Нечего терять

Тёплое весеннее утро в Германии, в Мюнхене. 29 апреля. Лучи солнца попадают через белые жалюзи на окне в небольшую комнату с минималистическим серым ремонтом. Раздаются три стука в дверь, и дверь тут же открывается, не дожидаясь ответа. Внутрь комнаты, к своему сыну, заходит Накахара Коё — стройная, красивая женщина с рыжими волосами, собранными в низкий пучок, и небольшой чёлкой на лице, с карими глазами. Она подходит к односпальной кровати и присаживается на край, дотрагиваясь до плеча своего сына — Накахары Чуи. Рыжий парень сонно приоткрывает глаза и тут же жмурится, утыкаясь лицом в подушку, а женщина мягко произносит: — Вставай, Чуя, уже полдесятого утра. С днём рождения, сынок. — улыбнулась рыжая. Чуя повернул голову к матери, а потом присел, начав потягиваться, и немного усмехнулся, говоря хриплым со сна голосом: — Ага, спасибо, мам. Гости придут сегодня? Родственники? — кареглазая женщина улыбнулась чуть шире и кивнула. Накахара тоже кивнул и встал с кровати, подходя к своему шкафу и доставая оттуда синее большое полотенце. Он вышел из комнаты, кинув напоследок: — Я мыться. — и скрылся в ванной, заходя в душ и намыливая тело и волосы. Тем временем Коё ушла из комнаты сына и начала готовить ему завтрак: яичницу с беконом, бутерброд с сыром и ветчиной и чёрный чай, так как тот кофе не любил. Женщина поставила тарелку и кружку на стол, и голубоглазый вышел из ванны в полотенце, уходя в комнату и переодеваясь. Он не сильно заморачивался с тем, что ему надеть на день рождения — ведь какая разница? Поэтому Чуя просто надел чёрные джинсы на низкой посадке и большую серую футболку, которая непонятно откуда была у него, с текстом на спине: «Das Leben ist zu kurz für irgendwann» («Жизнь слишком коротка, чтобы когда-нибудь»). Ещё надел на шею чёрный кожаный чокер с металлической серебряной пряжкой, поправил рыжую чёлку у зеркала и заплёл привычный низкий небольшой хвост сзади. Накахара ещё раз осмотрел себя в зеркале своими голубыми глазами и самодовольно ухмыльнулся, когда ему понравился вид. Он вышел из комнаты, идя на кухню к завтраку. Рыжий сел за стол, сделав глоток чая — того самого, его любимого, — и начал есть, посмотрев на Коё, которая стояла и мыла посуду. — Мам, когда гости придут? — сказал он с набитым ртом. Женщина, не поворачиваясь, спокойно ответила: — Не говори с набитым ртом. Гости будут к 16:00. Чтобы в это время был дома, если собираешься гулять с друзьями. Чуя пару раз кивнул. Когда он доел, веснушчатый встал, положил тарелку и кружку в раковину и пошёл в свою комнату, доставая свой десятый красный, немного разбитый айфон, и зашёл в Telegram, в группу троих людей: Чуя, Ширасэ, Юань. Его друзья. И уже читал поздравления с улыбкой, печатая в ответ: «Спасибо, ребят. Я сейчас уже выхожу, вы же уже на нашем месте?» В ответ он получил от Юань — розоволосой девушки — сообщение: «Я щас подхожу!!! Ширасэ уже там, ждём тебя :)». Накахара улыбнулся и пошёл в коридор квартиры, одевая свои красные конверсы и взяв ключи, напоследок