Прежде всего — доверие.

      Отмерять шагами комнату стало для Вэй Усяня привычным ритуалом средь бело дня. Особенно после того вечера, когда он выложил сестре все, как на духу. Его одолевают то страх, то сомнения, то злость. И так по накатанной, до тех пор, пока думать не останется никаких сил.       Сколько прошло времени с того дня? Вэй Ин не знает. В подобном ритме жизни, когда весь твой мир это четыре стены собственных покоев, сложно следить за течением сменяющих друг друга дней. И если он не смог придумать, как ходить по потолку, чтобы разнообразить скуку, то только потому, что голова была забита совершенно иным. Цзян Чэном.       Вэй Усянь до сих пор был до глубины души потрясен, что Ваньинь пошел на такое ради него. Зачем? Разве он не понимал, что умри он тогда, клану Юньмэн Цзян пришел бы конец, ведь он единственный наследник Пристани Лотоса? Его собственная жизнь ничто по сравнению с ношей, которая возложена на плечи шиди. И рисковать всем этим? Уму непостижимо!       Темному заклинателю хочется немедленно поговорить с Цзян Чэном обо всем этом, но цзыдянь просто невозможно надурить. И пока он находится в условном «плену», в голове копится раздраженная и отчаянная тирада из «Почему? Зачем ты так сделал? Как нам теперь с этим жить?», заставляя его описывать круги по площади своей комнаты. Уже не волновало, что будет с ним самим или остатками клана Вэнь. Все это отходит на второй план. Тайна шиди просто затмевает все остальное.       Более того, масло в огонь подливает недавняя новость шицзе, что Ваньинь созвал внеплановый совет кланов. Не посоветовавшись с ним. Не взяв с собой. Да даже просто не навестив перед этим! Поэтому, когда Цзян Чэн наконец приходит, неизвестно через сколько дней после подобной вести, Вэй Усянь уже неимоверно зол. Настолько, что когда он замирает посреди комнаты, увидев шиди, тьма, бурлящая внутри него, вырывается наружу. Даже минуя Цзыдянь.       — Цзян Чэн! — Едва ли своим голосом цедит Вэй Усянь. Глаза его вспыхивают алым, а тьма начинает клубиться вокруг него.       Мысли о том, как могло закончиться собрание кланов, заставляют внутренне все сжиматься и опасаться самого худшего исхода. Ведь шиди был на совете один, без его поддержки, без его немого присутствия. А если давление остальных его задушило? Или аргументов и доказательств оказалось ничтожно мало, что никто не захотел его слушать? Все эти вопросы просто не дают покоя. Они затмевают разум, а сердце заставляют лихорадочно биться.       Глава ордена Цзян лишь скептично вскидывает бровь, окидывая его взглядом с ног до головы. Не впечатляет. После раскрывшийся правды его, кажется, уже ничем не потрясти, поэтому злость шисюна больше забавляет, чем раздражает. Чуть больше двух недель такого скромного наказания стоили того, чтобы увидеть, как Вэй Усянь машет своими рукавами в негодовании, будто разгневанный грач.       Цзян Чэн складывает руки на груди и вскидывает подбородок.       — Так сильно меня ждал? — спрашивает он с издевкой. — Никогда прежде не видел, чтобы ты так горячо меня встречал.       Вэй Усянь только сильнее супится, но от спокойствия шиди тьма стихает, растеряв свою силу. Остается только, стиснув зубы, прошипеть:       — Хватит издеваться. Отпусти меня! — Не то капризом, не то приказом заявляет Вэй Ин.       Ему не хватает только топнуть ногой, как ребенку, которого не отпускают гулять. Цзян Чэн от этой мысли издает смешок и отворачивается, бросив со спины бесстрастное:       — Пошли со мной.       Темный заклинатель сначала замирает недоуменно. Видеть шиди такого, будто его перевоспитал старик Лань, ему не по себе. Но, взяв себя в руки, он бросает быстрый взгляд на цзыдянь, а потом рывком бросается за Цзян Чэном. Лишь на пороге возникает небольшая заминка, которая быстро забывается, когда Вэй Усянь равняется с мужчиной.       