Что было, то и будет.

***

Существуют вещи, о которых люди предпочитают не думать, потому что мысль о них приходит слишком рано и остается слишком долго. О смерти, например. Или о времени. Или о том странном чувстве, которое возникает поздней ночью, когда дом давно погрузился в сон, часы на кухне продолжают мерно отсчитывать секунды, и вдруг, совершенно неожиданно, почти неуловимо, ты осознаешь, что проживаешь жизнь впервые и никогда, ни при каких обстоятельствах не сможешь прожить ее заново. В детстве подобные мысли не приходят. Детство вообще устроено милосердно: оно позволяет верить, что взрослые знают ответы, что родители всегда будут рядом, что бабушки не стареют, а мир существует по понятным, раз и навсегда установленным правилам. Потом же наступает возраст, который кто-то по необъяснимой иронии назвал юностью, хотя по ощущениям он гораздо больше напоминает затянувшееся кораблекрушение. Ты еще не утонул, но уже совершенно ясно понимаешь, что никакого берега впереди может и не оказаться. Мария думала об этом слишком часто. Иногда ей казалось, что внутри нее с самого рождения живет какая-то неправильная, лишняя деталь. Не сломанная, но установленная по ошибке, чужая, от другого механизма. Все вокруг будто бы умели существовать гораздо легче, чем она. Они строили планы, влюблялись, ругались, мечтали о поступлении, о путешествиях, о будущих профессиях, искренне верили во что-то хорошее, а Мария с удивлением обнаруживала, что большинство ее мыслей неизменно упирается в вопросы, на которые никто не собирался отвечать. Почему люди становятся чужими? Почему обещания, произнесенные с полной искренностью, все равно нарушаются? Почему человеческая память способна годами хранить какую-нибудь совершенно идиотскую фразу, услышанную в третьем классе, но при этом безжалостно стирает лица и голоса тех, кто когда-то был важен? Почему можно так сильно любить человека, но одновременно испытывать к нему невыносимую обиду? Почему все хорошее имеет отвратительную, неумолимую привычку заканчиваться? И главное — почему, сколько бы ни прошло лет, каждое новое утро все равно начинается одинаково: с необходимости вставать и делать вид, что ты все понимаешь. Дом еще спал. За окном висел тот особенный предрассветный полумрак, который всегда казался ей странным, почти неестественным временем. Чем-то промежуточным, зависшим между состояниями. В такие часы даже их старый дом, давно привычный, знакомый до каждой скрипучей половицы, до каждого вытертого порога, становился другим. Более тихим. Более древним. Иногда ей казалось, что стены здесь помнят гораздо больше, чем все люди, когда-либо жившие под этой крышей. Что каждая икона в красном углу, каждый пожелтевший снимок в тяжелой рамке, каждая трещина на побеленном потолке — все это части чего-то огромного, существовавшего задолго до ее рождения и продолжающего существовать сейчас, безмолвно наблюдая за ней. Наверное, именно поэтому бабушка никогда ничего не выбрасывала. — Память нельзя выбрасывать, — говорила она своим низким, чуть надтреснутым голосом, перебирая старые письма или разглядывая фотографию человека, которого Мария никогда не видела. — Рано или поздно, деточка, человек остается только из нее. Бабушка вообще любила говорить странные вещи. Иногда Мария ловила себя на мысли, что половину ее детства составляли вовсе не сказки и не мультфильмы, а бесконечные бабушкины рассказы, в которых христианские святые каким-то немыслимым образом соседствовали с древними, еще дохристианскими духами, молитвы переплетались со старыми обрядами, а Бог, судя по всему, никогда не спорил с тем миром, который жил в лесах, реках, на перекрестках дорог и в глубине старых колодцев. В этом доме никто не видел противоречия между иконами в красном углу и привычкой оставлять кусочек хлеба с солью на краю печи. Между воскресной службой в маленькой деревянной церкви и тихим, почти беззвучным бабушкиным шепотом, которым она запрещала свистеть после захода солнца. Между тяжелым серебряным крестом на груди и словами, которые никогда, ни при каких обстоятельствах, нельзя было произносить вслух после полуночи. Все это сосуществовало так естественно, будто никогда и не было разделено. Будто время, века, чужие войны и чужие религии так и не смогли до конца уничтожить что-то очень старое, очень глубокое и невероятно упрямое. Когда Марии было семь лет, она однажды спросила бабушку, кто этот Бог? Бабушка долго молчала. Так долго, что Мария успела испугаться, не сказала ли она чего-то неправильного. А потом старуха ответила, будто каждое слово приходилось вынимать откуда-то изнутри: — Деточка, Бог слишком большой, чтобы человеку хватило ума в него не