бросив чуть громче в сторону кухни: — Мам, я пошёл с Ширасэ и Юань, к 16:00 буду! — вышел он из квартиры, закрывая дверь, и выходя на улицы Мюнхена. Рыжий пришёл к Ширасэ и Юань, к «их» месту. Это «их» место было какой-то заброшенной парковкой с граффити, где они часто сидели и курили. Как только Чуя показался в поле зрения сидящих друзей, беловолосый парень Ширасэ подошёл к нему, хлопая по плечу и обняв, с улыбкой говоря: — С днём рождения, рыжий. Тут же подскочила и Юань, обнимая друга тоже: — С днём рождения!!! Накахара мягко улыбнулся и обнял их в ответ, а потом отстранился, поправив рыжую чёлку, и смотря на них уже со своей привычной самодовольной усмешкой: — Ну чё, теперь мне семнадцать, а там уже и не за горами восемнадцать, и можно будет покупать бухло и сигареты без обхода системы. — коротко посмеялся он, и его друзья вместе с ним. Прошло уже часа четыре, а трое друзей так и гуляли и обсуждали всё, что произошло за последний год у Чуи и у них. Подкалывали рыжего друга о том, что пора и девку найти себе и начинать настоящую взрослую жизнь, попутно смеясь. Время близилось к 16:00, и Чуя, попрощавшись с друзьями, ушёл к себе домой, заходя в квартиру: — Мам, я вернулся! — мама встретила сына и улыбнулась. — Гости уже на подходе, садись за стол, я приготовила мясо, картошку и салаты. Рыжий помыл руки и сел за стол. Гости потихоньку заходили. Это были родственники Накахары, хотя многих он, если честно, даже не помнил, слыша фразы: «Ах, какой вырос! Ну красавец, ну жених!», «Помню тебя, когда ещё только учился ходить, как быстро растут дети» — и ещё множество похожих фраз. Голубоглазый лишь кивал с натянутой вежливой улыбкой, хотя всё это уже начинало раздражать. Все сели за стол, начали есть, разговаривать, расспрашивать Чую об учёбе, планах, друзьях, девушке, и тот отвечал коротко и не очень охотно, чисто из вежливости. Но тут какой-то его, похоже, блять, пятиюродный полный дядя с усами начал спрашивать про рост. Больная тема. Мать рыжего посмотрела на Чую и на мужчину. А усатый басом сказал: — А чё низкий такой? Я в твоём возрасте уже ого-го-го был. — показывал мужик рост выше своей лысой башки, что уже не могло быть правдой, и Чуя цыкнул, чуть резко буркнул, смотря в тарелку: — Не знаю. Вот так получилось. Но когда пухлый не успокаивался, говоря и то, что девочкам нравятся только высокие, и то, что у Чуи детские веснушки и хвост рыжий, как «wie bei einer Frau», маскируя такие отборные оскорбления под якобы «советы» и обычный диалог, Коё попыталась как-то сгладить углы, но никак не выходило. Накахара не выдержал, встал из-за стола и ушёл в комнату, надел наушники и сел с телефоном, хмурясь. Мама Чуи зашла в его комнату, постучав перед этим три раза, и посмотрела на сына, прикрывая дверь его комнаты и вздохнув: — Сынок, я знаю, дядя Альберт не очень красиво говорил, но вернись, пожалуйста, за стол. Это твоё день рождения, а я тебе ещё даже подарок не подарила, и родственники тоже не успели. Они всё равно все уйдут через часик. Голубоглазый уже выключил