Они выходят к пристани, где у мостка для них уже подготовлена лодка. Вэй Ин отчаянно не понимает намерений шиди, который стал невозмутимее стоячих вод, но послушно садится напротив. Он нервно мнет подол своего ханьфу и смотрит на Ваньиня исподлобья, пытаясь раскусить, что же творится за этой маской безмятежности. А лодка уже трогается усилиями сопровождающего их адепта.       Цзян Чэн… до странного молчалив. Сидит в лодке, облокотившись о бортик и подперев ладонью щеку, и смотрит на лотосы, расстилающиеся по озеру. Ветер колышет нежные лепестки кувшинок, пока адепт, стоящий на носу лодки, методично и почти бесшумно двигает веслом. В иной ситуации Вэй Ин бы насторожился от подобного молчания, но что-то в этой тишине кажется другим. Она не тяжёлая и осязаемая, а скорее… задумчивая, что совершенно не свойственно для человека, привыкшего требовать ответов и объяснений.       — Ты всё таки решил, что лучшим вариантом будет связать меня и утопить? Учти, Цзян Чэн, тебе придется лезть за цзыдянем, и тогда я утащу тебя с собой. — Бурчит Вэй Усянь, все-таки не выдерживая этой тишины. Когда Цзян Чэн злился, он хотя бы понимал. А сейчас он совершенно дезориентирован.       Ваньинь же цыкает, привычно нахмурив брови, и награждает своим тяжёлым взглядом.       — Тебя не связывать надо, а тряпку в рот сувать! — Огрызается он и вновь отворачивается.       Уголок рта Вэй Ина едва заметно дёргается в улыбке. Цзян Чэн ворчит, хмурится и огрызается, значит… значит они всё ещё могут нормально общаться? В душе надежда будто неловко бултыхается.       — Ну что мне поделать, если не могу я в неведении?! — Возвращает в голос живые краски Вэй Ин и придвигается ближе. — Ну скажи, куда мы направляемся? Ты несколько недель держал меня взаперти, а теперь куда то везешь. — Он строит нарочито испуганное лицо, едва не ахая, как святая дева от внезапного знамения. — Неужели ты решил запереть меня подальше от себя?!       Молодой глава обреченно вздыхает. Ожидать, что этот ходячий шторм утихнет хотя бы на время поездки, было наивно. Хотелось привычно накричать на него и потребовать закрыть рот, но что-то в душе противится его природной грубости. Поэтому он даже не успевает обдумать, как срывает коробочку лотоса и начинает чистить семена, бросая их в Вэй Ина.       Семена врезаются об одежды мужчины, падая то на дно лодки, то ему на колени, в то время как сам темный заклинатель замер. Этот неуклюжий жест сбивает с толку сильнее любых громких признаний. Цзян Чэн борется. С собой, со своим нравом, чтобы… уберечь? Не обидеть? Когда семечка в очередной раз ударяется ему в щеку, Вэй Ин ловит ее ладонью и кладет в рот. Ком встает в горле, но он заставляет себя проглотить ее. Ваньинь сам, не ведая, добивается того, что хотел. Он замолкает, молча принимая семена лотоса, как все невысказанные слова обид и извинений.       Когда лодка причаливает, Ваньинь невозмутимо ведет шисюна к заброшенной деревне Синфу, минуя зеленый широколиственный лес. После войны в этой части Юньмэна никто не заселялся, поэтому лесная тишина кажется напряженной и жутковатой. Все в первую очередь обживались поближе к Пристани Лотоса, где была охрана и защита, а не лес, где могут обитать злые духи. Синфу же была почти пограничной деревней, поэтому восстановления до нее еще не доходили. Вэй Ин даже внутренне насторожился, начиная думать, что его вопрос с напускным испугом не лишен смысла.       Но стоит им подойти к поселению ближе, темный заклинатель начинает улавливать слишком оживленные нотки для заброшенной деревни. Оттуда разносятся смутно знакомые голоса, смех ребенка, строгие нравоучения и шум кипучей работы. Это немного удивляет. Когда в Синфу могли появиться жители? Неужели он все прозевал, пока Цзян Чэн упорно восстанавливает земли их клана?       Изумление достигает своего пика, когда они уже делают первые шаги к новым возведенным домам. Они скромны и просты в своем виде, но прочны и надежны для простого люда, которому хотелось иметь крышу над головой. Пышные деревья сливы и ивы, закрывали своими кронами небольшую деревню, словно обещая защиту. Дворы стали чистыми, ухоженными, а земли за домами вспаханы и засеяны первыми семенами.       