Можно ли запереть Разлом в клетке?

— Он меня выставил. Лирен сделала глоток прямо из горла. Мулкар обжёг горло, но это было почти приятно — хоть что-то она ещё могла чувствовать, кроме этого липкого, унизительного, жгучего коктейля из ярости и... нет. Только ярость. Она запретила себе второе слово. Каким бы оно, черт возьми, не было! Даже формулировать нельзя. Гамак Сайлена жалобно скрипнул, когда девушка в очередной раз в нём перевернулась, подтянув колени к груди. Картограф сидел рядом на перевёрнутом ящике, подперев щёку рукой, и слушал. К оккупации своего места силы он отнесся с поразительным снисхождением. Сама Лирен бы за такое просто вытряхнула наглого захватчика из уютных гамачих объятий. Его светлые брови то и дело взлетали вверх, но он молчал. Знал, что, когда Зверюга в таком состоянии, её лучше не перебивать. — Выставил, Сайлен. — Она обвиняюще ткнула бутылкой в сторону каюты Карна, будто он мог её увидеть. — Как... как... я даже слов не могу подобрать! Я к нему со всей душой, с пониманием, с бритвой, в конце концов, а он... «Покиньте мою каюту, сеньорита Аверрис». Таким тоном, будто я пришла к нему с отчётом о состоянии котлов! Хотя нет… про котлы бы он с удовольствием послушал! Сайлен присвистнул. Он чуял за ее словами что-то еще, но самоубийцей не был. Поэтому просто задавал безопасные уточняющие вопросы. — Он выставил тебя? После того как ты пробралась к нему ночью с бритвой? — Ну... да. — Лирен замялась на долю секунды, но тут же снова приложилась к бутылке, скрывая неловкость. — Я хотела его побрить. В воспитательных целях. А он проснулся, скрутил меня и выставил. Как провинившегося юнгу. Никакого уважения к капитану. Пусть и бывшему. Она говорила — и сама почти верила в то, что говорила. Почти. Потому что внутри, под слоем наигранного возмущения, бурлило совсем другое. То, что она ни за что не рассказала бы Сайлену. Белобрысый что-то говорил — кажется, про то, что не стоит пить мулкар на голодный желудок и что Магистр всё-таки заслуживает если не бритвы, то хотя бы хорошей трёпки. Ладно, какая-никакая, но поддержка. Лирен не особенно вслушивалась. Она смотрела на море, и перед глазами стоял он. Водоворот затягивал. Ярость, унижение, месть — и под ними, на самой глубине, жгучее, невысказанное, запретное желание. Оно пульсировало, как аномалия под кожей, и от него нельзя было спрятаться за бутылкой. Лирен закрыла глаза — и снова оказалась там. Все повторялось. Его лицо в нескольких дюймах. Дыхание — горячее, рваное — обжигает губы. Глаза смотрят прямо в неё, и в них больше нет ни льда, ни ярости, ни холода. Только шторм. И она тает в этом шторме, как тает лёд, встретивший солнце. Она подаётся навстречу. Чуть-чуть. Почти неосознанно. Её тело говорит за неё — говорит то, что она никогда не произнесла бы вслух. Возьми меня. Я здесь. Я твоя. Долбаный стыд! Он замечает. Ресницы дрогнули. Дыхание сбилось на секунду. Пальцы сжали простыню рядом с её головой. Он на грани. Ещё мгновение — и стены рухнут. И тут Ашриэль останавливается. Замирает. Смотрит на неё — и огонь в его глазах гаснет.. Дверь закрывается. Клетка. Он сам запер себя в ней — и выбросил ключ в море. — Покиньте мою каюту, сеньорита Аверрис. Лирен распахнула глаза. Море. Горизонт. Холодный ветер. Реальность вернулась — но легче не стало. Сделала ещё глоток и позволила себе додумать мысль, которую гнала от себя всю ночь. Честная, обнаженная, больнючая мысль. «Он отверг меня». Не просто выставил за дверь. Отверг. Как женщину. После того, как она практически намекнула — нет, не намекнула, практически предложила себя ему. Она, Лирен Аверрис, которая никогда ни перед кем не склонялась, которая привыкла брать своё или обходиться без, — позволила себе эту слабость. И он отступил. «Почему?» Вопрос обжигал внутренности, соревнуясь по ядрености с мулкаром. Не потому что он не хотел — хотел, она же чувствовала это. Не надо быть опытной куртизанкой из борделей Нижнего, чтобы понять, что его тело кричало о желании громче любых слов. Не потому что испугался — она видела его страх, но страх был не перед ней. Перед собой. Перед тем, что он мог сделать. Перед тем, кем он мог стать. «Карн остановился не потому, что я ему не нужна. Остановился, потому что я ему нужна слишком сильно». Успокоительный бальзам на раненное самолюбие. Хотя от этой мысли не становилось легче. Становилось только горше. Потому что если бы Ашриэль просто не хотел — она бы пережила. Разозлилась, выплеснула яд, забыла. Но