Chiaroscuro

Мы ещё долго бродили по улочкам Рима. Конечно, уже бывая здесь раньше, я не испытывал того восторга, что в первый раз, но всё равно словно растворялся в этом величии, в этой тихой духовности, заполнявшей всё вокруг. Отель, в котором мы решили остановиться на одну ночь, так как возвращаться обратно расхотелось, оказался не просто хорошим, а по-настоящему роскошным — в стиле позднего барокко, с изящными коваными балконами, утопающими в цветущем жасмине. Высокие потолки, лестницы из светлого мрамора с витиеватыми перилами, а на каждом пролёте, картины в золочёных рамах. На ресепшене нас встретил пожилой мужчина с ухоженной седой бородой, и в безупречно выглаженном костюме-тройке, словно сошедший со страниц романа. Его итальянский звучал, как старая музыка — тягучий, певучий, с лёгким своеобразным акцентом.  Распознав в нас «своих», а не случайных туристов, он без лишних формальностей предложил лучшие апартаменты с видом на сад и фонтаны. Каждому из нас он вручил тяжёлый ключ, такие редко встретишь в современных отелях, с необычным камнем изумрудно-лазурного оттенка.  С лёгкой, почти горделивой улыбкой он проводил нас в гостиную, в углу которой стоял антикварный граммофон, из которого тихо лилось приятное фортепианное соло. — Если захотите, загляните в наш внутренний сад, — сказал Адэлберто (так он нам представился). — Там стоит одна скульптура — почти такая же старая, как и это здание. По слухам, её создал ученик самого Бернини. Его имя давно утеряно, но искусствоведы, что бывали здесь, уверяли: скорее всего это правда. Он указал на высокую дверь с витражами. За ней, как я понял, располагалась та самая уединённая часть двора, где находилась скульптура, о которой он только что рассказывал. Но мы решили, что сначала немного отдохнём, а потом уже осмотрим сад, прогуляемся по окрестностям и заглянем в пару местных баров. — Ладно, тогда увидимся ближе к вечеру, где-то в семь? — спросила Гермиона. — Только, пожалуйста, без опозданий. Не хочу потом никого вылавливать из погреба с винами.  — Один раз заблудился, а она все никак не забудет, — под нос, сам себе проворчал Блейз. — Я вообще-то в тот раз искал выход на террасу. — Конечно, — хмыкнул Рон. — В подвале.  Все тихо рассмеялись. Драко чуть наклонился к Гермионе: — Ты уверена, что найдешь дорогу до своей комнаты? В этих коридорах легко заблудиться. —  Кажется, я не настолько глупа, чтобы… — она запнулась, — Хотя, думаю, может это мне стоит проводить тебя? — хитро улыбнулась Гермиона. — Вообще-то я немного другое имел ввиду, — ответил он и перестал улыбаться.   — Все же, думаю, что вполне способна справиться с такой сложной задачей, — сказала Гермиона, чуть тише. — Я… — собирался продолжить Драко, но Гермиона только фыркнула и, покачивая бёдрами чуть выразительнее обычного, направилась к лестнице. А Малфой, немного хмурый, неспешно последовал за ней, в сторону лестницы. Мы отправились следом.  Моя комната понравилась мне с первого взгляда — просторная, светлая.  Огромная кровать с резным изголовьем была застелена безупречно выглаженным белым бельём, шёлковые занавески цвета пасмурного неба мягко колыхались по обе стороны окна. Оттуда открывался вид на ухоженный сад, утопающий в ласковом свете послеполуденного солнца.  Я бросил рюкзак в кресло, медленно прошёл к постели, скользнув рукой по плотной ткани покрывала. После длинного, жаркого дня единственным желанием было принять прохладный душ. Ванная полностью соответствовала обстановке: белый мрамор, запах эвкалипта и свежести, несколько аккуратных растений на полках, большое зеркало с подсветкой. Я открыл кран. Немного вздрогнул, но быстро привык к прохладной, освежающей воде.  