Chiaroscuro

Дорога до виллы была долгой и немного муторной: у нас спустило шину, и пришлось менять её прямо на обочине. Всё время клонило в сон. Пейзаж казался знакомым и предсказуемым, но оставался почти единственным отвлечением от скуки. Читать книгу или скроллить соцсети не хотелось — казалось, это только усилит тошноту. Может меня укачало: такое случалось часто. — Гарри, не спать, — Гермиона наклонилась ко мне и протянула недокуренную сигарету. Я поблагодарил её, глубоко затянулся и выдохнул дым в приоткрытое окно. Мы весело провели ещё пару дней вместе: ходили по барам и маленьким кафешкам, снова заглянули в собор, обошли все примечательные места, о которых нам рассказали местные. А эту ночь мы провели в небольшой деревне, если её вообще можно так назвать. Там, за ужином в пиццерии, мы познакомились с одним молодым писателем. Его звали Паоло. Имя подходило ему. Первая буква «п» произносилась до того мягко, что я ловил себя на том, как невольно улыбаюсь. И в нём и самом была мягкость — эта обаятельная манера говорить чуть щуря глаза, неторопливость жестов… Даже грубость, если он позволял себе её, выходила приглушённой, лишённой резкости, и потому вызывала не отторжение, а лёгкий смех. Погружаясь в воспоминания о том вечере, я пытался восстановить цельную картину: деревянные столы, лучи закатного солнца, запах теста и специй, Паоло, сидящий чуть в стороне, расслабленно откинувшись на спинку стула. Он казался частью этого вечера так же естественно, как открытые окна или привкус вина на языке. Свет ложился на него неровно, задевая плечо, линию шеи, скользя по руке; веснушки на коже проступали особенно отчётливо, нарушая правильность черт и делая его живым — не статуей, хотя сходство было. Я наблюдал за ним с тем спокойным вниманием, с каким смотрят на пейзаж. Его присутствие не требовало реакции. Оно не давило, не притягивало. Рядом с ним было легко дышать: пространство оставалось ровным, воздух — свободным. Ничто не выходило из равновесия. И именно эта ровность запомнилась сильнее всего. В ней не было напряжения. С Томом пространство всегда сжималось, словно стены двигались с двух сторон, норовя сдавить, а тело отзывалось раньше мысли. Каждый взгляд имел вес, так же как и каждая фраза, не озвученая вслух. Здесь же всё оставалось тихим, спокойным и нетронутым. Не требовало продолжения. Паоло подарил мне свою книгу, сказав небрежно, что для него будет честью, если я её прочту, или хотя бы пролистаю, задержав взгляд на нескольких страницах. В его тоне не было настойчивости; скорее, осторожная надежда, оставленная на моё усмотрение. Уже позже, ночью, пролистав книгу без особой цели, я обнаружил между страниц короткое четверостишие, написанное от руки и, как выяснилось, обращённое ко мне. Это показалось немного диким — в первую секунду я даже не смог понять, как должен на такое реагировать. Но, дочитав, невольно хмыкнул: не столько от смущения, сколько от неожиданной откровенности. Он писал о том, как жарко мне было бы, останься я с ним ночью, в его комнате. Машина мягко качнулась на повороте, и я открыл глаза. Не знаю, как Драко ещё не заснул за рулём, но даже если бы он попросил, я вряд ли смог бы его сменить. Я перевёл взгляд на друзей. В полумраке салона их лица казались чуть размытыми. Докурил сигарету до фильтра, открыл окно и выбросил её наружу; огонёк на мгновение вспыхнул и тут же исчез в темноте. Потом разлегся на сиденье, подложив под голову куртку, вытянул ноги, как получилось, и позволил дороге убаюкать себя окончательно. Разбудил меня Блейз осторожно, но настойчиво. Он тронул меня за плечо, наклонившись вперёд, и я с трудом разлепил глаза. Мы остановились на заправке; воздух снаружи был прохладным и пах асфальтом. Драко протянул мне сэндвич — мягкий багет, тёплый ещё, с ломтиками сыра и ветчины, чуть влажный от соуса. Я ел медленно, почти не чувствуя вкуса, но разогретый сендвич возвращал телу ощущение «живости». Мы запивали еду крепким чаем из термоса. Он обжигал язык и приятным теплом расходился по груди. Я снова уснул почти сразу, как только мы тронулись. Проснулся уже под утро — около четырёх. Автомобиль мягко катился по знакомой дороге. За рулём все так же сидел Блейз, сосредоточенный и спокойный; из колонок тихо играл инди-поп. Сзади спала Гермиона, уткнувшись в плечо Драко; он сидел неподвижно, боясь разбудить её. Луна рядом читала книгу, подсвечивая страницу небольшим фонариком, который крепится на обложку.  