Грязный

Он все моется, как будто бесконечно заново чувствует липкость жестких рук на коже там, где точно не хотел их чувствовать. Умывается, стискивает лицо руками и трет так, будто хочет поменять местами глаза и рот. Набирает шампунь и намыливает во второй, в третий раз, тянется за четвертым. Снова смывает, и снова чувствует мерзость тысяч многоногих насекомых в волосах, как они скользят под кожей и разбегаются от головы вниз по всему телу. Он раздирает плечи пальцами, будто хочет вывернуть себя наизнанку и промыть изнутри – было бы славно. Хватается за душевую лейку. Он все моется, моется, моется, а отмыться не получается. Беспомощно закрывает глаза, и видит все то же слайд шоу: как это было полтора часа назад. Том с возрастом перестал упиваться вниманием толпы, когда делал что-то из ряда вон, вроде внезапного нижнего брейка посреди затопнанного грязного танцпола или экспромтного совершенно неумелого стриптиза на барной стойке. То ли стал меньше пить, то ли стал уделять больше внимания тем, с кем он находится в клубе. Сегодня это были Йост и Йере – обмывали совместный дебют. И к ним то у него просыпался особенный материнский инстинкт, что ли. Он не носился с ними, само собой, но следил украдкой. Потому что они, – хотя в большей степени Йост, – спустя пару бокалов постепенно переставали отдавать себе отчет в своих действиях, и количество выпитого увеличивалось с каждым часом в геометрической прогрессии. Именно поэтому же именно Том первый заметил резкую пропажу Йоста из виду, хотя и не сразу насторожился этим. Выхватил из толпы за локоть Йере, пытавшего обворожить улыбчивую брюнетку, смахивающую внешним видом на типичную питерскую гогошницу из начала 2010-х. Она была вызывающе красива и выше своего потенциального кавалера на голову. – Не видел Йоста? По заторможенной реакции Йере можно было точно сказать количество алкоголя в его организме: одна секунда задержки ровняется одному шоту. – Отлить может отошел. Отмахнулся он, а Том поинтересовался, пока не потерял его внимание: – Как ее зовут? – Че? Музыка долбит так, что не все слышно. Том к нему наклонился. – Говорю, как зовут твою спутницу? Вы с ней как бля Джессика Ребитс и Кролик Роджер. Отсутствующее выражение на лице Йере сменил постепенно нарастающий приступ хохота, он слегка согнулся, хлопая Тома по предплечьям, как радостный морской котик. – Бро-о-о, она даже не говорит по-английски! А я ее этот, как его, хендехокский, ни хуя не разбираю! Тома тоже тронул смешок. – То есть, не знаешь, как зовут? – Не-а! Том потрепал его по плечу: – Удачи, Дон Жуан. Только в отель ее потом не тащи, я тя умоляю. И ускользнул через сыровяленные потные тела уставших рейверов к бару. Может, Йост и правда отошел в туалет или покурить. Том заказал безалкогольного пенного – кто-то же должен быть достаточно вменяемым, чтобы потом заказать такси. Первое беспокойство стало подкатывать тошнотой к горлу, когда прошло десять минут, Йере тоже куда-то делся, а Йост так и не появился в поле зрения. Клуб переполнен, да, но не может быть такого, чтобы Том, сидя на одном месте, за все это время ни разу не увидел предположительно активно перемещающегося по залу Йоста. Что-то заставило его пойти в туалет и проверить, и спасибо интуиции, или какому-то наитию свыше, или чему угодно, что стало этому катализатором. Потому что первым, что он услышал, когда зашел в туалет, было самое страшное в его жизни: – Нет, отъебись от меня! Ай! Нет, пожалуйста! – Es ist gut, zusammenzubrechen, du willst es. – Че? Нет, руки убери! У меня рядом друзья, ты- – Halt die Klappe, holländische Hure! Вообще страшно услышать, как любого человека домогаются в кабинке клубного туалета, где всем по большей части насрать, что и с кем сделают. Но это был голос Йоста, и у Тома похолодело лицо, он очень остро почувствовал каждое сухожилие в своем теле и вязко сглотнул. Ко своему стыду, в первые пару секунд он просто застыл, прислушиваясь. Может ему показалось? Может это не Йост? А что, если так, он не станет ничего с этим делать? Да нет, конечно, станет, просто… черт. Слушая возню и решаясь хоть что-то сказать или