Закрыв глаза, глубоко вдохнул, выдохнул. И совсем случайно вспомнил прикосновение Тома. Том.  Щемящее, сладкое чувство разлилось в груди. Господи, какие у него сильные руки. Я помню, как он взял меня за запястье, уверенно, почти властно, будто зная, как именно заставить меня трепетать от его прикосновений.  Я провёл ладонью по животу, ниже, и представил, что он смотрит на меня сейчас, своим пронзительным, хищным взглядом, от которого чувствуешь себя полностью обнажённым.  Я зажмурился, провёл рукой по груди, задержался на соске, сжал — и дёрнулся от резкого удовольствия. Толкнулся в кулак, почти вслепую, не сдерживаясь.  Застонал — коротко, с надрывом.  Ноги начали разъезжаться, я упёрся одной рукой в стену, чтобы не соскользнуть вниз, сильно прикусил губу. Сердце было готово выпрыгнуть из груди.  Голос Тома, этот раскатистый тембр, который будто проникает под кожу, и этот его особенный запах — терпкий, чуть горький, с древесными нотками, сводили меня с ума.  Мысли о нем сводили меня с ума. Но я продолжал измываться над собой и думал о том, как Том мог бы подойти ко мне сейчас — медленно, так, как умеет только он. О том, как бы его ладони неторопливо скользнули по моей коже.  Как он сказал бы моё имя — Гарри… Глухо, через стиснутые зубы, охрипшим голосом, раскатав на языке букву «р» так, чтобы я почувствовал то, насколько сильно он меня хочет.  Его сильные, грубые пальцы сжали бы мою талию — резко, жадно. А потом, опустившись ниже, без лишней нежности, вошли бы в меня так, как будто всегда имели на это право, глубоко, точно, туда, где всё сжимается уже от одной мысли о нём. Меня резко накрыло горячей волной, которая прошла сквозь всё тело, выгибая спину. Я сдавленно застонал, и в тот же миг коленом соскользнул по плитке, ударившись о выступающий угол. Каждый нерв вибрировал, как оголённый провод. Я вжимался лбом в стену, хватаясь за неё ладонью, будто мог утонуть, если отпущу. Горячая сперма стекала по животу, с каждой пульсацией будто отпуская напряжение, копившееся целый день. Ресницы слипались от воды. Я не шевелился, просто ждал, пока всё внутри успокоится. Тело было ватным. Я выключил душ. Монотонный шум воды стих, оставив за собой только капли, бегущие по коже. Медленно вышел, накинул полотенце на бёдра, вытер лицо, провёл пальцами по влажным прядям. Прошёл к кровати босиком, с каждым шагом ощущая, как расслабленность сменяет напряжение.  Влажный, ещё дрожащий, я рухнул на кровать. Уткнулся лицом в подушку, вдыхая едва уловимый запах только постиранного постельного белья.  Том всё ещё был в моих мыслях. Он не уходил, не отпускал. И, наверное, я этого не хотел. Вытянувшись, позволил простыням прилипнуть к коже, долго лежал, не шевелясь. Просто позволяя себе упиваться этим.  Том.  Дрянь, что же ты со мной творишь? Я не заметил, как задремал. Просто закрыл глаза на мгновение, и провалился. Проснулся от сквозняка. Тонкий поток воздуха коснулся плеча едва заметно, но этого оказалось достаточно, чтобы вынырнуть из дремы. Простыня сползла куда-то вниз. Кажется, я провалялся дольше, чем планировал. Подполз к краю кровати, и, не поднимаясь, попытался открыть рюкзак. Но по итогу, ничего не вышло, и пришлось все-таки встать, а этого спросонья очень не хотелось.  Я достал тёмно-зелёную рубашку с коротким рукавом и лёгкие чёрные шорты классического кроя, простые, но сидящие идеально. На ноги — вьетнамки. Ничего лишнего, минимализм на максимум, как и нужно для такого вечера.  