Вэй Усянь срастается с дорогой, когда понимает, «кто» поселился в этой деревне, облагораживая ее для себя. Он неверяще смотрит на то, как старики рубят дрова, а женщины ухаживают за грядками, и как один ребенок радостно играет с новой игрушкой. Темный заклинатель несколько раз моргает, проверяя, получится ли сморгнуть этот слишком идеальный морок. Но последующий толчок в плечо и грубый голос Цзян Чэна слишком реальны и выводят его из транса.       — Что застыл? Выглядишь по-идиотски. — Говорит Ваньинь, равняясь рядом и складывая руки на груди. Он оценивающе проводит взгляд по деревне, словно определяя, достаточно ли усердно новые жители деревни Синьфу работают. Но напускная грубость шиди действует отрезвляюще, и в следующую же секунду Вэй Ин едва не бежит к играющему на скамейке рядом с домом ребенку. Он громко восклицает:       — А-Юань! — и тут же хватает мальчика на руке, подбрасывая несколько раз над собой. Вэнь Юань радостно смеется, а после обвивает своими ручками Вэй Усяня за шею. — Как же я рад тебя видеть! Ты что, подрос? Неужели редиска сделала из тебя такую булку? Из дома стремительно выходит Вэнь Цин, сменившая одежды с языками пламени на рукавах на обычное женское ханьфу. Она надвигается на Вэй Усяня, как серая туча, но без грома.       — Что за глупое сравнение? — Она кладет руку на бок, стоит ей встать рядом, но темный заклинатель внезапно обнимает ее за плечи. Он прижимает её к себе вместе с мальчиком, пока Цзян Чэн на заднем фоне закатывает глаза и отворачивается.       — Я думал, что больше вас не увижу! — Заявил он хныкающим голосом, но Вэнь Цин нажимает на одну точку на его теле, вынуждая его отпустить ее, и выбирается из его рук, поправляя рукав своих одежд.       Вэнь Цин раздраженно сдувает прядь волос со своего лица, которая из-за тисканья Вэй Ина выбилась из строгого хвоста. Рядом уже толпятся Вэнь Нин и остальные остатки клана Вэнь, желающие поприветствовать темного заклинателя. Пусть они и пробыли вместе всего несколько недель, они все равно успели сблизиться общим желанием: просто жить. Каждый из них понимал, что героизм Вэй Усяня лишь отсрочка от гибели, а гора Луанъцзан создавала образ их будущей могилы. Но сейчас, когда ситуация изменилась, когда им дали шанс на мирное существование, они свободно дышат. И изначально разрушенная деревня не казалась им очередным испытанием. Для них это было первым шагом к новой жизни.       Целительница скептично вскидывает бровь и складывает руки на груди, смотря сначала на Вэй Ина, а потом переведя взгляд на главу клана Цзян.       — Что за чушь? Он что, ничего не знает? — Спрашивает девушка, наблюдая, как Цзян             Ваньинь фыркает и отводит взгляд, пряча то, как на самом деле у него щемит в груди от детской радости шисюна.       — Он отбывал свое наказание. — Сухо чеканит Цзян Чэн, чтобы не казаться мягким по отношению к Вэй Ину, когда на самом деле таким «наказанием» отгораживал его от разбирательств. — Меньше будет нести всякий бред.       Вэнь Цин приподнимает брови, сомнительно оглядывая темного заклинателя на наличие намеков о пережитом «наказании», но видит лишь слишком самодовольное лицо. Она хмыкает, догадываясь, что Вэй Ин обошелся просто домашним арестом, и подтверждает свою догадку: сколько бы Цзян Чэн не угрожал шисюну, по-настоящему он никогда ему не навредит.       — Что ты ему сказал, что тебя заперли аж на две недели? — Спрашивает целительница, прекрасно зная, что Вэй Усянь ни только не умеет держать язык за зубами, но и фильтровать свои слова.       Вэй Ин неловко чешет затылок, отведя взгляд, и осторожно произносит:       — Что хочу выйти из ордена.       