он хотел — и всё равно оттолкнул. Наказал не её — себя. Снова выбрал клетку вместо свободы. И это разбивало ей сердце — хотя она никогда в жизни не призналась бы, что у неё вообще есть сердце, способное разбиться. «Аши боится не меня. Боится того, что со мной происходит. Того, кем он становится рядом со мной. Боится, что сломает меня — или что я сломаю его. Что это закончится так же, как с ней», — снова и снова повторяла Лирен себе. Она думала о его жене, об Иветт, которую Карн не мог отпустить. О кольце на цепочке — его якоре и балласте. О том, что сказал ей в кают-компании: «Я не тот, кто тебе нужен». И тогда Авверис решила, что это просто слова. Щит. Но теперь поняла, что он верит в это. Искренне верит, что он — проклятие. Что всё, к чему прикасается, ломается. Что не имеет права быть счастливым. «Какой же ты идиот, Карн. Какой же самоуверенный, самодовольный, помешанный на контроле идиот. Думаешь, что защищаешь меня. А на самом деле ты просто трусишь. Боишься снова почувствовать. Боишься снова потерять. Боишься, что я займу место, которое до сих пор принадлежит ей». Ей хотелось ворваться к нему в каюту и высказать всё это. В лицо. Криком. Но она знала, что не станет. Потому что тоже боялась. Боялась, что если сейчас переступит эту черту, то потеряет себя. Что станет той самой женщиной, которая умоляет мужчину остаться. А Лирен Аверрис не умоляет. Сделала ещё глоток. Мулкар больше не обжигал. Вообще ничего не обжигало. Только внутри, под рёбрами, ныло и тянуло. Энергия водоворота бурлила внутри и требовала выхода. Просто сидеть и жалеть себя было не в её характере. Лирен коварно улыбнулась — той самой улыбкой, от которой Сайлен обычно начинал нервно протирать шею. Она знала, на что направить эту энергию. Месть? О да. Но месть особого рода. Мелочная. Такая, от которой ледяной Магистр будет скрипеть зубами до самой бездны. — Сайлен, — произнесла девушка, картограф тут же насторожился, узнав эти бархатные нотки, — кажется, ты говорил, что на ремезарском корабле сегодня на ужин что-то более-менее съдобное? — Ну... да. Раэль приглашал. А что? — А то, что я, пожалуй, схожу. — Она спрыгнула с гамака, поправляя одежду. — Раз уж наш драгоценный магистр так ценит дисциплину и порядок, пусть наслаждается ими в одиночестве. А я пойду туда, где мне рады. — Зверюга... — начал Сайлен с видом человека, который уже прикидывал, как будет объяснять Карну, что его, как он, безусловно, считал, подчиненная, сбежала на условно союзный корабль. — Что? — Она обернулась через плечо, в глазах плясали бесенята. — Он сам сказал, что я экс-капитан. Экс-капитаны не обязаны спрашивать разрешения. Они вообще никому ничего не обязаны. — Ты же понимаешь, что он взбесится? — О да. — Лирен улыбнулась ещё шире. — Я на это и рассчитываю. Прежде чем Сайлен успел что-то возразить, Авверис уже шагала к трапу. Затем, задумавшись, резко свернула в сторону кают. Ах, да. Платье. Оно должно встретить свой звездный час. Вчера ему не повезло, но сегодня… … шёлк струился по её бёдрам, как вода. Через час Ашриэль Карн выйдет на палубу и увидит пустой горизонт, а на борту ремезарского корабля — знакомый силуэт в чёрном, он поймёт, что она сделала. Она приняла его вызов. И сделала свой ход. А Лирен уже предвкушала выражение его лица. Оно будет стоить всего унижения, которое она испытала. Всех бессонных ночей, которые ждали её впереди. И пусть попробует её остановить. Пусть только попробует. … Несколькими часами ранее Дверь закрылась за ней — Ашриэль Карн остался один. Он стоял посреди каюты, сжимая кулаки, и слушал, как её шаги удаляются по коридору. Легкие, быстрые, злые. Авверис не шла — почти бежала. И он знал, что она чувствует. Знал, что обидел её. Знал, что унизил. И ничего не мог с этим поделать. Потому что если бы не остановился сейчас — он бы уже не остановился никогда. Его тело всё ещё звенело от неудовлетворённого желания. Оно пульсировало в паху тяжёлой, ноющей болью — такой, что темнело в глазах. Ашриэль был возбуждён так, что каждое движение причиняло дискомфорт. Каждый вдох напоминал о ней. Каждый удар сердца отдавался в висках её именем. Лирен. Лирен. Лирен. Мужчина ударил кулаком в стену. Раз. Другой. Костяшки хрустнули, кожа лопнула, и на переборке остался кровавый след. Боль была острой, мгновенной — но даже она не могла привести в чувство. Не могла заглушить то, что творилось внутри. Образы мешались перед глазами. Распущенные серебряные волосы на его подушке. Черт, и