Перекинул через плечо маленькую сумку, посмотрел на себя в зеркало, и мне показалось, что выгляжу я намного расслабленее чем в прошлые дни.  Когда я спустился вниз, друзья уже ждали в холле. Луна сидела в кресле, листала маленькую книжку, задумчиво водя пальцем по страницам. Блейз и Рон о чём-то тихо разговаривали. Драко стоял чуть поодаль, скрестив руки на груди, и рассматривал потолок, тихо насвистывая себе под нос.  — Извините, — сказал я, подходя ближе. — Надеюсь, вы не слишком долго меня ждали. Гермиона оторвалась от экрана телефона и посмотрела на меня с лёгкой улыбкой: — Всё в порядке. Мы только что решили, что завтра с утра хотим снова пойти в Сикстинскую капеллу, до основной волны туристов. — Хорошая идея, — кивнул я. — Утром там должна быть совсем другая атмосфера. — Если встанем пораньше, еще успеем нагуляться, — добавила Луна. — Хотя мне от чего-то кажется, что мы ляжем поздно, оттого идея встать рано слегка самонадеянна.  — Так, все, харе обсуждать, потом обсудим все, что нужно, пошли на улицу, — проворчал Блейз. — Я видел классный бар на углу.  — Звучит круто, — сказал Драко. — Только с начала предлагаю поужинать.  — Хорошо, тогда выдвигаемся? — спросила Гермиона, уже убирая телефон. Мы вышли из отеля и направились к площади Святого Петра. Закат окрашивал колоннаду в тёплый песочный цвет. Туристов было немного — день клонился к концу, и город наконец выдохнул. Мы шли не торопясь, пока не свернули на тихую улочку с вывеской trattoria, почти безлюдную. Ресторан, в который нас привел Драко, был достаточно простым, с аккуратной сервировкой и приятной атмосферой.  Заказали пасту, немного антипасти, местное вино. Разговоры шли неторопливо, кто-то вспоминал события прошлых дней, кто-то молчал, погружённый в собственные мысли.  После ужина решили все же отыскать тот бар, о котором говорил Блейз. Он оказался именно тем, что нужно.  Мы заняли стол в углу, чуть в стороне от основной суеты, под мерцающими гирляндами. Я откинулся на спинку стула, взял бокал и поднёс его к губам.  Первый глоток коктейля был освежающим, холодным, с выраженным вкусом лайма, чуть горьковатым базиликом и тонкой сладостью сиропа. Он не пьянил, но настраивал на нужный лад. Делал вечер мягче, воздух — легче, а мысли — чуть тише. Площадь перед баром медленно оживала: люди смеялись, громко подпевали играющей песне, а ветер едва заметно шевелил светлую скатерть на соседнем столике. Мой взгляд задержался на молодой паре у барной стойки. Парень что-то шептал белокурой девушке, а она, смеясь, явно заигрывая, прикусывала соломинку. Я поймал себя на том, что улыбаюсь. В них не было ничего особенного, они не выглядели как герои кино, наоборот, обычные, немного неуклюжие. Но в их движениях, в том, как он поправил её волосы, а она снова засмеялась, прижимаясь к его плечу, было что-то живое, тёплое, настоящее. И вот я снова подумал о нём. Том.  Его образ, казалось, вообще не покидал меня. Во время ужина я представлял, как бы он держал вилку, что сказал бы о еде, кто за столом раздражал бы его больше всего. Когда мы шли по улицам мимо витрин, я ловил себя на мысли — а как бы он отреагировал на мой вид? Чтобы сказал про рубашку? Чёрт, я думаю о нём, как подросток о первой влюблённости. Даже сейчас, сидя здесь, я продолжал ощущать его присутствие. Сделав ещё один глоток, позволил себе расслабиться. Не бороться с этим ощущением, не анализировать. Просто признать: он будет со мной, хотя бы мысленно, весь этот вечер. — По-моему, тебе хватит, — заметил я, наклонившись к Гермионе, когда она попыталась поставить пустой бокал на край стола, и промахнувшись, уронила, громко смеясь. — Я абсолютно трезва, — заявила Гермиона с такой серьёзностью, будто защищает диссертацию. — Просто не всё в этом мире стабильно. Вот, например, поверхность столов. — Это глубокая мысль, — сказал Драко. —Мне нравится. — Потому что ты пьян, — заметил Блейз. — Не настолько, чтобы не пойти танцевать, — вдруг заявил Драко.  