Слишком скучно и ответственно

Первое утро в Долине Стардью ворвалось в сознание не мерзким дребезжанием смартфона и не глухой вибрацией эстакады. Оно ударило по ушам пронзительным криком соседского петуха, за которым потянулось низкое, тягучее мычание коров. Следом за звуком прямо в глаза, сквозь мутное стекло немытого окна, безжалостно вонзился слепящий клинок весеннего солнца. Юноша с глухим стоном оторвался от подушки. Запутавшись в выцветшем колючем одеяле, он тяжело сел на скрипящих пружинах и с силой растер лицо широкими ладонями. После ночи на проваленном матрасе собственное тело казалось чужим — затекшим, жестким и абсолютно неповоротливым. В Зузу-Сити этот ночной хищник привык заваливаться в свою квартиру под утро, просыпаясь ближе к полудню, разбитый неоновым угаром. Но здесь, в этой звенящей лесной глуши, биологические часы совершили грубый сбой, безжалостно выдернув его из сна в начале седьмого. У входной двери уже дежурил рыжий бродяга, еще со вчерашнего вечера получивший кличку Бармалей за свой боевой вид и рваное левое ухо. Зверь нервно отбивал ритм хвостом по половицам и издавал короткие, требовательные звуки — недвусмысленный намек на то, что столичный гость бессовестно задерживает завтрак. — Ну что, напарник, — спросонья голос хозяина звучал совсем низко, вибрируя глубоким басовым обертоном. — Пошли смотреть, во что я ввязался. Бывший тусовщик небрежно натянул потертые тренировочные штаны и выцветшую серую майку, даже не утруждая себя поисками обуви. Шагнув босиком на влажные доски крыльца, он жадно втянул грудью прохладный воздух. Земля искрилась крупным бисером росы, а над темной кромкой леса Синдерсэп всё еще висел густой молочный туман. Пейзаж казался глянцевой идиллией с дорогой открытки, вот только времени на эстетическое созерцание не было: впереди расстилался чистый хаос. Участок деда был заживо погребен под толщей бурьяна, камней и мертвого валежника. Вернувшись в дом, атлет распахнул тяжелую спортивную сумку и извлек на свет плотный брикет магнезии. Привычным, выверенным до миллиметра движением он раскрошил немного белого порошка, с силой втирая его в кожу. Пальцы и мозолистые ладони мгновенно стали сухими, белесыми и шершавыми. Этот крошечный тактильный ритуал вернул ему непоколебимое чувство контроля. Первой мишенью стало то самое массивное дубовое бревно у тропинки. Горожанин навис над ним, наклонился и намертво обхватил пальцами грубую, влажную кору. В это мгновение его спутанные после сна, отросшие пепельные волосы тяжело упали на лоб, скрывая глаза. С глухим, утробным рыком он рванул монолит от земли, перекатил через бедро и, протащив несколько метров, с шумным выдохом сбросил на сырую траву. — Блядь, ну и работка, — хищно ухмыльнулся парень, смахивая едкую испарину со лба грязным предплечьем. Вся последующая неделя превратилась в сплошной, изнурительный марафон физического труда под открытым небом. Он остервенело выкашивал колючий бурьян в человеческий рост, махал тяжелым топором до кровавых мозолей и ворочал неподъемные валуны. К вечеру сил не оставалось даже на то, чтобы стоять прямо: новоиспеченный фермер буквально приползал в дом, проклиная всё на свете, и вырубался, не в состоянии сообразить себе даже примитивный ужин. Где-то в среду, когда от сухих батончиков и пресных консервов начало откровенно тошнить, парень впервые забрел в «Звездную каплю» ради нормальной горячей еды. Внутри царил ленивый полуденный покой, а сквозь чистые окна мягко лился солнечный свет. Эмили — лучезарная девушка с копной ярко-синих волос и немного странной, но искренней улыбкой — поставила перед ним дымящуюся тарелку наваристого рагу. Гость уже открыл рот, чтобы поблагодарить её, как вдруг его взгляд намертво прикипел к фигуре в самом мрачном, дальнем углу у стойки. Мужчина в потертой синей куртке сидел сгорбившись, тяжело уставившись на дно своей кружки. Опытный глаз столичного хищника с профессиональным интересом прошелся по чужой фигуре. Заметно уступая в росте самому атлету, этот тип был коренастым, ширококостным. Намечающийся пивной живот парадоксальным образом не только не портил его, но и добавлял какой-то грубой, тяжелой, заземленной маскулинности. Из-под козырька засаленной кепки на мгновение блеснули глаза — неожиданно яркие, пронзительно-зеленые, но до краев залитые глухой усталостью и