запах ведь наверняка останется. На подушке. На простынях. Отнимая последние крупицы покоя. Приоткрытые губы. Тело, подающееся навстречу. И другое лицо — Иветт. Глаза, смотрящие на него с любовью. Улыбка, которую он не видел уже много лет. Её кольцо на цепочке, которое до сих пор жгло ему грудь. Как-то так случилось, что именно сегодня он снял его. Когда ложился — ему казалось, что цепочка мешает. Впивается в шею. Душит. Снял её машинально, даже не задумываясь, и положил на стол, рядом с книгой. А теперь понял, что не зря. Не случайно. Всё как будто нарочно. Губы растянулись в горькой усмешке. Когда он навис над ней, цепочка с кольцом непременно свесилась бы вниз. Коснулась бы её кожи — прохладным металлом, отрезвляющим напоминанием. Оберег. Якорь. То, что должно было удержать его от падения. То, что должно было уберечь от этой сереброволосой сирены, которая пробралась в его каюту и в его мысли, и в его кровь. Одно прикосновение кольца к её коже — и он бы вспомнил. Вспомнил бы Иветт. Вспомнил бы, кто он такой. Вспомнил бы, что не имеет права. Но цепочка лежала на столе. А Лирен лежала под ним. И ничто не отрезвило его. Кроме собственной воли. Единственным, похоже, на что он еще мог рассчитывать. Не на благоразумие же сеньориты Авверис в конце концов! Образы двух разных женщин сливались, смешивались, накладывались друг на друга — и Ашриэль не мог разделить их. Не мог понять, кого предаёт больше. Мёртвую жену, которую до сих пор не отпустил, или живую теплую желанную женщину, которую только что выгнал из своей каюты. Его затапливало виной. Появление Лирен открыло все шлюзы. Будто кто-то внутри него — злорадный некто, которого он держал на цепи годами, — резко вывернул все краны на полную мощность. И теперь его затапливало. Яростью. Желанием. Тоской. Страхом. Карн прислонился лбом к холодной переборке и закрыл глаза. Как он смог оторваться от неё? Какие боги помогли ему в этот раз — ему, человеку, который привык не доверять высшим силам и полагаться только на себя? Он не верил, что чужая воля так уж сильно довлеет над человеческой судьбой. Но в этот раз... в этот раз без божественного вмешательства точно не обошлось. Потому что это казалось слишком нереальным. Оторваться от неё. Податливой. Готовой. Желанной. Или ему только показалось? Ашриэль зажмурился, прокручивая в голове каждую секунду. Дыхание, сбившееся, когда он перевернул их. Чуть расширенные зрачки. Бёдра, едва заметно подавшиеся навстречу. Это было — он видел, чувствовал, знал, черт побери. Она хотела его. Но как? Как она вообще может хотеть? После всего, что он сделал? После клетки, после наручников, после того, как объявил себя капитаном на её собственном корабле? Она должна была его ненавидеть. Должна была презирать. Ашриэль Карн так старательно над этим работал. Но то, что она лежала под ним и смотрела с вызовом и желанием, — не укладывалось в голове. Ломало все его расчёты. Наверняка это была какая-то часть её сложной игры. Месть. Провокация. Она хотела, чтобы он сорвался, — а потом использовала бы это против него. Так проще. Так понятнее. Потому что если это не игра — если она действительно хотела его, — тогда всё становится слишком сложно. Тогда ему придётся признать, что он тоже хочет. Не как инструмент, не как ключ к Разлому, не как аномалию, которую нужно контролировать. А как женщину. Живую, настоящую, желанную. Ещё и этот наряд... Ашриэль вспомнил, как она выглядела в нем — в этом чёрном шёлке, с разрезом до бедра, с корсетом, подчёркивающим талию. Как хищница, вышедшая на охоту. И он тогда подумал: «Специально». Конечно, специально. Чтобы вывести его из себя. Чтобы заставить смотреть. Чтобы он не мог думать ни о чём, кроме неё. И у неё получилось. Он снова ударил в стену — на этот раз слабее, потому что сил уже не было. Кровь с костяшек капала на пол, но он не замечал. Стоял, прижавшись лбом к холодному металлу переборки, и пытался собрать себя заново. Загнать чувства обратно в клетку. Закрутить краны. Построить новую плотину — крепче прежней. Это только начало. Она не остановится. Она будет мстить. Будет провоцировать. Будет испытывать его контроль на прочность снова и снова. И Ашриэль не знал, сколько ещё продержится. Потому что впервые в жизни он хотел проиграть. Эта мысль пугала. Пораженческая. Запретная. Он упал на кровать — на спину, раскинув руки, глядя в потолок. Казалось, что по серому металлу над ним расползаются трещины. Сначала тонкие, едва заметные, потом