Его голос звучит достаточно тихо, но смысл слов умудряется на несколько секунд оглушить Вэнь Цин и рядом стоящих. Выйти из ордена — не просто отказаться от служения идеалам клана и его главе. В случае Вэй Усяня это отказаться от семьи и поддержки. И ради чего? Чтобы оттянуть неизбежное для тех, кто обречен умереть из-за своей фамилии? Добровольно стать предателем для всего заклинательского мира?       Эти мысли начинают душить целительницу, и она, не выдержав, хватает его за ухо и принимается отчитывать:       — Ты в своем уме?! Стыд нигде не заявлял о себе? Да будь ты моим братом, я бы выпорола тебя и заперла бы в подвале с собаками!       — Ай-ай-ай! — Завопил Вэй Ин, хватаясь за ее запястье, чтобы ослабить хватку. — Прекрати! Я же не просто так… Я же ради вас!       Цзян Чэн не признается, но он ощущает внутреннее удовлетворение от того, что хоть кто-то умудряется поставить этого болвана на место. Насладившись этим зрелищем вдоволь, он коротко бросает:       — Прекратите этот балаган. У вас работы что-ли мало? Вэй Усянь, ты теперь отвечаешь за восстановление деревни. Чтобы каждую неделю на моем столе был отчет. Пока работы не кончатся, не смей даже приближаться ко мне и сестре, ясно?!       Развернувшись на каблуках, Ваньинь направляется прочь из деревни, чтобы не выдать, как на самом деле ревность душит его изнутри. Он бы хотел, чтобы шисюн радовался ему так же, как этим людям, которых знает всего пару месяцев. Но увы, Цзян Чэн почти уверен, что Вэй Ин даже не подумает возвращаться в Пристань Лотоса, когда здесь…       — Цзян Чэн, подожди! — Кричит темный заклинатель за спиной, когда Ваньинь едва ступил на тропу в лесу, ведущую на берег, и робко хватает за рукав ханьфу. — Не уходи. Я…       Вэй Усянь замолкает, не найдясь со словами. Он очень хочет отблагодарить шиди и показать свою радость, хочет, чтобы Цзян Чэн вновь посмотрел на него, как на кого-то больше, чем просто «надоедливый шисюн», но просто не знает, как правильно выразить свои чувства. Как сказать, что все, что Ваньинь сделал, очень важно для него? Что Цзян Чэн важен…       — Я недооценил тебя. — Признает Вэй Ин на выдохе, сжав рукав шиди сильнее. Плечи Ваньиня напрягаются, но он не перебивает и даже не двигается. Ждет. Позволяет говорить, поджимая губы. — Ты так яростно ненавидишь клан Цишань Вэнь, что мне и в голову бы не пришло, что ты можешь пойти им… пойти мне навстречу. Твоя ненависть… она оправдана, поэтому просить тебя о том, чтобы приютить кого-то с фамилией Вэнь… мне казалось вероломством.       Глава Цзян медленно поворачивается к шисюну и прищуривается, едва сдерживая свои эмоции. Он очень тихо и с расстановкой спрашивает, из-за чего холодок проходит по спине темного заклинателя.       — А бросить меня ты вероломством не считаешь? Вэй Ин делает глубокий вдох, пытаясь унять дрожь. Он чувствует, что ходит по тонкому льду. Одно неверное слово, и Ваньинь окончательно разочаруется в нем. Сглотнув ком в горле, он тихо произносит:       — Я не хотел бросать тебя. Я просто хотел снять с тебя бремя отвечать за меня и мои поступки. Чтобы мои действия не оставляли грязное пятно на репутации клана, чтобы к тебе не находили повод придираться.       Цзян Чэн не выдерживает и хватает шисюна за грудки. В глазах его пылает гнев, но в глубине радужки плескается растерянность и страх потерять того, кого считает своей семьей. Пусть даже если он никогда не скажет этого вслух.       — Ты вообще соображаешь, что ты несешь?! — Едва не кричит Ваньинь, встряхнув Вэй Усяня. — Ты хотел, чтобы я объявил тебя предателем, чтобы лишил тебя принадлежности, чтобы оставил одного против тех, кто только и ждет, чтобы раздавить тебя! Стоит тебе лишиться поддержки своего клана, как ты становишься потенциальной угрозой для всех, понимаешь ты это или нет?! Тебя просто уничтожат. Найдут любой повод, чтобы законно обнажить на тебя меч, а я не смогу тебя защитить!       Страшнее всего для Ваньиня встать перед выбором: Вэй Ин или клан. И следуя чувству долга и морали, он выберет второе, буквально дав врагам разрешение наброситься на шисюна. Но пока Вэй Усянь часть клана, пока он остается его человеком, у него есть право и шанс защитить его, есть возможность замять его поступки или откупиться.       