ведро, совсем не раздражаюсь на вонь, перемешанную с запахом хлорина и хлюпающую в перчатках мыльную воду. Я быстро, и очень безответственно мою полы, потому что тороплюсь: целого дня было достаточно для того, чтобы смущение от нашего первого поцелуя испарилось и осело в сердце кристально чистым желанием скорее увидеть тебя снова. Я не иду, бегу по улице в сторону бара — настолько мне не терпится, залетаю в помещение, точно зная, где тебя искать. Сегодня пятница, вечер музыки восьмидесятых. Барная стойка занята постоянными клиентами, на чьей тоске по родной корейской культуре держится ваш скромный семейный бизнес, и даже увлеченный беседой с одним из них, ты замечаешь меня у входа и даришь одну из своих микро-улыбок. Интересно, ты чувствуешь то же, что и я в этот момент? В тебе так же пузырится влюбленность, расцветая в легких бутонами и зудя между лопатками прорастающими крыльями? Я протискиваюсь к бару, сажусь за крайний стул, который всегда свободен для меня. Твоего отца почему-то нет, ты один, и по количеству людей я вижу, что очень занят. Я ничего не требую. Подперев кулаком подбородок просто наблюдаю. Уже привык вот так сидеть вечера напролет, смотреть и слушать — приобщаться к культуре, от которой у меня только имя и специфический разрез глаз. Иногда ты не отходишь, стоишь рядом и мы подолгу разговариваем, а бывает, как сегодня — твоего внимания требуют гости заведения. Но несмотря на количество заказов и желание других присесть бармену на уши, ты все равно находишь минутку, чтобы сделать мою любимую, ядерно-острую Virgin Margherita и принести мне. Ты ставишь стакан передо мной, опираешься локтями на барную стойку и наклоняешься, оставляя между нами неприлично мало пространства, а потом говоришь: — Я скучал. И очень сильно хочу тебя поцеловать, но я не буду делать это сейчас, потому что публичное проявление чувств тебя явно смущает. Поэтому… — Эй, Минхо! Кто-то зовет тебя на другом конце бара, отвлекая на секунду, а я не могу пошевелиться, прикованный к месту тяжестью запутывающихся в животе узлов. Смотрю на твой профиль, металлическое колечко в покрасневшем ухе, маленькую родинку на шее, а потом снова цепляюсь за возвращенное мне озорство твоих глаз.… — Поэтому подожди пару часиков, ладно? Куда я, по-твоему, могу деться? Сбежать? Мне некуда, ты знаешь. И повода для этого тоже нет. Хотя… — Хочу курить. Дай сигареты, — я решаю вот таким образом успокоить слишком громко резонирующее с твоими признаниями сердце, и заодно проверить, действительно ли у меня не будет повода убегать от тебя. А ты как будто ждал. Отодвигаешься. Опять твоя микро-улыбка, в этот раз другая, странная и очень хитрая. Достаешь из кармана незнакомую пачку тонких ментоловых Vogue и хлопаешь ею по барной стойке. — Это что? — кривлюсь я, глядя на помятую бирюзовую упаковку с пометкой Ultra Light/Less nicotine. — Сигареты. Решил поменять бренд… — ты невинно пожимаешь плечами и уходишь к гостям на другой конец бара. Твоя схема сработала. За месяц я привык к легким сигаретам, и после никогда даже не задумывался над тем, чтобы перейти на более крепкие. Ты услышал меня: не стал запрещать, но попытался сделать хоть что-то, чтобы я травил себя меньше, хотя сам ненавидел тонкие и ментол. Не могу поверить, что ты до сих пор не поменял сигареты. — Я, вообще-то, бросил, — говорю я, и вытягиваю сигарету из пачки. Ты подставляешь руки с зажигалкой ближе ко мне. Я морщусь от яркой желто-рыжей вспышки на периферии кончика носа, вдыхаю глубоко, превращая пыльцу в легких в ядовитую пыль, и с наслаждением выпускаю ее из себя на свободу. — Я вижу, — хмыкаешь на