звук наушников, слушая слова матери, и потом напряжённо вздохнул, снял наушники и вышел из комнаты, возвращаясь за стол. Дядя Альберт наконец-то закрыл свой рот. Спустя минут 30 начали дарить подарки. Родственники дарили то, что Чуе вообще никак не нужно, но он вежливо говорил «спасибо». И вот в конце — подарок мамы. Парень улыбнулся ей, и женщина подала ему два конверта. В одном был сертификат в пирсинг-салон, куда Чуя уже хотел год, сделать себе пирсинг брови, а во втором конверте был… билет? Билет в Россию, в Санкт-Петербург. Накахара обнял свою мать и чуть недоуменно спросил: — Спасибо большое, но… билет в Россию? Почему? К отцу отправляешь? Кареглазая улыбнулась ему чуть шире: — Потому что ты там будешь учиться в одиннадцатом классе, но прежде чем учёба начнётся, всё лето тоже проведешь там. И да, будешь жить с папой на время учёбы. Рыжеволосый опешил. Чего? Серьёзно? Что за хуйня? Зачем ему в России учиться? Так ещё и всё лето там быть, а не здесь, вместе с Ширасэ и Юань. И с папой жить, которого он толком и не помнит уже с того момента, как в десять лет родители развелись. Бред полный. Но с другой стороны… интересно узнать, как отец сейчас, как живёт, и что там в России, где он никогда не был, какие там люди, погода, улицы. Нахмуренный Чуя вздохнул и поднял взгляд с билета снова на маму и кивнул: — Понял. Женщина улыбнулась и поцеловала сына в лоб. Через минут тридцать гости и вправду уже разошлись, мать убиралась на кухне, а голубоглазый был в комнате, уже переодетый в домашнее, без чокера, лежал на кровати, разглядывая сертификат в пирсинг-салон на 2 мая и билет в Россию на 10 мая, и хмыкнул, убирая одно и второе в конверт, а конверт — в ящик у кровати. А после закрыл глаза, проваливаясь в сон. Шли дни, всё было как всегда. Гулянки с Юань и Ширасэ, последние дни учёбы в Германии. Но вот наконец настало 2 мая. Накахара сидит в кресле в пирсинг-салоне, сжимая рукой подлокотник и глубоко выдыхая. Место прокола обработали. Игла прошла сквозь кожу, через рыжую бровь, и Чуя только сжал челюсть. Мастер просунул металлическое украшение, и рыжий открыл глаза, смотря на себя в зеркало с таким долгожданным проколом, и довольно ухмыльнулся. — Ооо, большое спасибо, — голубоглазый встал, выходя из кабинета, где ему делали пирсинг, и показываясь матери, которая улыбнулась и сказала: — Нравится? — на что сын счастливо кивнул. Друзья Чуи и одноклассники оценили его прокол, говоря, что Накахара будто рождён для него. Нашлись, конечно, индивидуумы, с которыми парень был не в ладах после одной драки и которые начали ржать и орать в спину: «Schwuchtel», «Es passt dir nicht», «Blödsinn», «Du siehst immer mehr wie ein Mädchen aus» и тому подобное. Чуя сжимал кулаки, чтобы не втащить, но сдерживался, чтобы снова не провоцировать драку. Настало 10 мая. Голубоглазый стоит с чемоданом, а Коё рядом — провожает его в поезд. Они на прощание обнялись, и Чуя вздохнул, заходя в поезд и махая матери напоследок. Рыжий занял своё место и посмотрел в окно, прощаясь с Мюнхеном.