колючей, загнанной злобой. Внутри словно замкнуло контакт. В Зузу-Сити бывший тусовщик привык к вылизанным, пластиковым мальчикам из элитных фитнес-клубов, которые часами вертелись перед зеркалами, считали калории и пахли сладкими лосьонами. Этот же зеленоглазый хмырь был нарочито небрежным, шероховатым, до одури настоящим. В его тяжелой, отталкивающей мрачности крылось нечто первобытное, грязное и чертовски притягательное. — Эмили, — бархатный голос чуть понизился, переходя в доверительный полушепот. — А кто этот зеленоглазый угрюмец? Девушка проследила за его взглядом и сочувственно вздохнула, продолжая натирать деревянную стойку белоснежным полотенцем: — Ох, это Шейн. Он племянник Марни, работает на складе в «ДжоджаМарте». Сложный человек. Почти ни с кем не общается, только сидит тут со своим элем. Лучше его не трогать, он бывает довольно резок с незнакомцами. — Вот как, — задумчиво протянул заинтересованный охотник, потирая подбородок. На его губах медленно расцвела довольная, предвкушающая ухмылка. — Сложный, значит. Имя намертво впечаталось в память. Охотничий азарт, густо замешанный на внезапно вспыхнувшем, вполне конкретном плотском интересе, приятно обжег внутренности. К вечеру пятницы приличный квадрат земли перед домом был окончательно отвоеван у природы. Всадив мотыгу в рыхлую почву, фермер выдохнул сквозь стиснутые зубы. Если он останется на этой ебаной ферме сегодня вечером еще хоть на час, то точно тронется умом. Требовалась разрядка. Нужен был крепкий алкоголь. И, что куда важнее, ему до зуда в пальцах хотелось снова увидеть того хмурого парня в синей куртке. Освежающий душ смыл с тела пыль и усталость. Из мутного зеркала ванной на него смотрел парень с чуть впалыми от изнурительного труда щеками, но с дьявольски живым, горящим янтарем во взгляде. Привычными движениями он укротил пепельный маллет, вдел в прокол на переносице неизменный серебряный септум и нанизал на пальцы любимые тяжелые перстни. Выбор брони для выхода в свет пал на гладкую, прохладную шелковую рубашку глубокого винного оттенка и узкие черные джинсы. Три верхние пуговицы остались нарочито расстегнутыми, обнажая ключицы и полоску крепкой груди. Черный лак на ногтях, слегка сколовшийся на кончиках после грубой работы с землей, придавал образу дерзкую, гранжевую небрежность. Финальным аккордом стал щедрый пшик на запястья и шею дорогого парфюма — тяжелого, обволакивающего аромата с нотами терпкого табака, грубой кожи и горького шоколада. Дорога до города заняла около четверти часа неспешного шага. Пеликан лениво погружался в густые, чернично-синие сумерки. На вымощенной камнем площади горожанин нос к носу столкнулся с Робин. — О, Рэй! — местная плотница изумленно окинула его взглядом с ног до головы. Она мельком глянула на его рубашку, но ничего не сказала.. — А я-то ставила на то, что ты сбежишь к своему асфальту на второй же день. Но то, как ты расправился с тем вековым дубом... Впечатляет. Направляешься в «Звездную каплю»? Будь там поосторожнее. Сегодня вечер пятницы, и кое-кто из завсегдатаев бывает... излишне прямолинеен. Удостоив ее вежливым кивком на прощание, парень двинулся дальше. Возле салуна стоял густой, живой гул голосов. Толкнув тяжелую створку, новоиспеченный фермер шагнул в теплое, пропитанное запахами жареного мяса и хмеля нутро бара. Гудение на мгновение стихло. Несколько пар глаз с любопытством уставились на свежее лицо, оценивая дерзкий прикид. Но хищника интересовала лишь одна конкретная цель. С мягкой, почти кошачьей грацией он пересек зал, направляясь прямиком к единственному свободному табурету в самом темном углу — бок о бок с мрачным кладовщиком. Угрюмец сидел, низко надвинув засаленный козырек кепки, когда тяжелый, дурманящий шлейф дорогого табака и горького шоколада бесцеремонно вторгся в привычное амбре дешевого пива. Шейн недовольно напряг плечи. Рядом плавно опустился давешний незнакомец. Повернув голову, горожанин поймал на себе тяжелый, исподлобный взгляд соседа. На губах пришельца тут же расцвела ленивая, почти издевательская полуулыбка. Вблизи чужие радужки полыхали еще более ядовитой, пронзительной зеленью. — Чего вылупился? — грубо, с агрессивной хрипотцой рыкнул Шейн, до побеления костяшек стискивая пузатую кружку. — В твоем городе, блядь, разучились уважать личные границы? Молодой человек даже бровью не