мою глупую реплику. Статистика говорит, что с сигаретой в руке человек ярче выражает свои чувства. Ему проще жаловаться, сложнее хранить секреты, интереснее сплетничать. Потому что мозг отвлекается на механические действия и забывает о том, что ему нужно фильтровать реакции и притворяться. Это правило никогда не действовало на тебя. Ты всегда выглядел пугающе загадочно в те моменты, когда подпирал какую-нибудь вертикальную поверхность ногой, засовывал одну руку в карман джинс и курил, забавно прикрывая правый глаз от дыма и наблюдая за своим собеседником. Прямо как сейчас. — Я думал, что ты уже ушел, — признаюсь я. — Ты всегда опаздываешь, — говоришь так спокойно, как будто это что-то само собой разумеющееся. На обвинения в опоздании мне, как обычно, хочется защищаться. Но я не буду — ты ведь прав. — Как дела в баре? — Бар закрыт, — треск жженой бумаги, вдох, — в магазине сверху рорвало трубу, нас затопило. Ремонт в процессе, — выдох. Твоя табачная пыль гонится за моей к свету фонаря. Так вот почему ты здесь. — Черт, мне жаль… — звучит сухо, но надеюсь, ты чувствуешь, что это искренне. Мне, правда, жаль. Наверняка эта ситуация изрядно потрепала тебе нервы. И не только тебе, — как родители? — У мамы хуже с давлением, она в основном дома. Отец… умер. Треск, вдох, выдох, наша пыль смешивается под холодным искусственным светом. Я застываю вот так, с сигаретой у рта и пытаюсь не выдать скрутивший мои внутренности спазм. Умер? Он же шел на поправку, врачи говорили, что реабилитация проходит хорошо… — Год назад. Мы уже это пережили, у нас все в порядке. Так что, пожалуйста, не нужно сейчас лишней драмы, ладно? Ты, наверное, по моему лицу понял, что я сейчас начну нести какую-то неуместную чушь, пытаясь извиниться за то, что я задел эту тему… Вряд ли еще одно «мне жаль» исправит ситуацию, а это единственное, что я могу найти сейчас в своем резко сократившемся словарном запасе. Поэтому я просто поджимаю губы, струшивая пепел на влажный асфальт. Почему я думал, что разговор будет даваться легче? Почему я думал, что нам будет о чем поговорить спустя несколько лет неизвестности? Ты не помогаешь. Молчишь и смотришь. Выбрасываешь выкуренную до фильтра сигарету, когда моя сожжена лишь на половину и подрагивающими пальцами достаешь вторую. Пока ты отвлекаешься на непослушную зажигалку, украдкой кидаю взгляд на тебя. Твое тело просит тепла, я вижу это по восставшей мелкими мурашками коже на руках и шее, по покрасневшему носу, которым ты все чаще шмыгаешь. Я хочу попросить тебя одеться, но боюсь, что ты ответишь на это грубо. Скажешь, что это не мое дело, и я тогда почувствую себя еще хуже, чем уже. — Я думал, ты будешь выглядеть по-другому, — справившись с огнем, наконец произносишь ты. Звучит скептически, даже как-то разочарованно. Я не понимаю, что ты имеешь ввиду. — Что ты имеешь ввиду? — Думал, что когда ты будешь счастлив, ты будешь выглядеть по-другому, — отвечаешь более развернуто. — Не говори ерунды, Минхо, я выгляжу совершенно иначе, — я кривлюсь так, будто услышал самую большую глупость в своей жизни. Я никогда не выглядел лучше, чем сейчас… — А по глазам и не скажешь. Палец в кармане пальто слишком сильно впивается ногтем в кожу, сдирая заусеницу. Больно. — Мне нравится моя работа, я снимаю отличную квартиру недалеко от центра, есть машина. У меня все замечательно, — стараюсь звучать убедительно. Нахожу в коллекции своих улыбок ту, что надеваю, когда не хочу, чтобы обо мне беспокоились посторонние люди. Ты ее видишь впервые. — Здорово. Я рад за тебя, если так. Слова рвутся молчанием и исчезают в никотиновом тумане. Я