***

Глаза открываются спустя трое суток. Свет больно бьёт по глазам, а белая комната с потрескавшимися стенами и потолком делает всё ещё хуже — виски начинают ныть. Стоп. Это не та родная тёмная, заваленная мусором комната. Справа слышен звук кардиомонитора, кажется. А… Больничная палата. Тут же дверь палаты открывается, и внутрь входит женщина лет пятидесяти во врачебном халате и, посмотрев, строго говорит: — Очнулся наконец. — посмотрела она в лист, который был у неё в руках. — Дазай Осаму. — снова подняла глаза врач. Дазай прищурился, глядя на неё своими янтарными глазами, которые всё ещё болели, но уже хотя бы не мутно видели. Шатен начал привставать, но тут же почувствовал тупую боль в животе и поморщился, ложась обратно. Парень уже хотел заговорить, как женщина в халате перебила его: — Лучше не разговаривай и не двигайся. У тебя сожглись слизистые горла — говорить будет неприятно, а также в твоём желудке открытая язва. Мы выкачивали из тебя ту химию четыре часа, но тебе повезло. Жить будешь. Сейчас действует мощное обезболивающее: боль в животе не должна быть невыносимой, и боль горла тоже. Осаму пару раз моргнул, закрыв приоткрытый рот обратно, вспоминая, почему он здесь и почему у него сожжённая слизистая вместе с язвой желудка. Пытался умереть. Купил бутылку какого-то чистящего средства для каких-нибудь унитазов и выпил, сидя на скамейке в парке. Вот дебил. Кто себя в парке убивает вообще? Конечно же, люди увидели, как тот корчится и как из его рта льётся кровавая пена, и вызвали скорую. Кареглазый вздохнул, услышав от врача это «Жить будешь». Снова не вышло. И кстати, он и вправду не чувствовал сейчас вообще своё горло, да и вообще внутренности. Боль в животе была, но терпимая. Парень кивнул женщине и посмотрел в окно, на вид из окна своей палаты. Не родная Франция. Не родной Лион. А всё та же Россия. Тот же серый Санкт-Петербург. Здесь он умирал ещё сильнее, чем дома во Франции, погружаясь в свои ужасные мысли, которые убивают нормальное состояние, топя его в пучине депрессивного расстройства и абсолютного незнания о том, что делать в этой чужой стране. Врач посмотрела на парня и вздохнула, подойдя к двери палаты, не оборачиваясь, говорит: — Ты проспал трое суток. Наверное, есть хочешь или пить, но тебе пока что нельзя. Она покинула палату, закрыв за собой дверь, оставляя Дазая в этой ужасно некомфортной атмосфере. Нет, вовсе он есть или пить не хотел. Ничего он не хотел. Кареглазый посмотрел на свои руки. К одной руке, конечно же, был прикреплён катетер и капельница. Но на предплечьях всё ещё были бинты. Он слабо поднял другую, свободную руку и коснулся своей шеи, ощущая шершавую ткань. Шатен не мог сейчас делать буквально ничего. Просто овощ. А мог бы уже наконец-то покончить совсем и наслаждаться пустотой, настоящей пустотой в полном забытии. А не в той пустоте, которая пожирает его каждый день всё сильнее, выжигая сознание и ощущение себя как человека. В начале, спустя какое-то время, когда обезболивающее переставало действовать, в животе была кошмарная, невыносимая режущая боль, а горло чувствовалось так, будто он не пил пять лет и туда залили кислоту — что, кстати, в какой-то степени и было правдой. Но даже такая острая боль никак не заглушала то, что потоком лилось в голове, но такой пустотой внутри, в груди, в самом сердце. Шли дни, а может, часы, может, минуты, секунды или недели, месяца. Осаму просто потерял счёт времени в этом месте. А его уже, спустя какое-то время, начали и кормить, и поить. Физическое состояние со временем улучшалось: язва затягивалась, слизистые восстанавливались. Пару раз он даже поговорил с врачами и медсёстрами, когда совсем уже надоедала вечная тишина вокруг и шум в голове. Хоть Дазай и потерял счёт времени, на самом деле прошёл один месяц. Сейчас было уже 5 июня. Его выписали. И у шатена, кстати, скоро было день рождения. 