Вэй Усянь же замер, затаив дыхание. Такое отчаяние в словах шиди он слышал лишь однажды, когда в лесу Ваньинь в истерике набросился на него и кричал о смерти родителей. Такой же неподдельный ужас ощущается и сейчас. Цзян Чэн боится потерять его. Кричит, угрожает, обвиняет, но цепляется за него, как за то единственное, что у него осталась. Это громче любых признаний, сильнее любых клятв. Глава Цзян отпихивает темного заклинателя от себя, тяжело дыша. Его руки мелко дрожат, а взгляд мечется где угодно, но только не в сторону Вэй Ина.       — И защита тебе моя не нужна, что ты. — Добавляет он с иронией, чтобы вернуть голосу уверенность, но следующие слова сами вылетают из уст: — Может это я тебе не нужен?       Темный заклинатель никогда не думал, что может настолько сильно ранить шиди своими поступками. Он действовал во благо, считая, что его уход сделает лучше всем, а в итоге чуть не спровоцировал трагедию и разлад. Пошел на поводу своей заносчивости, чувству контроля на ситуацией, которая, на самом деле, никогда не была в его руках. И видя, как Ваньинь терзается теперь, Вэй Усянь впервые чувствует вину за свои решения.       — Я… Я был не прав. — Выдавливает из себя Вэй Ин и делает шаг вперед. Ближе к Цзян Чэну. — Ты увидел ситуацию шире и просчитал все риски. Ты услышал меня, когда я ничего сам не просил, и… Ты помог. — Он кладет ладонь ему на плечо и поворачивает к себе, заставляя посмотреть ему в глаза, которые сейчас выражают искреннюю признательность и преданность. — И ты не отказался от меня, когда я буквально делал все, чтобы ты вышвырнул меня. Я… Это делает меня бесконечно счастливым.       Вэй Усянь не раздумывает. Он просто поддается порыву и обнимает Ваньиня, прижимая его к своему плечу. Сжимает в своих руках так крепко, что руки сводит от напряжения, но он не ослабевает хватку ни на миг. Он хочет, чтобы шиди чувствовал его, чтобы понял, что его старания были замечены.       Цзян Чэн напрягается всем телом, чувствуя его не то объятие, не то захват. Он жмурится и осторожно обнимает в ответ, положив ладони ему на поясницу, а лицо прячет на его плече. Его охватывает такой прилив облегчения, что становится страшно поверить, что это все правда, что этот невозможный человек наконец все понял и услышал.       — Не думай, что из-за одних красивых слов я простил тебя. Я все еще хочу сломать тебе хребет. Но чуть менее сильно, чем до этого. — Бурчит он ему в плечо, но постепенно расслабляется. Сердце бьется о грудную клетку с каждой секундой все сильнее, будто сбрасывая всю осторожность, и наконец начиная верить.

***

      Сидя в зале совета Башни Золотого Карпа, Цзян Чэн сжимает зубы от переполняющего его гнева. Ох, как ему хочется сбросить с себя маску холодной сдержанности и не просто высказать все то, что он думает, а хорошенько ударить по морде выскочку Цзинь Гуаншаня. Глава Цзинь внаглую вставляет палки в колеса их плана и даже не скрывает этого, пряча за вычурным веером глумливую улыбку.       Доказательства, предоставленные ими, говорят сами за себя: записная книжка Вэнь Цин, где зафиксирован факт ее вклада сопротивлению, отчеты о расследовании Цзинь Цзысюаня, который доказал факт насилия Цзинь Цзысюня над пленными, и полное взятие ответственности клана Цзян над остатками клана Вэнь. Все это становится невозможным опровергнуть, поэтому совет был вынужден признать Вэнь Цин и ее родственников невиновными и свободными. Однако Цзинь Гуаншань находит, каким образом внести свою лепту. Он цепляется своими клешнями в Вэй Усяня.       Темный заклинатель не просто ворвался на частный банкет, разбрасываясь угрозами, а вторгся в шахты клана Цзинь и убил нескольких их адептов. Цзян Чэн, конечно, учел эти обстоятельства и поэтому предложил полную материальную компенсацию со стороны клана Цзян. Однако предложение компенсации, кажется, только позабавило Цзинь Гуаншаня. Его не волновали эти «гроши». Он жаждал наказания для Вэй Усяня. Публичного унижения. И у Ваньиня нет оснований для отказа.       