Луна захлопала в ладоши. Гермиона и Драко вскочили почти одновременно, смеясь, едва держась на ногах, они, не размыкая пальцев, побрели к танцполу. Шатаясь от веселья и вина, переглядывались, говорили что-то друг другу перекрикивая музыку.  Я встал. Потянулся. Чуть покачнулся на месте.  Похоже, коктейль всё-таки был не такой уж и лёгкий. Музыка уже не звучала, она стучала в рёбра, в солнечное сплетение, проходила по позвоночнику вибрацией. Я оказался среди танцующих неосознанно. Сначала двигался осторожно, просто поддаваясь ритму, но потом что-то щёлкнуло. В какой-то момент, я просто отпустил себя. Люди двигались, касаясь друг друга плечами, локтями, спинами. И я позволил этому случиться. Позволил себе двигаться в такт, позволил себе забыть, кто я, что чувствую, и почему всё это вообще имеет значение. Кто-то прижался ко мне сзади. Я не обернулся — просто продолжил танцевать. Его руки скользнули по талии, обводя изгибы. Мой затылок касался его подбородка.  Мы были слишком близко. Дышали почти в унисон. Я не знал, кто он, и мне было всё равно. Я тёрся о него бедрами, чувствовал, как его ладони скользят всё ниже, обхватывая крепче. Вздрогнул, от того насколько интимно он прижал меня к себе, но не отпрянул, а наоборот, прильнул к нему еще сильнее.  Открыв рот, резко вдохнул.  Запах. Тот самый. Узнаваемый до дрожи. Боже, может я просто ошибаюсь, и он мерещится мне даже сейчас?  Попытался повернуться, но незнакомец сам аккуратно развернул меня к себе. Нет. Не незнакомец.  Том прищурился с лёгкой улыбкой, будто только что понял, кто перед ним. Возможно, мне это только показалось, я всё ещё был пьян, но в его взгляде мелькнуло нечто голодное и одновременно поражённое. Словно он и представить не мог, что я могу быть вот таким. И это открытие захватило его врасплох. — Здравствуй, Гарри, — прошептал он мне на ухо, наклонившись максимально близко, и его тёплое дыхание опалило кожу. Я вздрогнул и поспешно отвернулся, слишком резко, слишком неловко, будто пытаясь спрятаться от чего-то, что уже и так случилось. И в этот момент включается режим «бей, беги или замри».  Очевидно нужно… Я остался на месте и продолжил танцевать, позволяя ему держать меня так, как если бы в этом не было ничего особенного. Но Том выбрал другую тактику, все таки останавливая меня и беря за подбородок. Не оставляя выбора, кроме как встретить его взгляд.  Внимательный, изучающий… Медленно опускающийся ниже — на губы, на шею, на открытые ключицы. Я ощутил, как кровь стучит в висках, не от алкоголя, нет, от того, как он смотрит.  Не думая, придвинулся ближе. Отчаянно прижался, глядя снизу вверх — с вызовом, с неосторожной смелостью, рождённой этой странной эйфорией. Он рассмеялся. Низко, с каким-то ленивым удовольствием, словно я чем-то его позабавил. Потом притянул меня ближе, и снова наклонился к уху, почти касаясь губами. — Почему мы с тобой всё время сталкиваемся? — хрипло прошептал. — Не хочешь признаться, что следишь за мной? Я не знал, что сказать. Сердце будто прилипло к рёбрам.  