всё шире, всё глубже. Ещё мгновение — и оттуда хлынет ледяная вода. Огромная толща, которая погребёт его под собой, подарит спасительное небытие, отправит в бездну, где ему самое место. Ашриэль застонал. Пульсация — горячая, тяжёлая, болезненная — в паху всё не унималась. Образы приходили. Не желали покидать голову. Смыкались тяжёлым обручем вокруг висков, давили, не давали дышать. Фантазии — грязные, непрошеные, жгучие. Он вбивается в её тело. Резко. Глубоко. Разорвав к чертям все преграды — и её шёлковое платье, и свою выдержку, и всё, что строил годами. А она — не отталкивает. Она кричит. Сжимается вокруг него, подаётся бёдрами навстречу, истекает смазкой. Дикая, не может сфокусировать взгляд. Её губы приоткрыты, с них срывается его имя — не «Магистр», не «Карн». «Аши», больше не издевательски-слащавое, а выдохнутое в экстазе. Он зажмурился так, что перед глазами поплыли алые круги. Но образы не уходили. Вгрызались в него, как голодные псы, и он не мог от них отбиться. «Хватит. Прекрати. Остановись». Но он не мог остановиться. Потому что хотел её. Хотел так, как не хотел никого и никогда. И от этого желания не было спасения ни в боли, ни в вине, ни в молитвах богам, в которых он не верил. Злобно выдохнув, Ашриэль скользнул рукой по горячему животу, отбрасывая простынь, сжимая твёрдый, ноющий от напряжения член. Разорванная кожа на костяшках снова расползлась, отдавая резкой болью, — кровь хлынула с новой силой, пачкая пальцы, член, живот, пах. Алые разводы на коже — как метки, как клеймо. Он задышал загнанно. Нельзя. Слабость. Предательство. Это... Но она стояла перед глазами. С широко раздвинутыми ногами. Мокрая. Принимающая его. Ждущая. И он был внутри неё — там, в этих проклятых фантазиях, которые не желали отпускать. Разве он не заслужил облегчения? Хоть какого-то? Хоть такого — жалкого, унизительного, наедине с собой? В реальности он прогнал её. Сделал то, что должен был сделать. То, что считал правильным. Так разве нельзя позволить себе отпустить хотя бы фантазии? Хоть чуть-чуть ослабить контроль — не перед ней, а перед самим собой? В темноте, где никто не видит? Никто не узнает. Рука начала движение — резкое, грубое, почти наказывающее. Он не ласкал себя. Брал себя так же, как хотел бы взять её, — жёстко, без нежности, с той самой голодной, звериной страстью, которую отчаянно душил. Кровь с разбитых костяшек смешивалась со смазкой, делая скольжение влажным и отвратительно-сладким. Боль и удовольствие сплелись в один тугой узел. И он не мог разделить их. И не хотел. Рука двигалась — резко, грубо, почти наказывающе, — а перед глазами вставали образы, которые он не мог прогнать. Вот он вбивается в неё. Глубоко. Жёстко. Так, что койка под ними скрипит в такт каждому движению. Серебряные волосы разметались по подушке, губы приоткрыты, и с них срываются стоны — не притворные, не наигранные, а настоящие, те, которые она не может контролировать. Вот его ладонь ложится на её горло. Не душит — нет. Просто лежит. Чувствует пульс девушки под большим пальцем — частый, загнанный, синхронный с его собственным. Он не давит. Просто держит. Просто знает, что в любой момент может сжать пальцы — и она не оттолкнёт. Лирен смотрит на него снизу вверх — с вызовом, с желанием, с доверием. Позволяет ему эту власть над собой. И от этого воображаемого даже доверия у него срывает крышу. Вот она выгибается под ним, его пальцы на её горле чуть сжимаются — ровно настолько, чтобы она почувствовала. Чтобы её зрачки расширились ещё сильнее. Чтобы губы беззвучно прошептали: «Ещё». И он даёт ей «ещё». Двигается быстрее, глубже, и его рука на её горле — это не угроза. Это якорь. Это его способ удержать их обоих в реальности, когда всё вокруг летит в бездну. Вот её оргазм — дикий, неконтролируемый, с хриплым вскриком, который она не успевает подавить. Тело сжимается вокруг него, пульс под его пальцами зашкаливает. И Ашриэль чувствует каждую судорогу, каждую волну, каждую секунду её экстаза. И только тогда позволяет себе сорваться следом. Мужчина застонал сквозь зубы и ускорил движение руки. Образы становились всё ярче, всё невыносимее. Он видел её лицо — не размытое, не далёкое, а близкое, в нескольких дюймах. Её глаза, смотрящие прямо на него. Губы, шепчущие его имя. Горло, доверчиво подставленное под его ладонь. Он хотел её. Так, как не хотел никого и никогда. От этого желания не было спасения. Рука двигается всё быстрее — грубо, почти жестоко, без тени нежности к самому