Стискивая руки в кулаки и не найдясь с тем, что противопоставить этому требованию, глава Цзян едва держится от желания перевернуть все вверх дном от бессилия. Он не знает, что делать. Как защитить? Как оправдать? Цзян Чэн уже собирается в ответ надавить на проявленную жестокость кланом Цзинь, как на его сжатый до побелевших костяшек кулак ложится ладонь.       Вэй Усянь, настоявший на своем присутствии на последнем слушании касательно судьбы побочной ветви клана Вэнь, незаметно для остальных касается его руки под столом. Он бросает на него взгляд из-под челки, выражая немую поддержку и признательность, но в следующую секунду говорит то, что заставляет Цзян Чэна пораженно замереть.       — Я признаю, что мое поведение было агрессивным на банкете и необоснованно жестоким по отношению к погибшим адептам клана Цзинь. Мои благие намерения не должны были стать карой для других. Требования главы Цзинь справедливы, однако… — Вэй Усянь бросает холодный взгляд на Цзинь Гуаншаня и чеканит каждое слово, — я адепт клана Цзян. Поэтому только глава моего клана будет решать, каким будет мое наказание.       Внутри Ваньиня все холодеет. Головой он понимает — стратегически это верный ход. Они сохраняют свою неприкосновенность, но при этом признает свою вину и показывают готовность отвечать за свои поступки. Однако сердце, которое лихорадочно бьется о грудную клетку в приступе паники, не готово к такой ответственности. Хотел ли он ударить Вэй Усяня? Тысячу раз. Но наказать, чтобы проучить? Никогда. Он никогда не хотел быть его палачом.       Цзян Чэн сглатывает ком в горле, пока сотни взглядов устремляются на него в ожидании вердикта. Его плечи едва заметно начинают дрожать от напряжения. Он не знает, что делать. Именно в этот момент, когда ситуация требует от него решительности и ведущей роли, которая направит наказание в более благоприятный для них исход, он не может взять себя в руки. И ненавидит себя за эту слабость.       Ногти уже вонзаются в кожу, когда он слышит робкое и тихое:       — Лучше это будешь ты, чем кто-то другой.       Эти слова выбивают воздух из легких, заставляя судорожно выдохнуть. Он поджимает губы и всего на мгновение прикрывает глаза, чтобы в следующую секунду загореться непоколебимой сталью. Вэй Усянь доверяет ему. Слепо готов принять от него наказание, потому что верит ему. Это достаточно, чтобы прийти в себя.       Бросив на Цзинь Гуаншаня исчерпывающий взгляд, глава Цзян выносит свое решение:       — Клан Юньмэн Цзян принимает требования клана Ланьлин Цзинь, но выносит требование в ответ: свидетель будет только один. Из незаинтересованного клана.       Есть ли желающие посмотреть на порку Вэй Усяня? Несомненно. Но никто не предложит себя на эту роль. Это будет выглядеть слишком вызывающе и раскроет истинную позицию клана в этом инциденте. Лишать себя возможности встать на выигрышную сторону в случае изменившихся обстоятельств никто не хочет, поэтому зал совета молчит. Всеобщее напряжение сгущается в воцарившейся тишине, которую даже Цзинь Гуаншань не знает, как прервать.       — Клан Гусу Лань может выступить в качестве свидетеля, который зафиксирует исполнение наказания. — Мягко заявляет Лань Сичэнь неожиданно для всех.       Клан Гусу Лань, который часто выступает за нейтралитет во вспыхнувших конфликтах, на роль свидетеля подходит идеально. Но не будь все так сосредоточены на дискуссии между кланом Цзинь и Цзян, то, может быть, и заметили бы едва заметное движение рукава Лань Ванцзи.       — Хорошо. — Соглашается наконец глава Цзинь, закрывая веер и расправляя плечи. — Пусть адепт из клана Лань удостоверится в том, что клан Цзян привел наказание Вэй Усяня в силу. На этом у клана Цзинь претензии к клану Цзян исчерпываются.