замечаю, как твои плечи мелко передергивает, и у меня вдруг включается эмпатия: ты уже не можешь скрывать того, что замерз, а я задерживаю тебя ради этого неловкого, никому не нужного разговора. — Я пойду. Уже поздно… Я рад был видеть тебя, Минхо, п… — с моего языка чуть не срывается неуместное «передавай привет родителям», но я вовремя останавливаю себя, — пока. Я выкидываю сигарету и ухожу, даже не взглянув на твою реакцию. Греческие боги провожают меня обратно мраморными взглядами. Они всё знают, подсматривали из-за угла, теперь шепчутся в моей голове, обсуждая увиденное. Там все вперемешку: оливки на блюдце, тепло твоих рук на моей спине, протянутая пачка сигарет, «ты всегда опаздываешь», все твои взгляды, присутствие чужой смерти, «я рад за тебя, если так», «а по глазам и не скажешь…». Жаль, что твои глаза не читаются так легко, как мои. Я так и не понял, что значила для тебя эта встреча. Стараюсь не думать об этом, потому что накручу, нафантазирую всякую чепуху, от которой потом сам и буду мучаться. Порыв холодного ветра хватает меня за шею, заставляя притянуть плечи к ушам и все же запахнуть пальто. Я на автопилоте ускоряю шаг. Почти пробегаю мимо неоновых отражений и витрин бутиков, украшенных рождественским триколором, по привычке игнорируя подсказки светофоров и пьяные компании, ищущие очередной клуб, и возвращаю внимание реальности только когда вижу, как с противоположной стороны улицы отъезжает эвакуатор с моим лексусом на платформе. Конечно… Ведь этот вечер устроил мне недостаточно сюрпризов. Черт… Я задираю голову и выдыхаю раздражение к небу. Вызвать такси не проблема. Два клика в приложении и в начале третьего я буду дома. Завтра с утра разберусь со штрафстоянкой, оплачу расходы и заберу машину. Все просто, и я не понимаю, почему вдруг этот вечер прибивает меня к земле такой дикой усталостью. Я буквально чувствую, как мои плечи опускаются под грузом этих мелких проблем и не могу заставить себя даже достать телефон из кармана. Стою и пялюсь на пустое место, как идиот. Я даже не замечаю выпутавшуюся из редкого ночного потока машин одну, застывшую на обочине возле меня. Короткий сигнал выдергивает меня из ступора, заставляя поднять глаза. Honda Civic две тысячи восьмого года. Серебристая когда-то, теперь скорее серо-белая, с облупившейся краской на капоте и крыле, ржавеющую границу которой ты заклеиваешь разноцветными стикерами. Ты переваливаешься через коробку передач к пассажирской стороне и крутишь ручку, опуская стекло. — Забыл где запарковался? — со смешком спрашиваешь ты. — Эвакуатор, — пожимаю плечами. — Так торопился к своему акционеру, что бросил машину где попало? Не верю своим ушам. — Он не акционер, а инвестор, — поправляю я, не скрывая возмущения от твоего выпада, — и я… я думал, что отделаюсь штрафом. Не было парковки. Ты закатываешь глаза и смеешься с меня, а я совсем теряюсь в происходящем. Где было твое настроение и вся эта непринужденность пятнадцать минут назад? Для чего ты остановился, просто посмеяться с меня? — Садись, я подвезу. А, то есть, для этого? — Спасибо, не нужно. Я вызову такси. — Хёнджин… — Не хочу тебя задерживать. Сесть к тебе в машину, позволить отвезти меня домой — это продлит этот странный вечер еще на двадцать минут. Не думаю, что мне это нужно. — Хёнджин, — твой голос проседает от усталости, — давай ты не будешь упрямиться. Мне не сложно, и ты меня не задерживаешь. Я просто предлагаю помощь. Я смотрю на тебя, вижу просьбу согласиться в глазах и понимаю, что ты просто пытаешься исправить то, что произошло. Не хочешь сегодня вместо сна вычищать этот неприятный осадок