сделать, он потерял драгоценные секунды, может всего полминуты. И из ступора его вывел ужасающий первый влажный шлепок, сдавленный вскрик-всхлип, мгновенно заглушенный, скорее всего, рукой, зажавшей рот. Том сорвался с места и забарабанил кулаками по двери кабинки. – Эй, какого хера там происходит! Йост? Незнакомый грубый мужской голос рявкнул: – Ниче не происходит, вали. И агрессивные мычания, как будто кто-то хочет что-то сказать, но ему физически не дают. Твою мать, твою мать, твою мать. Надо что-то с этим делать, но что нахер тут сделаешь? Они там заперлись. – За дебила меня не держи, выходи оттуда, живо. Голос затрусило так, будто у него сейчас сердце остановится от волнения. Хотя, может быть, так оно и было. – И че ты сделаешь, если не выйду? – Позову охрану или сам нахуй вынесу дверь, мне насрать, выходи, блядь, сейчас же. Тихая немецкая ругань, звук звонкого шлепка, будто пощечины, не менее ужасающий звук рухнувшего на пол тела и дверь распахнулась так резко, что Том еле успел отойти, чтобы его не ударило по лицу. Из кабинки выскочил бугай несколько выше Тома, и с ходу толкнул его в грудь. Страху уступила нечеловеческая ярость, хлынувшая в венах раскаленным оловом. – Хуль те надо, zwieback? – Кто-кто я? Извини, не понимаю тебя, не умею общаться с животными. – Видимо кроме педиковатых голландских свиней, да? Твой же дружок? Он, мерзко улыбнувшись, кивнул себе за спину. До подкашивающихся ног знакомая светлая макушка – больше Том не разглядел, но этого ему уже хватило. – Не-а, со свиньями я тоже не говорю, но с твоей мамашкой мы нашли конект без слов. Лысый мужик в мокрой насквозь тельняшке впал в недоумение, его не изуродованное интеллектом лицо удивленно вытянулось. – Че? – Хотя с моими яйцами у нее в горле она мало что могла говорить, шаришь, только хрюкать. Том очень удачно увернулся от замаха кулаком, но ему тут же прилетело прицельно локтем в челюсть. Он вырос в криминальном районе, но не то чтобы хорошо умел драться. Скорее он умел удачно группироваться, пока его пиздят, чтобы сломать меньше костей. Но тут адреналин вперемешку с злостью, которую он редко чувствовал во всей полноте этого чувства, сыграли свое, и он успел не только получить по морде, но и раскрасить лицо оппонента, пока тот не забил и не ушел, шатаясь и утирая расквашенный косматый скворечник. Том застыл в широкой позе, шумно дыша. Взгляд тут же бросился к Йосту. А потом и сам Том, сплюнув слюну с вкраплениями крови в грязную раковину, бросился к Йосту. Он выглядел душераздирающе. Йост забился в самый угол у унитаза, вжался в самого себя, смотрел сквозь Томаса, и непонятно, зачем, жевал собственное запястье. Хотя стоит ли искать логику в действиях только что изнасилованного человека? Наверное, только что изнасилованного. Том до последнего надеялся на то, что ему померещилось, что этот гандон на самом деле не успел ничего сделать с Йостом, и просто очень сильно его напугал. Его хорошего Йоста, которого точно не имела права трогать какая-то лысая обезьяна, и вообще никто без его согласия. Но в это все меньше и меньше верилось с каждым пиздецки долгим мгновением разглядывания заплаканного красного лица и совершенно опустевших, будто стеклянных глаз, которым было сложно держать фокус на объектах. Том присел перед ним на корточки и уже набрал воздух, чтобы что-то сказать, но понял, что не придумал слов. Бережно взял его за плечи, будто Йост был сделан из такого тонкого фарфора, что может лопнуть от любого давления, и поставил его на шаткие ноги. Йост опасался каждого его прикосновения, но как только почувствовал опору, хлынул к Тому и обнял его настолько крепко, насколько он был рад ему. – Томми, Томми… – Он не успел? Первое, что пришло в голову. Йост молчит. – Скажи, пожалуйста, что он не успел. Молчание, и хватка подозрительно ослабевает. – Не успел же? Том чувствует, как намокает его футболка. Йост плачет беззвучно, только сбивчиво громко дыша. Его нужно как можно скорее увести отсюда. Том сначала вызывает убер, и уже потом звонит Йере. Автоответчик. Значит, все же, его вечер продолжился с той брюнеткой. И Том молился, чтобы он