себе. Кровь с разбитых костяшек уже запеклась, но от резких движений рана снова открывается, и алые капли падают на живот, смешиваясь с потом. Не замечает. Уже ничего не замечает — ни боли в руке, ни скрипа койки, ни холода каюты. Только образы. Только она. Только её горло под его пальцами, её стоны, её тело, принимающее его. Ашриэль сжимает челюсти до скрежета. Он не хочет кончать. Не хочет, чтобы это заканчивалось. Потому что когда это закончится, реальность вернётся — и с ней вернётся стыд. Вернётся вина. Вернётся она — не в фантазиях, а в соседней каюте, обиженная, униженная, отвергнутая. И он снова будет тем, кто сделал ей больно. Но тело предаёт его. Он кончает не так, как кончал бы в обычной жизни — если бы у него была «обычная жизнь». Не расслабленно, не с облегчением. Он кончает так, как будто его тело исторгает из себя не только семя, но и всю ту боль, которую он копил годами. Всю ту вину, которую носил. Всю ту страсть, которую душил. Это не удовольствие. Это извержение. Оргазм обрушивается, как шторм, как ледяная вода с потолка, которой он ждал. Семя выплёскивается ему на живот, на рёбра, на всё ещё сжатый кулак. Он кончает с глухим, сдавленным стоном — почти рычанием, — уткнувшись затылком в подушку. Тело выгибается дугой, мышцы сводит судорогой, и на несколько секунд он перестаёт существовать. Нет ни магистра, ни вдовца, ни человека, который только что прогнал единственную женщину, способную его понять. Есть только тело. Только разрядка. Только темнота. А потом накатывает опустошение. Такое глубокое, такое всепоглощающее, что он не может даже дышать. Лежит на спине, раскинув руки, глядя в потолок, и чувствует, как его собственная кровь и сперма остывают на коже. Отвратительно. Жалко. Правильно. Авверис заставила почувствовать всё это. Своим появлением, близостью, шёлковым платьем, телом, подавшимся навстречу. Ворвалась в жизнь, как шторм, и сорвала все замки, которые он вешал годами. Заставила хотеть. Заставила мечтать. Заставила кончать, как похотливого юнца, в собственный кулак, пачкая простыни кровью и стыдом. Он ненавидел её за это. И хотел ещё. «Проклятая сирена», — подумал он, закрывая глаза и позволяя темноте наконец поглотить его. Но даже во тьме он видел её лицо. Лирен улыбалась ему. … Авверис покинула «Айвери» самовольно, даже не оглянувшись на надстройку, где за закрытой дверью корчился от остаточной боли и желания Ашриэль Карн. Она не знала, что с ним. И в этот момент ей было всё равно. Почти всё равно. Девушка все же переоделась. Тот шёлковый наряд был хорош — но недостаточно хорош для того, что она задумала. Для этого требовалось нечто более... эффектное. Глубокий бордовый шёлк — цвет запёкшейся крови, цвет заката перед штормом, цвет её собственной ярости. Платье, обнимающее фигуру так плотно, что казалось второй кожей. Вырез на спине, спускающийся почти до поясницы. Разрез на бедре — ещё выше, чем вчера. Она хотела, чтобы любой, кто её увидит, подавился. Чтобы матросы обсуждали. И слухи долетели до «Айвери». До него. Раэль встретил её на палубе своего корабля. Его лицо, как всегда, было спокойным — но в глазах промелькнуло что-то, чего Лирен раньше не видела. Может быть, удивление. Может быть, понимание. — Ты пришла, — произнёс он низким, ровным голосом. — Пришла. — Она улыбнулась — криво, горько, совсем не так, как улыбалась раньше. — Нальёшь мулкара? Или у вас, ремезаров, принято сначала читать гостям лекции о вреде алкоголя? Он молча посторонился, пропуская её внутрь. В его каюте было тепло и тихо. Живой корабль дышал, от этого дыхания стены едва заметно подрагивали, как будто они находились внутри огромного спящего зверя. Лирен опустилась в кресло, взяла из рук Раэля кубок — и начала говорить. Это был даже не разговор. Это был поток. Слова лились из неё, как вода, прорвавшая плотину, — бессвязные, злые, горькие. Девушка говорила о том, как Карн объявил себя капитаном. Как отнял у неё корабль — её корабль, её «Айвери», её единственный дом. Как смотрел на неё ледяным взглядом и зачитывал протокол, пока у неё внутри всё кипело. Как посмел отправить её поправлять причёску — будто она была не капитаном, а нашкодившей девчонкой. Её! Лирен Аверрис! — Он думает, что может всё контролировать, — выплёвывала она, сжимая кубок так, что костяшки побелели. — Думает, что мир — это его личный судовой журнал, где всё должно быть по параграфам. А я для него — погрешность. Аномалия. Хаос, который нужно усмирить. Но я не дамся! Я