после нашей встречи, осевший где-то под сердцем. Я тоже не хочу. — Хорошо, если тебе действительно не сложно… Ты открываешь дверь изнутри, и стоит мне усесться на переднее пассажирское сидение я утопаю в мозаике знакомых запахов: Кофе, потому что ты выживаешь на кофеине, ментол от тех самых сигарет и запах картошки фри, пустая коробка из-под которой валяется на приборной панели. Картонная морда кота с поломанным ухом, болтающаяся под зеркалом заднего вида, уже давно превратилась из ароматизатора в декор. — Замерз? — спрашиваешь ты, выруливая на дорогу. — Немного, — тихо признаюсь, подставляя руки к под поток теплого воздуха из решетки. Ты тянешься к панели управления и включаешь обогрев на пару градусов выше. — Куда ехать? Я не называю адрес, даю тебе указания доехать сначала до пересечения восьмой и Миллбери, а после свернуть на Хьюстон в сторону Сохо. Пока ты сосредотачиваешься на развилке, я позволяю себе осторожно осмотреться. Здесь практически ничего не изменилось. Те же потертые сидения с выцветшей обивкой. На водительском заплатка из черной изоленты, там где ты когда-то прожег дыру сигаретой. С моей стороны — слезшая кожа у подлокотника. Это я пытался стереть ацетоном пятно и сделал еще хуже. Я помню, как расплакался тогда из-за этого, а ты успокаивал меня, обвиняя во всем дешевый дерматин, а не мою глупость. Тепло проскальзывает мягкими потоками под рукава пальто, снимая с моего тела пленку напряжения. Коробка передач все еще издает этот странный звук, когда ты переключаешь со второй на третью. На приборной панели все так же валяется мелочь — несколько монет, скрепка, старый чек из продуктового магазина, а в углу заднего стекла выцветшая наклейка «Baby on board», которую ты приклеил в шутку, когда я заснул на заднем сидении во время нашей первой летней поездки на пляж в Саусхэмптон. Я прячу улыбку, отвернувшись к окну. У этой старенькой хонды очень редкая комплектация из воспоминаний… — Минхо, нас могут заметить… Господи… Что ты делаешь… Я пытаюсь выгнуться так, чтобы тебе было легче снять с меня шорты. Нам не хватает места на заднем сидении, спинки кресел ограничивают движения даже в лежачем положении. Я не успеваю вдохнуть, твой язык ныряет мне в рот, сплетаясь с моим. Меня оглушает смесь нашего тяжелого дыхания и звуки проносящихся над нами по трассе автомобилей. Ты спрятал нас под магистралью на заброшенной дороге, но мне все равно страшно, что кто-то решит проверить, что там происходит в машине, одиноко припаркованной в тени моста. — Ты… не хочешь? Скажи… я… мы можем поехать дальше, можем… — ты теряешь слова, по пути от моих губ вниз, роняешь неразборчивыми шепотом в шее, оставляешь парочку горячих у ключиц и застреваешь губами на моих сосках. Мой стон громкий и яркий, совершенно несдержанный, отвечает на твой вопрос: я не хочу останавливаться. С твоим не понимающим намеков соседом по квартире и домоседами-родителями, возможность уединиться для нас это настоящая редкость. Нам приходится изощряться, делать все очень быстро, в очень неудобных местах, с постоянной угрозой быть застуканными. Денег, которые нам удалось скопить за весну, хватило на двухдневную аренду крохотной обшарпанной студии в получасе езды от пляжа, в которой помещаются только кровать, столик и душевая. И тем не менее, я не мог дождаться этой поездки. Ты тоже. Настолько, что, едва выехав из города мы начали искать место, где можно выплеснуть восторг от предстоящих выходных наедине. Ты пытаешься выпрямиться, чтобы стянуть с себя прилипающую к телу футболку и стукаешься головой об потолок. Шипишь, потирая затылок, а я стараюсь не