12 июня ему должно исполниться 17. Вот только ему глубоко похуй. Он вернулся в свою квартиру. Квартира была на 7-м этаже в небезопасном районе, в какой-то пятиэтажке. Осаму зашёл в неё. Всё как и всегда. Квартира дешёвая, совсем небольшая, сильно напоминающая всякие квартиры из ещё времён СССР. Здесь было грязно. Очень грязно. Буквально по всему полу был разбросан мусор, окурки сигарет, бинты, окровавленная вата, вещи; в вещах где-то была и верёвка, а на ящиках и полках лезвия. Раковина была полностью переполнена ещё давно грязной посудой, а вокруг пустые упаковки от доширака. Дазай лёг на свою односпальную кровать, криво заправленную постельным бельём, на которой тоже валялось всё подряд. Высокорослый посмотрел на свой серый (хотя на самом деле он был белый) потолок. В голове шум так и не утихнул, стал ещё громче, чем в той больнице. Все эти проблемы с головой усилились после того, как закончилась школа. Так как в школе тот привык строить из себя лишь вечно выёбывающегося идиота с тупыми шутками и вечными прогулами. А на этих долгих, мучительных летних каникулах он совсем один. У кареглазого был вообще только отец, который остался в Лионе и просто сплавил сюда, в Россию, своего сына, так как тот слишком действовал на нервы. А мать Дазая умерла, когда тому было пятнадцать. Два года назад. Она повесилась, пока маленький Осаму спал, а отца не было дома. Утром пятнадцатилетний мальчик вышел на кухню, чтобы, как всегда, сесть за стол, начав утреннюю трапезу с родителями. Но увидел лишь труп своей мамы, которая висела на верёвке. Из-за сдавления вен лицо выглядело синим, бледным и отёкшим, рот был полуоткрытым, карие глаза открыты и распахнуты, как у рыбы. Трупные пятна интенсивного фиолетового цвета виднелись на её ногах и кистях, а каштановые волосы спадали на плечи. На полу лежала, у её ног, табуретка, на которой часто сидел за столом сам Дазай. Он смотрел на это, замеревши; тело сковало, он не мог ни закричать, ни пошевелиться — просто ничего. Осаму окаменел и сам сильно побледнел. Прошло, наверное, пару минут, и мальчик так и простоял. Но тут открылась входная дверь, зашёл отец. С работы он был или ходил к любовницам — кто знает; Дазаю было всё равно, и он даже не дрогнул, и не повернулся на звуки в коридоре. Мужчина прошёл, снимая куртку, и увидел спину своего сына, холодно говоря: — И чего ты встал? — но как только он подошёл ближе, он увидел ту же картину. Его жена в петле. И замер точно так же, но на пару секунд. Отец начал трясти Дазая за плечи, а сын и сам уже выглядел как труп. Но всё же очнулся, начав только судорожно плакать, и шёпотом сказал, закрывая глаза: — Мама… Папа после этого сам как-то там избавился от трупа, стёр все следы, пытался вытравить и запах, и воспоминания, но ту боль, ту пустоту и внутри себя, и особенно внутри пятнадцатилетнего мальчика — не вытравить никогда. Спустя год отцу надоело возиться с «проблемным» ребёнком, и, дав ему денег, купив билет, отправил его в «добрый путь» в Россию, в Санкт-Петербург. Где он начал учёбу и жил совсем один в своей квартире. В школе у него не было друзей — лишь знакомые, которые хоть как-то принимали того за остроумные шутки. Были и, конечно, «недоброжелатели», которые говорили Дазаю не выёбываться и сидеть тихо, а также смеялись над тем, что он картавит, неправильно выговаривает букву «р», так как француз. Впрочем, кареглазому было насрать. Как и в принципе на всё вокруг. Но всё было лучше, чем это вечное удушающее одиночество и пустота.