не его собственность! Не вещь, которую можно запереть в клетке и доставать по мере надобности! Раэль слушал. Не перебивал. Не спорил. Не пытался вставить слово. Просто сидел напротив — огромный, тёмный, с мерцающими на коже созвездиями, — и смотрел на неё своими бездонными глазами. В этом молчании было больше поддержки, чем в любых тщательно подобранных словах. Лирен не заметила, как оказалась рядом с ним. Как её рука легла на его плечо — огромное, как корабельная балка. Как она вдруг забралась к нему на колени, устроилась, свернулась калачиком, прижалась щекой к широкой груди. — Ты такой... огромный, — пробормотала она, в голосе не было ни капли иронии — только удивление. — Как у тебя на коленях уютно. Как в гавани. Я и забыла, каково это — быть в гавани. Выдохнула — длинно, прерывисто, словно сбрасывая с плеч груз, который тащила слишком долго. Его рука поднялась и легла на её спину — огромная, когтистая, но невероятно бережная. Лирен чувствовала жар его кожи даже через ткань платья. Чувствовала, как мерно бьётся его сердце — медленно, мощно, как прибой. — Раэль... — Что? — голос был тихим, как всегда. — Я... — запнулась. Потом подняла голову и посмотрела ему в глаза. — Я хочу... Он мягко остановил её. Два пальца легли на её губы — когти были в опасной близости от её кожи, но она не боялась. Знала, что он не сделает ей больно. Никогда. — Действительно ли ты этого хочешь? — спросил он. — Или ты хочешь сделать больно ему? Лирен замерла. Потом опустила взгляд. — Я... я запуталась, — прошептала она. — Совершенно запуталась, Раэль. Уже не понимаю, где заканчивается месть и начинается то, что я чувствую. Не знаю, хочу ли я его, или хочу уничтожить его, или и то, и другое одновременно. Не знаю, что мне делать с этим огнём внутри — он жжёт меня, требует выхода, и я... Она замолчала. Раэль ждал. — Тогда чего ты хочешь сейчас? — спросил он. Лирен задумалась. Всего на секунду. А потом подняла на него глаза и ответила — честно, без прикрас, без привычного сарказма: — Напиться. Напиться так, чтобы шторм внутри меня наконец утих, а море снаружи стало по колено. Раэль едва заметно дёрнул уголком губ. Потянулся к столу, где стояла тёмная бутылка — не мулкар, а что-то ремезарское, пахнущее травами и далёкими звёздами. Наполнил кубок до краёв и протянул ей. — Это я могу устроить. … Вернулась она за полночь. «Айвери» и живой корабль снова пришлось сблизить, чтобы перебросить трап — два огромных судна, замерших в ночном море, как два усталых кита. И по этому трапу, распевающая похабную кабацкую песенку про боцмана, его жену и козу, на борт «Айвери» вернулась Лирен Аверрис. Вернулась не сама. Бережно перекинутая через плечо Раэля. Огромный ремезар держал её так, словно она ничего не весила. Одна его рука придерживала её за бёдра, другая — за плечи, когти снова были в опасной близости от её кожи, но, как всегда, не причиняли вреда. Девушка болталась вниз головой, бордовый шёлк задрался выше всяких приличий, а серебряные волосы свисали почти до земли. И она продолжала петь. — ...а коза ему и говорит: «Ты, боцман, меня не тронь, у меня рога длиннее твоей...» — она запнулась, хихикнула и икнула. — Ра-а-эль, а ты знаешь продолжение? — Нет, — ответил он ровно. — И, пожалуй, не хочу знать. — Зря-я-я! Там самое интересное! Раэль выглядел совершенно невозмутимым. Ни тени смущения, ни капли вины. Он пересёк палубу с таким видом, будто каждый вечер носил полупьяных капитанов через трап, и остановился только тогда, когда перед ним выросла фигура Ашриэля Карна. Магистр стоял у штурвала — бледный, с тёмными кругами под глазами, с перебинтованной наспех правой рукой. Он явно ждал. Взгляд скользнул по Раэлю, по Лирен, болтающейся на его плече, по её задранному платью, по голым бёдрам, по довольному, раскрасневшемуся лицу — в этом взгляде было столько льда, что им можно было заморозить весь Аркадис. — Хранитель Лиссан, — произнёс он. Голос был ровным. Слишком ровным. — Магистр Карн. — Раэль ответил тем же тоном, но в уголках его губ пряталось что-то, отдалённо похожее на усмешку. — Что... — Карн замолчал на секунду, явно подбирая слова. — Что произошло? — Капитан Аверрис посетила мой корабль с дружественным визитом. — Раэль говорил всё тем же ровным голосом, но Лирен, услышав знакомое имя, встрепенулась на его плече. — Аши-и-и! — протянула она, безуспешно пытаясь сфокусировать взгляд на его фигуре. — А я тут... это... релаксирую! Имею право! Ты же сам сказал — я