Но слова всё же нашлись. Может, грубые. Зато честные. — Забавно слышать это от человека, который только что терся об меня на танцполе. Надеюсь, ты в ужасе. Он хмыкнул, и тут же его пальцы сомкнулись на моём запястье. Всё внутри сжалось. И опять он держит… Но мысль снова не успела оформиться. Том уже вёл меня вперёд сквозь плотную толпу мимо танцующих под вспышки света и гул басов. Я не задавал вопросов, так как был все ещё ошеломлён. И, конечно, споткнулся о неровный камень, сунув руку в карман, нащупывая телефон. — Друзья, — пробормотал я, едва не уронив его. — Меня, наверное, ищут. — Все в порядке? — с легкой насмешкой спросил Том, наблюдая за моей попыткой одновременно не упасть и набрать сообщение. — Все прекрасно, — буркнул я и надул губы, как идиот. Он приподнял бровь, будто это его рассмешило ещё больше. Я прищурился, скорчил в ответ карикатурную мину и разблокировав экран, быстро написал Гермионе: «Со мной всё хорошо. Не ищите. Я ушёл поразвлечься. Серьёзно, всё нормально.» На секунду задумался, потом добавил: «Если что, я на связи. Наверное.» Том терпеливо ждал, засунув руки в карманы брюк. Потом все же развернулся и пошёл вперёд по улице. — И куда мы теперь? — спросил, почти догнав. — Ты мне предлагаешь просто… гулять? — На «ты»? — хитро прищурившись уточнил он. — После такого танца… как-то странно продолжать говорить на «вы», — ответил я, ощущая, как краснею.  — Логично, — заметил он. — Хотя я ожидал, что ты дольше продержишься. — Это... — начал я, но тут же запнулся, не найдя слов, чтобы объяснить своё поведение. Вместо этого решил перевести тему. — Было немного странно. Он перевёл взгляд в сторону, создавая впечатление, что задумался.  — Ты про танец? Или про то, что мы снова каким-то непостижимым образом пересеклись? Второй раз за день между прочим. — Мне кажется, я говорю и об одном и о другом, — пробормотал, особо не понимая сути своих слов.  Пауза. — И часто ты вот так танцуешь с кем попало, а потом уходишь посреди ночи и пишешь друзьям, что всё в порядке? Пожав плечами, на это я решил ответить честно: — Бывает иногда.  Один из домов был полностью покрыт тёмно-зеленым плющом. На ступеньках у двери лежала старая книга — будто забытая, а может, оставленная нарочно. Я замедлился. Захотелось задержаться, впитать каждую деталь: глухой звук шагов, неровности мостовой… Мы шли медленно, вровень. Лёгкая эйфория, которая ещё недавно все затуманивала, казалось вот-вот спадет. Я был спокоен, но насторожен.  Снова, уже даже больше по привычке, попытался сравнить своё состояние с какой-нибудь картиной. Наверное, это действительно стало моей (или даже нашей общей) особенностью, как сказала Луна. Мысли, чувства, переживания — всё легче укладывалось в образы, чем в слова. Что мне напоминало происходящее? Все это, как переход от одного состояния к другому. Да, определенно внезапный, но давно предрешенный. Как у Хлориды, которую догоняет дыхание южного ветра — и вот она уже Флора, царственная, живая, расцветающая.  Я, как и она, не понимаю когда именно началось это превращение. Этот день, встречи, взгляды, танец в конце концов… Всё произошло слишком быстро. Наши взаимодействия с Томом вызывали во мне бурные эмоции, но чаще всего я испытывал недоумение… И напряжение. Непонимание? Разве Том не был холоден со мной?… Или я что-то не так понимал?  И теперь вдруг — тепло. Настоящее. Открытое. Не близость, ещё нет. Но тишина, которая зависла между нами, не побуждала бежать или скрываться.  Может, в этом и был смысл.  Сандро Боттичелли… Я не устану тобой восторгаться. «Весна» идеально подходит под мой душевный раздрай.  