***

Проходит двое суток. Чуя наконец-то приехал. Как же это было мучительно, учитывая то, в каком вагоне он ехал. Вообще-то, в достаточно обычном, да и людей было немного, но всё же: столько шума вокруг, глупых разговоров, громкого смеха, сухого раздражающего кашля, чей-то храп и сопение. Коё договорилась с отцом Чуи, чтобы тот встретил его, когда сын приедет. Так и случилось. Накахара выходит из вагона с чемоданом — и вот стоит отец. Человек, которого он не видел 7 лет. Раньше он был моложе, свежее, красивее, худее. Сейчас же мужчина кажется чужим, что даёт странный осадок в теле мальчика. Чуя просто смотрит на него, рассматривая с едва заметным пренебрежением, хотя папа никогда не был плохим человеком и рыжий никогда не винил того, что он ушёл из семьи. Так нужно было. Наверное? В любом случае, мама никогда не рассказывала ему подробностей и избегала темы их развода и ухода отца из семьи. Мужчина тоже всё это время стоял, смотря на Чую, рассматривая своего уже не маленького сына. Отец подошёл ближе, склонился к Чуе, чтобы быть на одном уровне. Всмотрелся в лицо, задерживая взгляд на пирсинге брови, и поморщился. Чуя теперь тоже смотрел вблизи на своего папу. Серые мутные глаза, седые волосы, синяки и мешки под глазами, щетина, морщины — он пиздец как заметно постарел. Выглядит максимально несвежо. Интересно, почему? Должна же быть причина, или Чуе просто так кажется из-за того, что они давно не виделись? Первым заговорил мужчина: — Ну чё, сынок. Давно не виделись, чего встал? Папку не узнаешь? — хмыкнул отец, наклонив голову набок. Чуя наконец отмирает, но отмирает от того, что ему очень… очень не нравится интонация, с которой говорит его папа. Голос отца стал заметно хриплее, ниже и чуточку скрипучим, не сильно, кстати, приятным. Но эта блядская странная интонация пускает мурашки по телу. Чувство, будто над ним издеваются, что ли? Или это из-за того, что Накахара всегда просто ярко реагирует на всё вокруг, не доверяет, защищается криком и кулаками, даже если это только он воспринял всё так, будто ему пытаются навредить, хотя, возможно, и не пытались. Голубоглазый буркнул, отводя взгляд от дискомфорта: — Узнаю я. Просто давно не виделись. Пошли уже? Отец приподнял одну бровь, но вздохнул как-то недовольно и пошёл вперёд. Не взял чемодан, ничего не спросил, не обнял. А 7 лет назад он, кстати, был достаточно ласковым с Чуей, не прям конечно с розовыми соплями, так как всегда пытался сделать из сына настоящего мужика, который умеет драться, стрелять на охоте, ловить рыбу, чинить и строить что-то, быть главным и тому подобное. Рыжий тоже приподнял одну бровь, смотря на спину мужчины, но цокнул и пошёл за ним, таща чемодан. Шли они молча. Накахаре-младшему было максимально неуютно, он рассматривал непривычные улицы Санкт-Петербурга. Было немного прохладно, пасмурно, очень-очень серо, не как в Мюнхене, что усиливало это странное самоощущение. Люди тут были другими тоже. Все чем-то похожи на отца. Такие же мутные глаза, серые пустые лица, куртки? А зачем куртки? Если в принципе не то чтобы сильно холодно, чтобы одевать куртки, просто прохладно, но Чуе в не плотной кофте с рукавом нормально. А папа тоже, кстати, в куртке, правда в потрёпанной какой-то. Он весь блять потрёпанный. Сын всё же заговорил первым, чтобы просто разбавить серую атмосферу: — Ну… как ты тут вообще живёшь? Как дела? Работаешь? — сказал голубоглазый, хотя, что странно, его это не сильно интересовало. Мужчина усмехнулся, неискренне. Тоскливо? С иронией? — Существую ещё. Нормально. Работаю, на заводе. Ты только давай мою квартиру не обсирай, понял? И как придём, поговорим, а потом вещи раскладывай свои. — говорил Накахара-старший почти скучающе. Чуя просто коротко кивнул в ответ. Они