***

      Ужин, успевший остыть и местами обветрится, не лезет ни одному, ни другому. Обоих гложет осознание приближающегося наказания. Боится ли Вэй Ин? Однозначно. Он никогда не был сторонником терпеть боль и часто делал все, чтобы избежать ее. Однако, когда дело касалось семьи, он готов был не просто терпеть, а бросаться в опасность с кулаками. Драться до последнего, даже если потом придется страдать от мучительных ран.       Только вот Цзян Чэн никогда не разделял подобного героизма. Он предпочитает делить все на черное и белое: виноват, значит отвечай; не виноват, значит никто не посмеет тронуть. Но Вэй Ин никак не походит на черное и белое. Он — палитра из цветов. От глубокой преданности и чувства справедливости до открытой жестокости и абсолютной веры в собственную правду.       И это откровенно бесит Цзян Чэна. Он не может контролировать того, кто меняется в зависимости от обстоятельств. Да, он знает Вэй Усяня как облупленного. Знает, что он сейчас нервничает, как сжимается от мысли, что будет больно, и знает, что несмотря на это, он все равно готов полностью отдаться в руки Цзян Чэна. Знает, но не понимает. Потому что сам содрогается от мысли, что ему придется стать источником этой боли.       В комнате, снятой на постоялом дворе, догорает очередная свеча. Помещение погружается в полумрак, создавая тени на лицах мужчин, делая визуально их еще более уставшими. Они сидят на полу друг напротив друга, откинувшись спиной на кровати, что стоят поперек вдоль стен, и смотрят, куда угодно, но не на друг друга.       Почему? Наверное, боятся увидеть там тот же страх, что испытывают сами.       В комнату тихо стучат, заставляя обоих вздрогнуть и переглянуться друг с другом. Они никого не ждали. И тем более не ожидали увидеть среди ночи гостя в траурных одеждах и лобной лентой на лбу, вошедшего столь тихо, будто подобие бесплотного духа.       — Лань Чжань? — Удивляется Вэй Усянь, синхронно с Цзян Чэном поднимаясь с пола.       Ханьгуан-Цзюнь кивает им в знак приветствия после того, как плотно закрывает дверь за собой. До того безэмоциональное лицо мужчины в полумраке выглядит еще более мрачным и почти угрожающим, заставляя Вэй Ина невольно сглотнуть. Он бросает быстрый взгляд на Ваньиня, будто ища в нем опоры.       — Ты же не за наказанием пришел в это время, правда же? Или Ханьгуан-Цзюнь решил, что справедливость не терпит отлагательств? — Спрашивает Вэй Усянь, неловко переминаясь с ноги на ногу. Его голос в какой-то момент дрожит, и он спешит скрыть это за смешком, который выходит достаточно нервным. Он невольно вспоминает, как в годы обучения в Облачных глубинах, Лань Ванцзи также требовал немедленного наказания за нарушение правила.       Цзян Чэн, не ожидавший столь неожиданного визита, невольно делает шаг вперед, будто бы прикрывая Вэй Ина собой. Свет свечи падает ему на лицо так, что делает черты лица более острыми, а глаза опасно-сверкающими в полумраке покоев. Голос его звучит сдержанно, но предупреждающе:       — Что привело этого господина в наши покои? Желание убедиться, что мы не сбежали?       Лань Ванцзи делает шаг навстречу, казалась бы наступая своим авторитетом, но, когда он коротко отвечает, в помещении вновь воцаряется тишина.       — Наказания не будет. — Звучит так, будто что-то обрывается вместе с брошенными словами.       Вэй Ин и Цзян Чэн замирают громом пораженные. Эти слова, сказанные, как окончательный вердикт суда, который неожиданно сменил гнев на милость, вводит их в состояние абсолютной растерянности. Чтобы наказание было отменено, нужно, чтобы Цзинь Гуаншань отозвал свое требование. Вряд ли Ханьгуан-Цзюнь со столь же невозмутимым видом ворвался в покои Цзинь Гуаншаня, пока тот не весь чем занимается в своей постели, и просил о Вэй Иновой милости. Хотя, в силу абсурдности ситуации, Вэй Усянь бы не исключал этого варианта.       — Что значит не будет? — Спрашивает Ваньинь, хмурясь от непонимания. Его раздражает все, что он не мог понять, и бесят те, кто затягивает с объяснениями. Он предпочитает сразу и по делу, не применяя дешевых интриг для закалки разговора.       — Формально – все в силе, — отвечает Лань Ванцзи невозмутимее стоячей столетиями горе, — Для клана Цзинь наказание будет приведено в силу, но мы не будем его исполнять.       