Том замедлил шаг. Его голос прозвучал тихо, почти осторожно: — Что ты обычно рисуешь? Я взглянул на него, чуть удивлённый вопросом. Не тем, что он задан, а тем, как вовремя. — Людей, в основном, — ответил я после короткой паузы. — Иногда портреты. Иногда образы, какие-то ассоциации. Больше всего люблю брать за основу уже знакомый сюжет, и вертеть его так, как мне захочется. Изменять, подгонять под свою задумку или состояние.  — Интересно, — медленно произнёс он.  Замолчал. Я видел, как он колеблется, подбирая слова. Не стал торопить. Наконец он продолжил: — Возможно, это глупый вопрос. Если не хочешь — не отвечай. Но... ты когда-нибудь рисовал меня? — Да, — сказал я, сам не ожидая этой откровенности. И тут же отвел взгляд, понимая, в какое неловкое положение поставил сам себя.  Признание повисло в воздухе. Я отвернулся, пытаясь собраться с мыслями. Почесал подбородок.  — Так, кажется я все еще недостаточно трезв, и могу эм-м, ну, наговорить всяких глупых вещей, и мне потом будет очень-очень стыдно, а в этом полностью будешь виноват ты, со своими вопросами, — от осознания своего глобального промаха, мой рот начал извергать из себя нескончаемый поток слов.  — Ты меня боишься? — Не знаю, — ответил я чересчур тихо. Потом добавил, уже почти шепотом: — Иногда, наверное, да. Том чуть сжал губы. — Забавно. Потому что я всё это время чувствовал от тебя... необъяснимую тревогу, как будто я зашёл слишком далеко, просто посмотрев в твою сторону. Я остановился. Он тоже. — Ты заставляешь меня нервничать, — сказал я. — Вот прямо сейчас, например. — Это не входило в мои планы, — произнёс он негромко. Тон был ровный, почти мирный, но в его взгляде была та особенная сосредоточенность, с какой хирурги смотрят на рентген, будто пытаясь разглядеть под поверхностью больше, чем я сам о себе знал. Ветер дразнил: прядь волос снова и снова спадала ему на лоб, и он, рассеянно, сдувал её лёгким движением губ. Этот жест, простой и живой, медленно стирал тот холодный, неприступный образ, к которому я уже почти привык. И чем ближе он становился, не физически, а по тонкой, интуитивной шкале восприятия, тем труднее было выровнять дыхание. — А что входило? — спросил я. Он не ответил. Только смотрел. Долго. Внимательно. Слишком внимательно. Я повел плечами, не от смущения, нет, скорее от неясной внутренней паники: его молчание, как вода в сосуде, заполняло собой всё, не оставляя мне ни пространства, ни спокойствия. Я поправил ремень сумки, избегая его взгляда. И, почему-то именно в этой тихой, затянувшейся паузе впервые подумал: может, Том и правда дьявол. Но не в грубой, детской версии.  Нет. Совсем иной. Тот, кто не предлагает плод, а просто оставляет его, желательно еще на видном месте.  И уходит. Не глядя назад. Ждёт, пока ты сам подойдёшь.  Пока проголодаешься настолько, что перестанешь задавать вопросы. Пока сам решишь, что хочешь. Пока дозреешь — не к действию, а к согласию. В этом не было ни насилия, ни давления. Только изощрённая тишина. И, как довершение, его неизменная изящность — будто созданная не человеком, а чьим-то капризом: скулы, взгляд, профиль, голос, шаг. Я стоял, вжав руки в карманы, с этой нелепой мыслью в голове. И всё же — она казалась странно верной. Облокотившись на старый мост, с которого открывался вид на медленно текущую реку и фонари, причудливо отражающиеся в воде, устало скрыл лицо за ладонями. Том достал сигареты. Я молча взял одну. Наши пальцы соприкоснулись — случайно, но достаточно, чтобы воздух между нами на миг стал