Мы подъехали к вилле. Я попрощался со всеми вполголоса. Забрал вещи из багажника, перекинул ремень сумки через плечо. Машина постояла ещё секунду, потом тронулась, и звук мотора растворился в утренней тишине. Я остался один и пошёл к дому. Утро было ещё совсем ранним. Воздух прохладный, легкий, с явным запахом мокрой земли и зелени. В саду темными очертаниями вырисовывались деревья, и среди них, как небрежные мазки яркого акрила, виднелись яркие апельсины. Листья шевелились от слабого ветра.  Я открыл дверь и вошёл в дом. Внутри было удивительно тихо. Не той спокойной тишиной, к которой привыкаешь, а слишком полной, настороженной. Снаружи чирикали птицы — коротко, отрывисто, словно переговариваясь между собой, — и этот звук резал слух. Ни шагов, ни голосов, ни привычного шума дома — и неудивительно, родители должны были видеть третий сон. Поднявшись к себе, я задержался на пороге комнаты. Шторы были раздвинуты, и мягкий утренний свет солнечными зайчиками ложился на пол и стену. Передумав раздеваться, просто сел на край кровати, потом прилег, уткнувшись лицом в подушку. Тело сразу отзывалось усталостью. Закрыв глаза, уснул почти мгновенно.  Не знаю как долго я спал, но разбудили меня достаточно странным способом, а именно — щекоча пятку. Отвратительно! — Аааааа, хватит, боже зачем!?! — щекотку я не любил, а к такому способу выдергивания из сна относился с максимальным призрением.  — А тебя по другому не разбудишь, я даже попробовал уже намочить твое лицо водой, ты не в какую, только бурчишь под нос «Мама, мама, я же просил меня не будить».  Я в миг замер, как заяц при виде лисы, готовящейся к прыжку. Сама ситуация вмиг показалась мне до того сюрреалистичной, что пришлось ущипнуть себя за руку.  — Том? Что ты тут делаешь?  — Книжку читаю. У тебя кстати достаточно интересный набор литературы.  — Это конечно приятно слышать, но ты не ответил на вопрос.  — Ответил.  Я разлепил глаза, повернулся в сторону голоса, и сердито посмотрел на нахала, который решил что такое грубое нарушение границ приемлемо по отношению ко мне.  Но оценив картину, которая развернулась передо мной, сразу оттаял.  Том сидел на кровати и держал в руках книгу — одну из тех, что я обычно бросал на тумбочку, не заботясь о порядке. Он был одет просто, по-домашнему, и выглядел так, будто сошел со строк какого-то пошлого женского романа. Утренний свет падал на его лицо сбоку, подчёркивая резкость черт, тонкие изогнутые губы, скулы, прямой нос, яркость голубых глаз.  — Твои родители уехали, — сказал он между прочим, продолжая уже начатый разговор. — На неделю. По делам. Я приподнялся на локте. — На неделю? — М-м, — отозвался он, не отрывая взгляда от страницы. — Мне так сказали. Просили присмотреть за тобой, — добавил он после короткой паузы. Я фыркнул. — Отличная формулировка. Он наконец закрыл книгу и посмотрел на меня. — Завтрак уже готов. Я подумал, что тебе стоит поесть, прежде чем ты снова уснёшь.  Я сел, провёл ладонью по лицу, чувствуя, как сон всё ещё затуманивает восприятие слов.  Он поднялся, но на пороге задержался и, не оборачиваясь, бросил: — Кстати… можно я посмотрю твои картины? Вопрос был задан небрежно, но я уловил в нём легкое напряжение.  — Если хочешь, — ответил я после секунды раздумий. — Но при одном условии. Он повернулся. — Каком? Я потянулся, ощущая, как приятно зудят мышцы.  — Я нарисую тебя сегодня. Просто набросок. Ничего серьёзного. Том чуть приподнял бровь. — Я должен бояться? — Зависит от того, как долго ты сможешь сидеть спокойно, — сказал я. Он усмехнулся, и уже прикрывая дверь, бросил последнюю фразу, заканчивая наш диалог.  — Окей, тогда жду тебя на завтраке. У нас, кажется, намечаются планы. Я какое-то время сидел, не двигаясь, слушая, как за дверью затихают его шаги. Все было таким странным… Том и правда пришел сюда, ко мне, и будто это было естественно, разбудил меня.  Я провёл рукой по волосам, пытаясь привести себя в чувство, и только теперь заметил — на тумбочке аккуратно лежала моя книга, та самая, которую он держал в руках. Не так, как я её бросал, небрежно, с заломленным уголком страниц, а ровно, выровненная по краю. Я задержал на этом взгляд, ненамеренно подмечая его привычки. Потом поднялся и, не торопясь, вышел в коридор. Расстояние от моего домика к основной вилле всегда казалось чуть длиннее, чем есть на самом деле. Гравий под ногами тихо хрустел, воздух уже прогрелся, но в тени всё ещё держалась утренняя прохлада. Кухня была наполнена мягким, тёплым запахом утра — горьковатый кофе, сладковатая свежесть фруктов, аромат яиц, только снятых с огня. Открытое окно впускало свежий воздух; занавеска лениво колыхалась от ветра.  Том стоял у плиты спиной ко мне. Я остановился в дверях, не заходя сразу. Не из осторожности — скорее из странного желания продлить этот момент, посмотреть чуть дольше. Он перемещался спокойно, почти лениво, но в этих движениях была точность. Не суетился, не проверял по десять раз, не метался по кухне — мне почему-то показалось, что скорее всего, он идеален даже в готовке.  Я заметил, что рукава его рубашки закатаны до локтей. Ткань чуть помята, как бывает, если в ней спали или просто долго носили… — Доброе утро, — сказал он, не поворачиваясь. И это прозвучало так просто, что я на секунду растерялся.  — Доброе.  Он снял бекон со сковороды, переложил на тарелку и только после этого обернулся. Свет падал ему на лицо сбоку, он чуть щурился, смотря мне в глаза.  — Ты долго спал. — Дорога была длинной. Ты всё это… сам? — спросил я, садясь. — Удивительно, да? — и поставил передо мной завтрак. Яичница. Тосты. Немного фруктов — нарезанных небрежно, но почему-то ровно настолько, чтобы это выглядело… идеально. Я взял чашку. — Без сахара, — сказал он, как будто между прочим.  — Я не говорил тебе. Он пожал плечами.  — Попытался угадать.   Кофе был таким, каким и должен быть — без лишней горечи, без кислоты. Я даже не удивился, что он получился именно таким. Это было… ожидаемо. И задело сильнее, чем должно было. Он сел напротив. — Ты странно на меня смотришь, — сказал он спустя какое-то время. Я не отвёл взгляд. — А ты не запрещал. Он чуть прищурился.  — Это не ответ.  — А ты не вопрос задал, — пробурчал себе под нос, делая очередной глоток кофе.  Он усмехнулся, коротко, почти незаметно, и откинулся на спинку стула, продолжая разглядывать меня уже открыто. — И что ты видишь? Я на секунду задумался. Но слова всё равно подбирались медленнее, чем мысли, которые одна за другой, в сбивчивом ритме, словно не находя покоя, роились у меня в голове. — Что ты здесь, ты приготовил завтрак и…  Пауза. — И это… странно. — В плохом смысле? Я покачал головой. — Наверное, в слишком хорошем.  Он чуть наклонил голову, и в его взгляде мелькнуло что-то едва уловимое — как будто ответ его устроил больше, чем он рассчитывал. Некоторое время мы снова ели молча. — Ты часто готовишь? — спросил я, не поднимая глаз. — Нет.   — Тогда почему сегодня?… — я не договорил, запнувшись на полуслове, раздражённо выдохнул, и всё-таки посмотрел на него. Он наблюдал за тем, как я надкусываю тост. Это смущает.  — А ты как думаешь? Я усмехнулся, чувствуя, как внутри что-то неприятно тянет — все это слишком легко, слишком просто, слишком… вовлекает.  — Не знаю, — сказал я. — У тебя явно есть причина. Он не стал спорить. Просто посмотрел на меня как-то по-особенному тепло.  — Ты хотел порисовать, — сказал он. — Хотел. — И все еще хочешь?  Я кивнул. — Сейчас — особенно. Он никак не прокомментировал мои слова, но уголок его губ едва заметно дрогнул. Дальше мы продолжили завтракать в тишине, и она была такой естественной, будто принадлежала этому утру так же, как мягкий свет, как запах кофе, как редкий звук соприкасающейся посуды. Через какое-то время, мы почти синхронно встали, собрали тарелки. Проходя мимо меня к посудомойке, Том оказался слишком близко, так, что я уловил легкую неизменную нотку его парфюма.  — Не будем тянуть, — сказал он через плечо. Вытер руки, повернулся ко мне. — Мне интересно, что у тебя выйдет. Том подошел к выходу на улицу, и оперевшись плечом о косяк, принялся ждать. Я молча взял сумку, перекинул ремень через плечо. Пальцы привычно нащупали внутри блокнот, карандаши, уголь — это механическое движение помогло удержать себя в равновесии, которое с утра казалось неустойчивым. — Пойдём, — сказал я. Он кивнул, и мы прошли в гостиную. Здесь свет был мягче — не прямой, как на кухне, а рассеянный, словно растворённый в воздухе, он сглаживал резкость линий и делал их чуть менее точными. Достав планшет, я разложил карандаши, не спеша нашёл ластик. Том тем временем меня не торопил. Он спокойно стоял рядом, наблюдая — и от этого ощущение его присутствия становилось еще более ярким.  — Где мне сесть? — все же спросил он. Я поднял голову. — У окна. Чуть боком, чтобы свет падал слева. Том подошёл к коричневому кожаному креслу и опустился в него с привычной, почти ленивой непринуждённостью. Я подошёл ближе и, почти не задумываясь, коснулся его волос, сбивая их безупречную укладку — слишком правильную для того, что я хотел увидеть на бумаге. Я опустился чуть ниже, присел, положил ладонь ему на плечо, чуть поворачивая, задавая нужный угол. — Вот так… — сказал я тихо. — Нет, немного иначе. Пальцы скользнули выше, к линии шеи. Я почувствовал тепло сквозь ткань и задержался на мгновение дольше, чем это требовалось. Он внимательно посмотрел на меня, никак не комментируя происходящее.  — Волосы мешают, — добавил уже тише, замечая, как голос предательски охрип, и понадеялся, что это осталось незамеченным. Он слегка наклонил голову, я поднял руку и убрал прядь с его лица. Движение получилось смазанным — пальцы задержались у виска, потом скользнули в волосы, чуть сдвигая их назад. Я замер на секунду, потом всё-таки убрал руку. — Так лучше, — сказал, отстраняясь. — Ты уверен? — спросил он спокойно. Я кивнул, невольно задержав взгляд на его лице. На секунду всплыло воспоминание о ночи: о том, как легко тогда стерлось расстояние между нами.  Я усмехнулся, садясь напротив и открывая блокнот. Некоторое время не рисовал — лишь смотрел, уже не скрывая этого. Линии лица, поворот головы, напряжение в плечах — всё складывалось в образ, но за ним проступало что-то ещё, неуловимое… Неоднозначное.  — Ты знаешь Караваджо? — спросил я, наконец опуская карандаш на бумагу. — Конечно, — ответил он. — Тебе нравятся его работы? Я провёл первую линию. — Да, наверное. Не знаю почему вспомнил его именно сейчас.  Он чуть наклонил голову. — Расскажи мне о нем, мне нужно развлечься, пока изображаю статую.  Я поднял взгляд, увидел его насмешливое выражение лица и невольно улыбнулся. — В его работах очень точно пойман момент перед действием. Перед тем, как рука коснётся, перед тем, как что-то произойдёт. И в этом напряжении — всё. Само действие уже не важно. Я на секунду замедлил движение карандаша. — У него есть «Неверие Фомы». Там нет ничего… возвышенного. Фома не просто смотрит на Христа, он буквально проверяет, проводит пальцами по его плоти, будто иначе не может поверить. Даже грязь под ногтями видна, и это слишком... Я провёл линию чуть жёстче, чем изначально хотел. — Это не про веру даже. Это про то, что ты не можешь отступить, когда уже прикоснулся. Том не сразу ответил. — Похоже на нас, — сказал он негромко.