смеяться. Пытаюсь отвлечь тебя. Кладу руки тебе на грудь, соскальзываю пальцами по коже, прорисовывая рельеф мышц, вижу, как подбирается твой живот, какой твердый ты там, под тканью серых джоггеров. У меня пересыхает в горле, сердце набирает обороты, когда я подымаю взгляд и вижу куда более красноречивое проявление желания в твоих глазах. — Я хочу тебя, — я на перегонки, шепчу об этом первым и тяну тебя за бедра к себе, впиваясь в твои губы своими. Окна закрыты, но даже не смотря на кондиционер, в машине душно. Июль беспощадный — я не знал, что в Нью-Йорке летом может быть так же жарко, как и в Техасе. Я задыхаюсь, когда ты просовываешь руку под резинку моих боксеров и начинаешь ласкать меня. Там уже влажно, и не только от пота. Ты дышишь чаще — я знаю, как сильно тебя возбуждает, когда я делаю, как сейчас: стону прямо тебе в рот и почти больно кусаю губы. — Я кончу, тебе даже не нужно будет до меня дотрагиваться, — угрожаешь ты. Я легко стягиваю с тебя штаны вместе с нижним бельем и прошу, чтобы ты взял их вместе. Нас вместе. Наше возбуждение слипается, оковывается твоей ладонью, я смотрю на это ужасно пошлое и возбуждающее зрелище, облизываю пересыхающие от горячего воздуха губы, и закидываю голову назад, когда ты сжимаешь крепче и проводишь кулаком вверх и вниз. — Черт… Хёнджин, — ты упираешься головой мне в плечо, целуешь и кусаешь, ускоряясь. Толкаешься сам в свою ладонь, я тоже пытаюсь, потому что не могу сдерживаться и контролировать свое тело. Чувствую, как пальцы свободной руки зарывается мне в волосы, оттягивают отросшие светлые пряди чуть отрезвляя легкой болью — ты это не контролируешь, когда на пределе. Так жарко и хорошо, я в каком-то безумии мечусь под тобой, выдыхаю твоим именем, вдыхаю твоим запахом, зацикливая тебя во всех моих сознательных и бессознательных, и так до момента, пока тяжесть внизу живота не выстреливает ярким всплеском эмоций и горячей жидкостью. Твое тело расслабляется на мне, липнет и щекочет кончиками волос по шее. Хотя мы все еще находимся в машине, припаркованной под загруженной автомагистралью, мы не торопимся. Это странно приятно ощущать себя испачканным тобой и не подгоняемым попытками как можно быстрее одеться и скрыть то, чем мы тут занимались. Я хочу вот так все выходные… Лежать с тобой в постели и никуда не торопиться. Целовать, разговаривать в каждой глупости, которая придет мне в голову. Мне даже все равно, если мы ни разу не попадем на пляж… Ты лениво целуешь, и легко ведешь подушечками пальцев от колена по бедру вверх, добираешься до ягодицы и сжимаешь. — Джинни… — М? Мы звучим как две скрипучие, уставшие двери. Я чувствую, что ты улыбаешься, когда я начинаю перебирать пальцами твои волосы на затылке. — Я люблю тебя. — Тебе жарко? Я, видимо, еще не до конца перешагнул из прошлого в настоящее, потому что оборачиваюсь на тебя с абсолютно потерянным видом. — У тебя щеки красные. Выключить обогрев? — еще раз переспрашиваешь ты совершенно серьезно. — А, да. Если можно, скрути немного, пожалуйста. И заодно скрути скорость, с которой на меня накатывают воспоминания. Пожалуйста. Ты выключаешь печку и делаешь чуть тише радио, звуки которого я даже не заметил. Там Марайя, своим рождественским синглом напоминает, что сейчас не лето, а декабрь. Она невозможно долго держит высокие ноты, как будто совсем не нуждается в кислороде. В отличие от меня, я почти задыхаюсь. Поэтому без спроса приоткрываю окно и игнорирую твой осторожный взгляд в мою сторону. — Куда дальше? Удивительно. Меня выкинуло в прошлое на целых пятнадцать минут. Ты уже практически возле моего дома. — На следующем