Объект М-17: Синдром послушания

К вечеру Малфой-мэнор перестал казаться убежищем окончательно. До этого он ещё мог притворяться домом: скрипеть старыми половицами, держать тяжёлые шторы, гасить шаги коврами, прятать портреты за вежливыми семейными рамами и делать вид, что всё происходящее внутри — очередная неприятная, но управляемая тайна чистокровной семьи. После белого круга у ворот, пустого места вместо тела, досье Тео, его шрамов на спине и записки святого Брута дом стал чем-то другим. Не крепостью. Не наследством. Скорее старой коробкой с двойным дном, в которой слишком долго хранили чужие преступления, пока они не начали просачиваться обратно через щели. Гермиона провела день в маленькой библиотеке, хотя читать там было невозможно. Она разложила на столе блокнот, кристалл с собственным голосом, металлическую карточку в зачарованном футляре, половину маски, снятую у ворот, и несколько листов, которые Тео вытащил из нижнего архива поместья. Сначала это выглядело как работа. Потом — как попытка удержаться за привычную форму, пока всё внутри уже расползалось. На странице у неё были короткие строки, но каждая несла за собой слишком много. М-17: голос / агрессия / желание / защита / контроль / неповиновение / фиксация. Н-09: правдивость / наблюдение / якорение / вероятная имитация нормы. Источник Г: активен. Неисправленные должны вернуться чистыми. Последняя фраза была самой мерзкой. Не потому что непонятной, а потому что слишком хорошо вписывалась в логику Брута. Чистота там всегда означала не отсутствие грязи, а отсутствие выбора. Чистый объект не сопротивлялся, не помнил лишнего, не испытывал несанкционированных желаний, не удерживал чужую руку без разрешения и не отвечал на боль тем, что однажды мог назвать своим. Драко спал до полудня, потом проснулся злой, голодный, бледный и с таким лицом, будто зелье лично оскорбило его род до седьмого колена. Тео оказался прав: он помнил почти всё. Не сразу признал, конечно. Сначала посмотрел на Гермиону с порога библиотеки, потом на Тео, потом на стол с документами и сказал: — Сколько интересного можно сделать, пока человек лежит под чарами. Надеюсь, вы хотя бы не успели продать дом. Тео, сидевший у окна с чашкой чая, не поднял глаз от листа. — Покупателей отпугнул запах наследственной нестабильности. — Странно. Обычно это называется аристократией. — Я как раз это и сказал. Гермиона молча сдвинула к Драко тарелку с холодным мясом и хлебом. Он посмотрел на еду так, будто она была очередной попыткой его приручить, но сел и всё-таки начал есть. Движения у него были уже точнее, чем утром, но магия под кожей ещё держалась низко, приглушённо, как угли под золой. На горле, там, где рубашка не закрывала кожу полностью, иногда проступала тонкая серая линия, вспыхивала на секунду и исчезала. Она старалась не смотреть слишком долго. Не из жалости. Из страха увидеть, что уже научилась замечать это как погоду. — У нас есть фраза с маски, — сказала Гермиона, когда стало ясно, что молчание только делает комнату плотнее. — И карточка с утренним откатом. И пустое место вместо исполнителя. Драко прожевал, проглотил, потом сухо ответил: — Какая продуктивная семья. Отец бы гордился, если бы не был занят собственной моральной плесенью. — Это не шутка. — А я и не смеюсь. Тео наконец поднял глаза. — Фраза с маски не случайная. — Очевидно, — сказал Драко. — Я не тебе объясняю. — Какая редкость. Нотт сложил лист и положил его на стол ровно, почти аккуратно, но Гермиона уже знала: его аккуратность никогда не была просто привычкой. Это был способ сделать любое движение контролируемым, даже если внутри что-то давно шло не по плану. — «Неисправленные» — не только оскорбление, — сказал Тео. — Так себя называют бывшие объекты, которые не верят ни Министерству, ни программам реабилитации, ни комиссиям, ни красивым словам про восстановление после войны. Закрытый круг. Не организация в нормальном смысле. Скорее место, где люди, которых пытались стабилизировать, собираются и делают всё, что стабилизированным делать не положено. Гермиона почувствовала, как карандаш остановился в пальцах. — Ты знал о них. — Да. — Конечно. — Грейнджер. — Нет, правда, Нотт. Давай не будем портить традицию. Ты знаешь, молчишь, потом выдаёшь ровно тогда, когда уже невозможно сделать вид, что это не важно. Драко усмехнулся в тарелку. — Добро пожаловать в общение с Теодором Ноттом. В комплект входит ощущение, что тебя аккуратно вели за ошейник, пока ты рассматривала карту. Тео перевёл на него спокойный взгляд. — Ты сегодня слишком бодр для человека, который с утра хотел умереть стоя. — Я не хотел умереть. Я хотел не слушать тебя лёжа. — Понимаю. Амбициозно. Гермиона постучала карандашом по столу. — Что это за круг? Тео посмотрел на неё снова, и на этот раз в его лице стало меньше игры. — Плохое место. — Конкретнее. — Подпольный зал на границе Лютного. Формально — закрытый дуэльный клуб. Фактически — смесь