продолжился у нее дома, потому что Йосту точно не стоит слышать их игрища за стенкой после пережитого ими пиздеца. Он был бледный, как смерть, и больше не говорил ни слова. Он прилип к Тому, а когда сели в машину, навалился на его плечо, спрятал нос в тепле его шеи, будто щенок, который напрашивался на то, чтобы его погладили. Том разумеется послушался этого, осторожно лунатил пятерней в волосах Йоста, и он вроде даже смог успокоить дыхание, но все еще явно был в шоке. В отличие от Тома: Том был в ахуе. У него вся эта ситуация не укладывалась в голове, как будто не могло это произойти с ним или с его близкими. В новостях, фильмах ужасов, в крайнем случае у знакомых знакомых. Но фильм ужасов будто вылез из экрана телевизора, взял Тома за грудки и приложил его лицом о реальность, как об стол, фильм ужасов случился с Йостом, потому что Том не доглядел. Том об этом думал именно с этой точки зрения, что это он упустил Йоста из виду, это он не заволновался своевременно. Это он стоял там, как будто подошвы приплавились к полу, и сдвинулся с места только после первого сраного шлепка. – Как оно? Бро? Спросил Том в полголоса, не прекращая перебирать в руке взмокшие волосы Йоста. Невнятный звук, будто он начал фразу и тут же оборвал ее. – М? Можешь повторить, пожалуйста? – Я не хочу об этом говорить. Звук глухой, будто Йост забился прямо вглубь собственного тела, и нехотя говорил откуда-то из собственного желудка. – Извини. Том потянулся, чтобы приобнять Йоста второй рукой, а тот сначала дрыгнулся, будто испугался, и только потом позволил обнять себя напряженного. Том снова заизвинялся. Таксист косился, но на него было всё равно, пока он не решил открыть рот: – Только в машине у меня не трахайтесь, verstanden? Презрительно гаркнул он на английском, но с сильным акцентом. Том расчленил его взглядом. – Баранку крути и ебло не открывай, чтобы в салоне воняло поменьше. Ферштейн? Йост притворился, что не слышал их перепалку, но задрожал плечами. Том был бы готов убить за эти плечи. И того бугая в тельняшке, и этого таксиста с его никому не всратыми комментариями. Если бы он только был немного сильнее, первого бы он, наверное, правда убил на месте. Задушил бы, или разбил ему голову об раковину. Если бы он хоть что-то мог с ним сделать, а не только молоть языком и подставлять лицо под кулаки. Вывалились из такси, Том проводил Йоста до номера и пошел в свой, соседний, хотя и совсем не хотелось оставлять его одного ни на секунду. У него было отвратительное предчувствие. Но, к счастью, ему очень вовремя перезвонил Йере – время уже немногим после часа ночи. Как только дверь захлопнулась за спиной Йоста, его будто прорвало. Намного труднее держать лицо, когда уже не перед кем. Внутри перемешался безумный коктейль из обиды, злости и отвращения – почему-то, не только к тому лысому в тельняшке, но и к самому себе. Под руку попался торшер на тумбочке перед входом, он выдрал его из розетки рывком и запустил в стену, вместе с выскользнувшим из Йоста громким некрасивым всхлипом. Потом он одним махом снес с телевизионной тумбы половину бездушного хайтек декора, махнул в другую сторону и на пол полетело оставшееся, нечаянно задел рукой лист искусственного фикуса – полетел и фикус. Полетело к чертям все, в сопровождении очень странных для него звуков, часть из которых он будто до этого никогда не издавал. Ему было так плохо и бесконечно омерзительно, что ему не было разницы, сколько за это придется потом платить. Ему хотело разбить и разломать всю эту отельную стерильность, которая будто издевалась над ним, грязным. Теперь грязным. На теле заново заполыхали отпечатки пальцев, он кинулся в душ, по дороге раздеваясь. И вот, он здесь. Он моется с таким остервенением, будто намерен снять с себя верхний слой атомов – а хотелось бы снять с себя кожу. Все тело зудит следами от глаз и испачканных пивными закусками рук, он грязный, его этим перепачкали с ног до головы и даже изнутри. Особенно мерзкими были три – он считал – поцелуя, два из которых пришлись в губы. Он предпочел бы вырвать себе язык с корнем, захлебнуться собственной кровью и