экс-капитан! Экс-капитаны должны... ик!.. отдыхать! Она снова запела — на этот раз про моряка, который поспорил с кракеном, сюжет был ещё более похабным, чем предыдущий. Карн смотрел на Раэля, который держал её с невыносимой, подчёркнутой бережностью, на тонкие девичьи пальцы, вцепившиеся в рубашку ремезара, — и Лирен, даже сквозь хмель, почувствовала, как воздух вокруг него заледенел. Он ничего не сказал. Ни одного слова. Развернулся и ушёл — тяжёлым, чеканящим шагом, каким уходил всегда, когда проигрывал. Раэль проводил его взглядом. Потом бережно снял Лирен с плеча и поставил на ноги. Она покачнулась, вцепилась в его руку, подняла на него мутноватые, но сияющие глаза. — Спасибо, когтястый, — прошептала она. — Ты лучший. — Тебе надо прилечь, капитан. — Он коснулся её щеки — легко, почти невесомо. — Завтра будет новый день. И ушёл — так же бесшумно, как всегда. А Лирен осталась на палубе, покачиваясь на нетвёрдых ногах, глядя на дверь, за которой скрылся Карн, и чувствуя, как внутри неё разгорается маленький, злорадный, торжествующий огонёк. Раунд за ней. … Утро безжалостно наступило. Солнечный свет врывался в каюту сквозь иллюминатор, бил прямо в глаза, и Лирен застонала, накрывая голову подушкой. Голова гудела, как техномагический котёл на пределе мощности. Во рту было так, будто она всю ночь жевала старые карты Сайлена. А тело... помнило, что вчера было много всего. Но что именно — ускользало, как вода сквозь пальцы. Она осторожно приоткрыла один глаз. И тут же пожалела. У её постели, с сочувствующей улыбкой и двумя огромными баклагами воды в руках, сидел Сайлен. Его светлые волосы были идеально уложены, рубашка безупречно отглажена, и весь он был до отвращения бодрым и свежим. Лирен его за это почти ненавидела. — Доброе утро, Зверюга, — произнёс он ласково, и ей захотелось его ударить. — Как мы себя чувствуем? — Как дохлая чайка, — прохрипела она. — Что вчера было? Сайлен протянул ей баклагу. Она схватила её обеими руками и принялась пить — жадно, захлёбываясь. Вода текла по подбородку, капала на рубашку, но ей было всё равно. — Ну, — начал он, откидываясь на спинку стула и явно наслаждаясь моментом, — ты вернулась за полночь. На плече у Раэля. В бордовом шёлке, который задрался до самых бровей. И пела песню про боцмана, его жену и козу. Кажется… Да. Коза там точно была. Лирен поперхнулась водой. — Что? — Это ещё не всё, — он сделал зловещую паузу, как заправский рассказчик. — На палубе тебя встречал Карн. — О нет... — О да. Ты, заметив его, выдала фразу, от которой я, честно говоря, чуть не подавился. Дословно: «Аши-и-и! А я тут релаксирую! Имею право! Ты же сам сказал — я экс-капитан!» А потом вроде добавила, что на этом корабле тебе остро не хватает общества настоящих мужчин. Лирен уронила голову в ладони. — Я этого не говорила. — Говорила. Я записал. — Он похлопал себя по нагрудному карману. — На память. Цитаты великих капитанов. — Я убью тебя, Сайлен. —Я в очереди за  Ашриэлем, а он пока жив-здоров, — Он хмыкнул. — Ты бы видела его лицо, Зверюга. Только желваки ходили. А потом он что-то сказал Раэлю — очень тихо, очень вежливо, очень ледяным тоном. Я не расслышал, но когтястый ответил что-то вроде: «Капитан Аверрис находилась под моей защитой, и с ней всё в порядке». И они стояли друг напротив друга, как два айсберга перед столкновением. Я думал, будет драка. Честное слово, думал — всё, прощай ремезарско-магистерский союз. Лирен подняла голову. В глазах её был ужас и восторг. — Я не наговорила... — она запнулась, — ничего лишнего? Ну, такого... совсем лишнего? Личного, может? Сайлен посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом. Он знал, что она имеет в виду. Он всегда знал. — Нет, — ответил он мягко. — Ты не упомянула прошлую ночь. Только пела, требовала ещё мулкара и жаловалась, что на «Айвери» одни зануды. Так что твой секрет в безопасности. Лирен выдохнула. А потом вдруг расхохоталась — хрипло, надсадно, держась за голову. — Я пела кабацкие песенки, — простонала она. — На глазах у Карна. И он стоял и смотрел. — Да. — Сайлен улыбнулся. — И, между прочим, не уходил, пока Раэль тебя не снял с плеча. Так что, Зверюга, — он подмигнул, — кажется, твой план сработал. — Какой план? У меня не было плана! Я просто напилась! — Ну, значит, интуиция у тебя отменная. — белобрысый поднялся и направился к двери. — Пей воду, капитан. И приведи себя в порядок. Кажется, сегодня будет интересный день. Лирен осталась сидеть на койке, сжимая в руках