плотнее. Том щёлкнул зажигалкой и, не глядя, поднёс огонь. Я наклонился ближе. Лёгкое касание его запястья, почти незаметное, отозвалось жаром в груди. Затянулся. Отвернулся к реке. Он стоял рядом, ближе, чем прежде, но и сейчас казался далёким. Как свет в воде — бликующий, зыбкий, недосягаемый. — Прости, — сказал он негромко. — Тогда. На балконе. Я вел себя неподобающе. Был несдержанным. Я кивнул. Сигарета дымилась между пальцами, и я смотрел, как пепел осыпается. — Тогда ты спросил, кто он мне. Снейп, — произнёс я, не меняя позы. — Я толком ничего не рассказал… Но могу сейчас. Из-под моста раздался мягкий всплеск — рыба нарушила тишину. Ветер принёс с собой влажный, сырой запах. — Он был моим учителем. Потом — любовником. Но это ничего не объясняет. Всё куда… страннее. Он молчал. Я чувствовал его внимание. Жадное, но не настойчивое. — Я тогда не умел различать, где заканчивается забота и начинается манипуляция. Где заканчивается внимание и начинается контроль. Мне казалось — он тонкий, умный, ответственный. А оказалось… Что-то в том, как он смотрел на меня… Боже, мне было семнадцать. Я просто хотел быть нужным, хотел, чтобы хоть кто-то… держался за меня. А он — держался.  Он почти никогда не называл меня по имени. Мальчик. Глупец. Идиот.  Иногда он говорил мне: «Ты слишком похож». Я не понимал, на кого. Теперь — понимаю. Я был… его влюблённостью в мою маму. И наверное одновременно — его ненавистью к моему отцу. Я был не собой. Я был безвольным телом, в которое он проецировал всё, что так и не смог прожить. Он трахал не меня, понимаешь? Он трахал свою обиду на Джеймса. Свою тоску по Лили. Свою ярость, что она выбрала не его. Я был просто декорацией. Марионеткой, которой он пытался переиграть старый сюжет.  А самое страшное в этой истории то, что я так эмоционально привязался к нему, так растворился в нем, что когда осознал что к чему, мне было глубоко все равно. Мне было без разницы, любит он меня, или он любит мою мать. Трахает он меня из-за любви и страсти ко мне, или просто вколачивает в кровать потому, что страстно желает проехаться кулаком по лицу моего отца. Мне было так насрать… Когда он понял это, понял что я все понимаю, но мне без разницы… Снейп начал издеваться надо мной. Постоянно повторял какой я ущербный… Какой жалкий. Что не смогу спрятаться. Убежать. Что смысл моего появления на этот свет — быть его личным развлечением.   Я не ушел. Меня выдернули из этого дерма так же, как наркоманов после передозировки насильно укладывают в рехаб. Если бы не близкие, и очень долгая и муторная работа с психологом… Пиздец я пьяный.  Том молчал. Долго. Смущаться не было сил.  Когда он заговорил, голос его был еще тише, чем мой: — Думаю, травмы делают нас такими, какие мы есть. Они не украшают нас. Не облагораживают. Но формируют. Они оставляют трещины, но через них проникает свет. Без них ты, был бы другим, возможно, спокойнее, проще. Но ты стал собой именно потому, что прошёл через это. Ты сложный, глубокий — и этим ты еще более привлекателен, — Том выдохнул через нос, чуть покачал головой, и продолжил: — Ну, теперь у меня, конечно, есть страшная власть над тобой. Но не переживай. Я унесу это в могилу. Сделав паузу, скосил на меня взгляд. — Или, если сильно захочешь — в ближайший бар. Там, между прочим, хорошо забываются такие тайны. Особенно под дорогой ром. Я хмыкнул, не сдержав улыбку. Он уловил это и чуть наклонился ближе, едва заметно коснувшись плечом моего. — Но если серьёзно, Гарри… ты можешь говорить о таком со мной. Я неплохой слушатель.