Кажется, от объяснений Лань Чжаня Вэй Усянь только больше путается. Слышать от человека, который является примером благодетели и праведности, о том, чтобы обвести не кого-то, а Цзинь Гуаншаня вокруг пальца, используя как раз таки его репутацию, было… безумием! Услышь кто, сразу же бы поднялся скандал. Это звучит настолько абсурдно, что в моменте кажется, что Вэй Ин действительно тронулся умом и ему послышалось.       — Что?.. Что ты такое говоришь? — Ошеломленно переспрашивает Вэй Усянь, излучая почти детскую растерянность и неверие, будто взрослый сказал ребенку, что солнце синее. И пусть ребенок видит, что солнце желтое, он может поспорить со взрослым и начинает сомневаться в правильности своего мировоззрения.       — Это какая-то шутка? — Резко бросает Ваньинь, начиная закипать от неопределенности ситуации.       Но Лань Чжань смотрит на них серьезно, без тени иронии, если этот человек вообще знает, что такое ирония. Он говорит прямо и четко:       — Я подтвержу, что требования были исполнены в полной мере, но вам не нужно для этого ничего делать.       Вэй Усянь, сбитый с толку, не выдерживает и подается вперед, непонимающе заламывая брови. Ему катастрофически необходимо разобраться в этом поступке Лань Ванцзи. Ведь все время до этого мужчина буквально параноично настаивал на том, чтобы запереть его куда подальше не то наказать, не то просто уберечь от него людей. А сейчас самолично вызывается прикрыть его.       — Что значит не нужно ничего делать? Лань Чжань, ты хочешь соврать? Разве это не нарушение правил? — Сыплет он вопросами, надеясь, что хоть на один из них найдется ответ.       И то, что он видит, поражает его до глубины души. Кончики ушей Лань Ванцзи краснеют и он стыдливо отводит взгляд. При этом говорит все также ровно и сдержанно.       — Это мои извинения. За мой поступок на горе Дафань. Я не должен был ни принуждать, ни касаться тебя силой без согласия и взаимности. Прости. — Ханьгуан-Цзюнь краснеет еще сильнее и прячет смущение в поклоне, который заставляет Цзян Чэна максимально потерять связь с реальностью, а Вэй Ина поднапрячь шестеренки.       Как бы Вэй Усянь не пытался вспомнить, но он не мог припомнить, чтобы на горе Дафань Лань Чжань дрался с ним и тем более к чему-то принуждал. Ну да, вспылил чутка от чего-то, краснея точно, как сейчас. Вэй Ин помнит, что после того, как какая-то незнакомка требовательно поцеловала его, он наткнулся на поваленные в пылу эмоций деревья. Он это имеет ввиду или… Подождите.       — А… — Вырывается из Вэй Усяня, и он невольно касается пальцами своих губ. Картинка в его уме максимально складывается, а после из него выходит протяжное: — А-а-а.       Воцаряется такое неловкое молчание, что у Цзян Чэна начинает дергаться глаз. Ему не нравится это мимолетное касание к губам в контексте «принуждение» и гласное «а» под краснеющее лицо Ханьгуан-Цзюня. В голову начинают лезть абсолютно абсурдные мысли, которые бы он ни за что в жизни не назвал ревностью.       — Ладно. — Неожиданно просто отвечает Вэй Ин, не видя в этом ни трагедии, ни повода для шутки.       Наверное, в каком-то смысле, он даже понимает его, ведь находится в точно такой же ситуации: поцеловал Цзян Чэна по принуждению без согласия. И, возможно, именно это становится якорем, удерживающим его от того, чтобы пустить в ход глупые шутки. Сейчас не до смеха. Ведь человек, который тебе нравится, буквально стоит в паре метров от тебя, а ты ничего не можешь сказать, кроме удушающего «прости».       Лань Чжань коротко кивает и молча удаляется, и Вэй Усянь никогда не узнает, что же скрывается за фасадом сдержанности. Но теперь он знает, что даже такой человек, способен на широкий жест ради дорогого себе человека. Возможно, когда-то в будущем, когда собственная любовь не будет угнетать и давить на грудную клетку, он сможет перевести это все в шутку и пообещать найти ему хорошую пару. А пока… он задушен собственными чувствами.       И рискует быть задушен руками шиди, который смотрит на него таким требующим взглядом, ожидая объяснений, что Вэй Ин даже отступает на шаг. Неловко почесав шею, он бормочет невнятное:       — Ну знаешь, я же тогда с перевязанными глазами охотился. И тогда кто-то очень крепко меня поцеловал. Я думал это какая-то сильная и смелая заклинательница, а оказался… — Он смущенно чешет нос — Лань Чжань.