баклагу и глядя в стену. Голова болела. Сердце колотилось. Но под слоями похмелья и стыда, разгорался маленький, злорадный, торжествующий огонёк. Она заставила его… ревновать? Ладно, просто злиться хотя бы. Она заставила его ждать. Она заставила его смотреть. … Лирен не то чтобы чувствовала вину. Скорее — смутное ощущение, что вчера она, возможно, слегка перегнула. Совсем чуть-чуть. В пределах допустимого. Но утро вечера мудренее, и теперь, протрезвевшая, с гудящей головой и смутными воспоминаниями о собственном пении, она решила проверить, насколько всё плохо? Насколько он зол? И что вообще у него на уме? Дверь в его каюту была, как всегда, не заперта. Самонадеянно. Авверис вошла без стука. Карн сидел за столом, склонившись над листом плотной бумаги, и не поднял головы. В правой руке держал стилус — не обычное перо, а техномагический инструмент с тончайшим наконечником, от которого исходило едва заметное голубоватое свечение. Такие использовали в Магистериуме для работы с особо важными документами. Стилус не только писал, но и вплетал в чернила микроскопические рунные печати, делая написанное защищённым от подделки. Но сейчас он не составлял протокол. Перед ним лежал чистый лист, и он выводил на нём строку за строкой — медленно, сосредоточенно. Каллиграфия. Искусство, путь письма, требующий полного присутствия. Древняя практика, которую в Магистериуме адаптировали для тренировки самоконтроля. Каждый штрих стилуса требовал абсолютной концентрации. Одно неверное движение, одна лишняя мысль — и руна под стилусом искажалась, а вместе с ней искажался и смысл написанного. Говорили, что лучшие мастера письма могли по одному росчерку определить, что тревожит писца. И сейчас Лирен, заглядывая ему через плечо, видела, что строки у него выходят чуть более резкими, чем обычно. Стилус едва заметно дрожал в пальцах. Она не собиралась уходить. Села в кресло напротив. Достала из кармана горсть сухариков — Сайлен заботливо оставил вместе с водой. И захрустела. Хрум. Хрум. Хрум. Карн не шевельнулся. Только челюсть сжалась чуть плотнее. Она хрустела громко, с наслаждением, никуда не торопясь. Сухарики были солёные, и крошки падали на её колени, на пол. Он продолжал писать. Лирен ухмыльнулась и закинула в рот ещё один. Хрум. — У тебя очень напряжённая спина, Аши, — заметила она с невинным видом. — Может, тебе массаж сделать? Говорят, помогает расслабиться. Молчание. — Или ты предпочитаешь, чтобы тебя расслабляли другие методы? — Она облизала палец от соли. — На ремезарском корабле отличный алкоголь. Ноль реакции. Ашриэль выводил очередную строку — сложную вязь рун, переплетающихся с буквами. Лирен не понимала, что он пишет, но видела, что это что-то важное. Или, возможно, просто набор слов — лишь бы занять руки и разум. Доела сухарики, отряхнула крошки с подола и встала. Подошла ближе. Остановилась за его спиной, почти касаясь грудью плеча, и заглянула — так близко, что он должен был чувствовать её дыхание на своей шее. — Что ты там пишешь? — спросила она, голос прозвучал тихо, почти интимно. — Очередной протокол о моём поведении? Или, может, любовную поэму? Стилус дрогнул. На листе расплылась крошечная клякса — первая ошибка за всё утро. Лирен торжествующе улыбнулась. Карн медленно, очень медленно положил стилус на стол и наконец поднял на неё глаза. — Сеньорита Аверрис, — произнёс мужчина, голос был ледяным, как вода за бортом. — У вас есть ко мне какое-то дело? Или вы пришли исключительно ради того, чтобы мешать мне работать? — Исключительно ради того, чтобы мешать тебе работать, — честно ответила она. — И заодно проверить, насколько ты злишься за вчерашнее. — Я не злюсь. — Врёшь. Ты в бешенстве. Твоя каллиграфия тебя выдаёт. Он посмотрел на лист. На кляксу. На свою перебинтованную руку, которая до сих пор не зажила. А потом снова на неё. — Чего ты хочешь? — Хочу знать, что у тебя на уме, — сказала она, и шутливый тон вдруг ушёл. — Вчера ты меня выставил. Сегодня прячешься за своей каллиграфией. Что дальше? Снова клетка? Снова наручники? Он молчал. — Я не знаю, как с тобой, — продолжила она тише. — Ты то дрожишь, касаясь моего лица, то объявляешь себя капитаном, то вышвыриваешь меня из каюты. Не понимаю тебя, Аши. И это бесит. Мужчина смотрел на неё — это боль? — Лирен прищурилась, не веря, чуть подалась вперед. Сожаление? Что же… — Я тоже себя не понимаю, — произнёс он наконец. Так тихо, что она едва расслышала. — Добро пожаловать в клуб, сеньорита Аверрис.