повел. Он лишь вальяжно оперся на отполированное дерево барной стойки, разворачиваясь к собеседнику всем своим мощным корпусом. — Просто оцениваю местный колорит, — пророкотал он глубоким, бархатным басом, демонстративно не разрывая зрительного контакта. — Гас, добрый вечер. Плесни-ка мне яблочного сидра. А моему хмурому соседу... повтори его напиток. За мой счет. Шейн почувствовал, как внутри поднимается волна глухой, обжигающей ярости. Его до зубовного скрежета бесило абсолютно всё в этом пижоне: этот наглый парфюм, эти сколотые черные ногти, эта невыносимая, сочащаяся превосходством столичная самоуверенность. — Мне нахрен не сдались твои подачки, мажор, — сквозь зубы процедил местный. Решив раз и навсегда осадить наглеца, он резко подался вперед и мертвой хваткой вцепился в предплечье нахала. Но в ту же секунду замер, словно налетел с разгона на бетонную стену. Вместо ожидаемой мягкотелости офисного клерка, под гладким, струящимся шелком его пальцы наткнулись на каменные, литые мышечные жгуты. Сухожилия под горячей кожей натянулись, жесткие и непреклонные, как стальные тросы. Горожанин даже не шелохнулся, поглотив чужой агрессивный рывок без малейшего усилия. С театральной, издевательской ленцой атлет опустил взгляд на грубые, испачканные работой пальцы, сжимающие его руку, а затем медленно поднял глаза обратно на Шейна. В его золотистом взгляде не было ни капли испуга — только чистый, обжигающий азарт. — Не любишь заводить друзей? — вкрадчиво поинтересовался он, и его губы дрогнули в хищной усмешке. Мускулистое тело плавно качнулось вперед, стирая остатки личного пространства и сокращая расстояние между их лицами до неприличного минимума. — Я и не напрашиваюсь в друзья, расслабься, — голос опустился до низкого, вибрирующего полушепота, от которого по коже могли поползти мурашки. — Дружба — это слишком скучно и... чересчур ответственно. Но если вдруг захочешь выпить на халяву или просто порычать на кого-то, кто не обделается от твоего взгляда... ты знаешь, на каком табурете меня искать. Можешь звать меня просто Рэй. Его слова прозвучали не как примирительный жест. Это был открытый вызов. Приглашение сыграть в очень грязную и чертовски опасную игру. Кладовщик словно обжегся. Его пальцы судорожно разжались, и он резко, почти испуганно отдернул руку, инстинктивно пряча ее под стол. Пространство между ними, пропитанное терпким парфюмом и чистым адреналином, казалось, загустело до состояния патоки. Дышать стало физически тяжело. Не проронив больше ни единого слова, Шейн схватил свою кружку и в один отчаянный глоток влил в себя остатки теплого эля, едва не поперхнувшись. Скомканные купюры небрежно полетели на липкую стойку. Местный вскочил с табурета и быстрым, рваным шагом, почти срываясь на бег, устремился прочь из зала. Тяжелая дубовая дверь с оглушительным грохотом захлопнулась за его спиной, отрезая путь к отступлению и оставляя салун в звенящей тишине. Рэй даже не шелохнулся, лишь проводил беглеца долгим, темным взглядом. Там, в неоновых лабиринтах Зузу-Сити, он бы не раздумывая шагнул следом. Вышел бы в прохладу ночи, нагнал, жестко впечатал бы строптивую добычу лопатками в кирпичную стену подворотни и заставил смотреть себе прямо в глаза, ломая любое сопротивление. Но здесь, на этой сонной, пропахшей хвоей земле, действовали совершенно иные правила. И они ему чертовски нравились. Бывший горожанин вальяжно откинулся на жесткую спинку стула, плавно закинул ногу на ногу и, прикрыв глаза, сделал первый долгий, освежающий глоток ледяного сидра. Спешить было абсолютно некуда. Долина Стардью — это крошечный, замкнутый мирок. Им просто физически некуда деться друг от друга на этой паре квадратных километров. Зеленоглазый дикарь может бежать сегодня, может скалиться, огрызаться и прятаться за своей дешевой выпивкой сколько угодно. Но искра, высеченная их коротким столкновением, уже упала на сухую траву. — Суровый мальчик, — тихо, с бархатной хрипотцой констатировал охотник в образовавшуюся пустоту. Широкие пальцы лениво покрутили запотевший стакан, наблюдая за игрой света в янтарной жидкости. На его губах окончательно закрепилась сытая, хищная полуулыбка. Гнаться за дичью в первый же вечер — это удел нетерпеливых юнцов. Настоящая игра только началась, и он собирался насладиться каждым её мгновением до самой последней капли.