верить. И, подумав, добавила: — И слишком большой, чтобы обижаться на то, что люди называют его разными именами. Тогда Мария, конечно, ничего не поняла. В десять лет ей было вообще не до богословских тонкостей. В десять лет ее занимали вещи куда более конкретные: например, почему отец снова не приехал, хотя при «свидетелях», глядя прямо в глаза, обещал. В десять лет боль измерялась не вопросами о смысле жизни, а количеством свечек на праздничном торте, который они с бабушкой ели вдвоем в пустой кухне. В двенадцать она впервые начала злиться. В четырнадцать — научилась делать вид, что ей все равно, и тогда же впервые осознала: безразличие это самая страшная и самая большая ложь, которую человек способен рассказать самому себе. Она любила отца. И в этом была отдельная, ни на что не похожая мука. Любовь ощущалась странно. Люди почему-то думают, что она всегда сопровождается счастьем, радостью, легкостью, но Мария давно заметила: по-настоящему любить значит постоянно носить в себе чью-то тень, отсутствие, нехватку… Даже когда человека нет рядом, даже когда ты на него зол так, что хочется кричать, даже когда он снова не отвечает на звонки и снова обещает приехать «в следующий раз». Любовь не исчезает от злости. Она продолжает жить где-то глубоко, под ребрами, неудобная и непрошенная.  Она часто задавалась вопросом: скучает ли отец по ней так же, как она скучает по нему? Из-за постоянного отсутствия отца у нее сформировалось искаженное представление о любви и близости. Поэтому, любовь - это не взаимные ласки в уютном гнездышке и вовсе не тихая гавань. Любовь - это стихия, буря, шторм, землетрясение. Очаровать, заманить, потом оттолкнуть, стать холодной как лед. Терзать душу и плоть, разорвать ее на тысячу кусочков. Пусть попробует собраться. И вот тогда, возможно, он начнет создавать что-то поистине прекрасное, к чему вы будете иметь отношение… Такая модель вплелась в ее плоть, въелась в ее кожу и просочилась в кровь.  Ей казалось, что настоящая честность редко бывает красивой. Настоящая честность не похожа на громкие, пафосные признания из фильмов — она выглядит гораздо прозаичнее. Как пустая тарелка из-под пирожных, которую ты прячешь в мусорное ведро, присыпая сверху бумажными салфетками, чтобы никто не заметил, сколько ты съела. Как внезапное, почти физическое желание позвонить человеку, на которого ты обижена так, что сводит зубы. Как глубокая, липкая, темная усталость от собственных мыслей, от того, что они возвращаются, кружат, не дают уснуть. Если бы кто-нибудь спросил Марию, чего она боится больше всего, она вряд ли смогла бы ответить сразу. Смерти? Или, может быть, чего-то более страшного — потери тех, кого любишь, пока они еще живы? Ее комната всегда была завалена вещами, ценность которых невозможно было объяснить постороннему человеку. Старые блокноты с оборванными краями, билеты из кинотеатров, которых давно не существует, записки, написанные наспех и непонятно зачем сохраненные, фотографии, засушенные цветы, фантики от конфет, потерявшие запах, но не потерявшие память. Она хранила все. Каждая мелочь была связана с каким-то конкретным днем, конкретным разговором, конкретной версией ее самой. Память — единственное, что человек действительно способен назвать своим. Все остальное несложно потерять. И, наверное, именно поэтому люди так редко замечают момент, когда привычная жизнь начинает заканчиваться. Этот момент почти никогда не бывает громким и приходит не с взрывом и не с криком. Как дыхание спящего, которое вдруг становится неровным, или же как старые часы в гостиной, которые провисели на стене больше полувека и внезапно остановились. Ровно в четыре часа семнадцать минут. Мария спустилась в гостиную, еще не понимая, что что-то не так. Она посмотрела на часы и только потом перевела взгляд на бабушку. Старуха стояла на коленях перед иконами. Губы ее шевелились, но слов не было слышно. Молитва оборвалась на полуслове, чего не случалось никогда, сколько Мария себя помнила. А потом бабушка повернула голову. Слишком медленно, как будто воздух в комнате стал плотным, как вода или как старая, загустевшая кровь. И Мария увидела ее глаза. Там, в глубине выцветших старушечьих зрачков, стояло что-то такое, чего она никогда раньше не видела. Узнавание? Бабушка смотрела не на нее. Бабушка смотрела сквозь нее. Туда, где за спиной Марии сгущался воздух, где тени в углах комнаты вдруг стали длиннее, чем им полагалось быть в этот час, и где, еще невидимое, еще не проявленное, начинало собираться в форму нечто, чему не было имени в человеческом языке. — Мария, — произнесла бабушка. Не обращение. Это было предупреждение. — Не оборачивайся. Но было уже поздно.