перекрестке направо и можешь припарковаться, — объясняю я, прочищая горло. Двигатель глохнет, коробка снова издает этот странный свист, когда ты ставишь ее на нейтральную передачу. Ты, наверное, единственный в этом современном городе, кто до сих пор ездит на механике. Я никогда не понимал твою верность этой машине, а ты всегда отшучивался, что просто однолюб. — Престижный район, — ты складываешь руки на груди и чуть наклоняешься вперед, выглядывая в лобовое на зеркальную высотку. — Да. Тут тихо и спокойно. Отличная инфраструктура. Спортзал в доме, магазины рядом и все такое, — пожимаю плечами, — непривычно только, что окна не открываются. Твои брови взлетают вверх в искреннем удивлении. — Чего так? Боятся, что жильцы от хорошей жизни начнут выкидываться из окон? — смеешься, даже не понимая, насколько высокий процент правды в твоей шутке. Я не отвечаю, только скромно улыбаюсь, делая свой вклад в попытку исправить впечатление от нашей сегодняшней встречи. — Спасибо, что подвез. И я, действительно, был рад видеть тебя. Это было, конечно, неожиданно, но… Я рад. Ты киваешь несколько раз, соглашаясь. Это лучшая нота, на которой мог закончиться этот вечер. Я чувствую, что нужно либо уходить, либо сказать что-нибудь еще, чувствую это странное замешательство, которое вырывается из меня совершенно неуместным: — Не хочешь зайти на кофе? Ты хмуришься, отводишь взгляд. — Это… не очень хорошая идея, Хёнджин… — Тогда чай? Ты не понимаешь, зачем я это делаю. Смотришь на меня настороженно и тут я осознаю, что ты, возможно, видишь в моем предложении совсем не тот контекст, который я вкладывал. Я быстро впадаю в панику, краснею, машу руками. — Нет, нет, Минхо… Я просто хотел быть благодарным за помощь, пожалуйста, не подумай, что я имел ввиду что-то… или хотел что-то от тебя… Боже… Мое лицо сейчас, наверное, ярче горящей на панели лампочки проверки двигателя, я прячу его в руках и слышу, как ты смешливо фыркаешь. — Я ничего такого не подумал. Все в порядке, Хёнджин. Я просто устал и поеду домой. Господи… Я веду себя как полный придурок! Я выдыхаю, растираю лицо руками, чтобы хоть как-то оправдать его пунцовый цвет, и мне становится немного легче, когда в очередной микро-улыбке на твоем лице я вижу, что ты не думаешь обо мне плохо. — Если тебе вдруг понадобится помощь в чем-то… Ну не знаю, ты снова будешь торопиться на свидание с каким-нибудь акционером и бросишь машину под знаком «Парковка запрещена»… — Он не акционер, а инвестор, — снова поправляю я, вызывая у тебя приступ глубокого закатывания глаз. — Томэйто, томато… — с пренебрежением бросаешь ты, — так или иначе, ты всегда можешь позвонить мне, если захочешь. Я не менял номер. Я не ожидал такого предложения, если честно. Но слышать это слова от тебя приятно. — Хорошо. Я буду иметь ввиду. Доброй ночи, Минхо. — Доброй ночи. Я ухожу от тебя второй раз за вечер, теперь без тяжести на плечах и неприятного осадка на сердце. Квартира встречает меня мягкой подсветкой по периметру потолка и нагнанным кондиционером теплом. Я достаю из заначки тонкую ментоловую Vogue и подкуриваю у включенной вытяжки на кухне. Через панорамное окно считаю мерцающие ячейки в разнокалиберных высотках и фантазирую, почему люди в них не спят. Сколько из них ссорятся, сколько занимаются любовью, сколько под влиянием алкоголя открывают друг другу самые страшные секреты, сидя за кухонным столом? Сколько из них так как я, думают о… Я дергаюсь от резкого звука вибрации телефона. На экране сообщение от незнакомого номера: «Это Маркус. Не могу перестать думать о тебе. Что если я заеду за тобой утром, и мы сходим на кофе?»