наконец-то пришли. Пятиэтажка. Выглядит не очень. Оба зашли в подъезд: зелёный, тусклый, пошарпанный, со всякими матными надписями, рисунками хуёв и тому подобного. Воняло адски: кошачьей мочой, табаком, холодом, крысами, кажется. Папа и сын поднялись по лестнице на 3-й этаж. Отец открыл дверь своей квартиры и зашёл первым — невежливо так делать, кстати, — но Чуя просто зашёл за ним, оставляя чемодан в коридоре, снимая кеды и рассматривая квартиру. Ну и ну. Хуйня. Во-первых, ремонт ужасно дешёвый, квартира такая, будто они в СССР, и очень маленькая, неудобная. Так ещё уже в коридоре разбросанные вещи и пакет с мусором стоит в углу у входной двери. Накахара увидел, что оттуда торчит. Сука. Там просто дохуя бутылок разного алкоголя. И в этот же момент он почувствовал запах в доме: перегара, табака и мокрых вещей. Отец уже прошёл на кухню, включая чайник, и рыжий всё же прошёл за ним, садясь за стол. Мужчина посмотрел на Чую: — Ну? Хуёво тут, да? Ты, принцесса, привык жить в хорошей чистой блядской квартире? Я же вижу всё по твоей роже, мерзко? Будь добр, делай лицо попроще и не возмущайся, ты тут жить будешь за мой счёт. — сказал отец даже не с раздражением, несмотря на грубые слова, а с иронией, с мерзкой, сука, улыбкой, издеваясь. Чуя недовольно поднял бровь: — Че? «Принцесса»? Это ещё что значит? — недоумевал он, чуть хмурясь, и курносый нос с веснушками дёрнулся. Папа хмыкнул, покачав головой, разливая им чай по не сильно чистым кружкам, стоя спиной к сыну: — А ты че, не понимаешь? — поставил он кружку Чуе и себе, садясь напротив. — У тебя какого хуя волосы длинные? Это че за хвостик? И че за металл в брови? Пидорас, чтоли? — кивнул отец на лицо сына и неприятно усмехнулся. Вдарить, чтоли? Чуя нахмурился и сказал резко, громче, будто забыв, что это, во-первых, его отец, во-вторых, рыжему тут жить, а в-третьих, не обратив внимания на прежние слова папы про «лицо попроще и не возмущайся»: — И че ты доебался? Выгляжу, как хочу, это моё дело, ясно? Не надо мне указывать и тем более, сука, обзывать «пидорасом». Почему у тебя бутылок столько в коридоре? Алкоголик, чтоли? Мужчина не поменялся в лице, смотря на сына, лишь мерзкая усмешка стала шире, он заговорил обманчиво ласково и тише, от чего пошли мурашки по коже: — Ты меня не понял, сынок? — вздохнул отец и сказал уже резче: — Лицо попроще и не возмущайся, сын бляди. Накахара-младший подскочил со стула и схватил отца за воротник, смотря в лицо и поморщившись от пренебрежения, крича в лицо: — Ты че, берега попутал?! Маму мою оскорблять не смей! «Отец» блять называется. Я даже не вспомню об этом, если ещё раз такое скажешь. Уебу. Нахуй я сюда приехал вообще? Ты алкоголик и маразматик ебучий, а теперь оскорбляешь хорошую, приличную, добрую женщину? Мерзость. Мужчина рассмеялся, не испугавшись. — «Хорошая, приличная, добрая женщина»? Ну и ну, сыночек… кажется, ты меня, мразь, не понял. Тут Чуя почувствовал, как отец схватил его за волосы и отбросил от себя на пол, на холодную плитку. Рука у него сильная. Отец наклонился и дал сильную пощёчину, прочеканив: — Ты, выблядок, живёшь у меня сейчас. На МОИ деньги. В МОЁМ доме. Поэтому закрой свой рот. Ты меня понял? Голова у мальчика была всё так же повёрнута от пощёчины в сторону, остался красный след на щеке, кажется, ранка на губе чуть разорвалась, а злостные и стеклянные от слёз из-за боли глаза были закрыты рыжими волосами. Он тяжело дышал от эмоций. Это не его папа. Не может быть, блять. Не может просто быть. Он не был таким. Какого хуя его сейчас он ударил?! И почему так сильно? И что ему теперь делать? Что ему делать?! Нужно бить в ответ. Но ему тут быть ещё дохуя времени… почему мама его отправила сюда?! Неужели она не знала, что её бывший муж сейчас ТАКОЙ?