сдохнуть, но вместо этого, вылетев из душа, как ошпаренный, уже две минуты без остановки чистил зубы. Он бы ошпарил себя кипятком, чтобы слезла кожа и голые мышцы покрылись волдырями, он бы вымыл рот с мылом. Но он дрожащими пальцами достает из одноразового станка бритвенные лезвия. Он не думал, что когда-то в жизни снова сделает это, но делает, почти не чувствуя меры, и почти думая ебануть не поперек, а вдоль. Том слышал это от начала до конца. От громыхающих за стеной предметов и прямо до затихшего шума воды, ебашевшей на протяжении последнего получаса. Том бы спокойно мог уснуть, но не хотел спать, пока не удостоверится, что Йост тоже уже спит, потому что ему то он меньше всего доверял в такие особенно тяжелые для него моменты. Жизнь не щадила Йоста, а он не щадил себя, будто ему становилось легче от причинения себе психологического и физического вреда. Том решился постучаться к нему в номер только в половину второго. – Что? Тон уже нормальный, он выглядит уже как обычно. Его выдавала только обстановка в номере и то, что после душа он был сразу одетый, при том очень закрыто для него. Джинсы и, наверное, единственный объемный верх, который был у него с собой – мастерка адидас, которую Йост носил обычно нараспашку поверх маек. Сейчас она была плотно застегнута под самое горло. – Не могу уснуть. Дай зайду. Том прошел вглубь, оглядывая этот пиздец, будто здесь прошелся ураган, и плюхнулся на край кровати. Йост всегда быстро приходил в норму внешне. Просто ещё две недели не носил вещей с короткими рукавами и становился немного более молчаливым на месяцок. – Сильно руки расхуярил? – Мясо бро. Прямо как у тебя на роже. – Так и хули ты стоишь тут? Тащи перекись. Разговор в такой непринужденной манере, будто это рядовой small-talk в продуктовом. Йост и бровью не повел, взял из чемодана перекись и поднял опрокинутые с журнального столика рулон бумажных полотенец и органайзер с ватными палочками, сел напротив Тома, но уже держал дистанцию. Это было неприятно заметить. Расстелил пару полотенец между ними и закатал рукава. – Это не мясо, это… ахуеть. Йост? Ты уверен, что не хочешь об этом поговорить? – Нет. Завали и дай сюда свое лицо. Отрезал Йост. Он действовал с Томом быстро и на опыте, пока тот то и дело помыкивал что-то неприязненное. Разбитая губа и слабо рассеченная скула. Это удивительно, что он не попал в травмпункт, а отделался только этим и парой синяков на ребрах. Не давало покоя то, чем именно сегодня отделался Йост, кроме нервного срыва, конечно же. – Спасибо. – За что? Я должен был че-то сделать, я же не мразь, чтобы стоять и слушать, пока он там тебя.. ой, блядь. Том имел способность очень своевременно опомниться, когда уже успел сказать все, чего не стоило. Йост замер. – «Пока он меня» что? – Извини. Йост уронил ватную палочку и положил руки на плечи Тома. Его это почему-то очень сильно царапнуло, и прямо туда, куда нужно было. – Что «он меня»? Пока он меня там трахает, а я не могу сопротивляться, потому что он сильнее меня? Че ты молчишь? Нахер ты это вспоминаешь? Я не хочу блядь, я хочу это забыть. – Извини, извини, Йост, пожалуйста. – Хорош уже, хули мне с твоих извинений. – Нет, правда, я не хотел! – Я тоже не хотел! Он истерично всхлипнул, отпихнувшись от Тома. – Хватит уже извиняться, завали ебальник, я не хочу ни хера слышать, я не хочу говорить. Я устал. Том непонимающе попытался коснуться его руки, но Йост в ужасе одернул ее. Уставился на него загнанным в угол диким зверем, который готов умереть, но убить. Он глухо и осипше процедил: – Не трогай меня, блядь, я грязный. – Чего..? Это натурально разбило Тому сердце. Нет его Йоста, есть только безумно блестящие в темноте глаза, напитанные невыплаканными слезами, скованное тело, и один большой натянутый оголенный нерв, которого нельзя коснуться, чтобы ему не стало от этого больно. Как это могло произойти за каких-то два часа? Чтобы Йоста убили за два часа, оставили только эту пустую пугливую оболочку. Это пройдет, но на это нужно будет время. Это же пройдет, да? Не может не пройти. – Грязный? – Не подходи ко мне, пожалуйста, мне все ещё страшно.