бара, рынка зелий, группы ненависти, исповедальни без священника и комнаты, где люди пытаются доказать себе, что их тело снова принадлежит им. Драко отложил хлеб. — Она туда не идёт. Гермиона даже не посмотрела на него. — Я иду. — Я не спрашивал. — Я тоже. — Грейнджер. — Малфой. Его глаза резко сузились, но серые линии на горле не вспыхнули. Возможно, потому что она сказала это без приказа. Возможно, потому что между ними за день уже образовался новый навык: говорить так, будто каждое слово несёт в руках стекло и нож одновременно. — Там люди, которых ломали, — сказал Драко тише. — Не милые свидетели для твоего отчёта. Не информаторы. Не жертвы с аккуратными показаниями. Они пьют дрянь, дерутся, ебутся в углах, продают друг другу зелья, которые могут убить, и шутят о том, что нормальные люди потом неделями вымывают из головы. Половина из них ненавидит Министерство больше, чем Пожирателей. Вторая половина ненавидит вообще всех, у кого пульс ровный. Ты войдёшь туда со своим лицом героини войны и голосом, который у некоторых до сих пор звучит в костях. Как думаешь, что будет? — Узнаем. — Ты иногда такая умная, что хочется проверить, не вырезали ли тебе инстинкт самосохранения на каком-нибудь факультативе. Гермиона подняла взгляд. — Если они знают про возвратные контуры, если кто-то получил такую же маску или карточку, если бывшие объекты начали исчезать не только из списка Министерства, мне нужно это услышать от них. Не от тебя. Не от Тео. От них. — Они могут не захотеть говорить. — Я умею слушать молчание. Драко неприятно усмехнулся. — После последних суток ты много чего научилась делать. Фраза была грязной, нарочно. Не такой острой, как могла бы быть, но достаточно, чтобы в комнате на секунду вспыхнуло то, что он не называл ревностью, а она не собиралась помогать ему подобрать слово. Тео не отвёл глаз от документа, но Гермиона заметила, как его пальцы на чашке стали чуть неподвижнее. — Да, — сказала она. — Научилась. Драко посмотрел на неё. Слишком долго. Потом отвернулся первым. — Прекрасно. Тогда идём все. Если они решат, что голосовой источник пришёл посмотреть на музей собственных последствий, мне хотелось бы быть рядом, когда кто-нибудь попробует это сформулировать вслух. — Ты ещё не восстановился, — сказал Тео. — А ты всё ещё лезешь под контуры руками, которые тебе когда-то за это жгли. У всех свои хобби. Нотт улыбнулся почти ласково, но глаза у него не изменились. — Видишь, Грейнджер? Он проснулся. — К сожалению для всех присутствующих, — ответила она. Драко фыркнул, но без прежней злости. И именно это короткое, почти человеческое движение почему-то сделало всё хуже. Потому что после секса, приступов, досье, шрамов и белого света они всё равно могли сидеть за столом и разговаривать так, будто остроумие было не защитой, а привычным общим языком. Как будто внутри катастрофы уже завёлся быт. Перед выходом Тео дал Гермионе маленькую серебряную застёжку в форме плоской змеи, которая кусала собственный хвост. Она была холодной и неприятно тяжёлой для такой небольшой вещи. — Что это? — Контур отсечения звука. Если нажмёшь на голову, твой голос не выйдет наружу. Ты сможешь говорить, но никто не услышит. Драко, стоявший у двери, сразу выпрямился. — Нет. Тео даже не повернулся. — Я не тебя спрашиваю. — Это намордник. — Это выключатель, который она держит сама. — Очень изящная разница. Брут бы оценил. Гермиона зажала застёжку в ладони. Серебро впилось в кожу краями. — Я сама решу. Драко посмотрел на неё с такой злостью, будто она только что дала им обоим повод ненавидеть правильные слова ещё сильнее. — Ты не обязана затыкать себя, потому что они сделали из тебя инструмент. — Я знаю. — Тогда не надевай. — Я не надеваю его ради них. — Ради кого? Гермиона пристегнула змею к внутреннему краю воротника пальто, так, чтобы её можно было нажать одним движением. — Ради тех, кто может не выдержать моего голоса раньше, чем успеет понять, что я не запись. Драко отвернулся. Он ничего не сказал, и это было хуже любой грубости. Путь к кругу неисправленных занял меньше времени, чем Гермиона ожидала, и оставил значительно больше грязи на обуви. Они не пользовались парадными каминами, не аппарировали прямо к месту и не шли открыто через Лютный переулок, где после войны всё вроде бы стало законнее, но от этого не перестало пахнуть старыми сделками, мокрой шерстью, дешёвыми чарами и человеческой бедой. Тео провёл их через задний двор закрытой аптекарской лавки, мимо мусорных баков, стены с облезлой рекламой успокоительных настоев и двери без ручки. Дверь открылась только после того, как он коснулся дерева костяшками три раза, сделал паузу и добавил четвёртый удар уже раненой рукой. Драко резко посмотрел на него. — Обязательно этой? — Они узнают рисунок боли лучше, чем стук. — Мерзко. — Да. Изнутри щёлкнул замок. Дверь открыла женщина лет тридцати с бритой головой, тёмной помадой и шрамом, который шёл от левого виска к нижней губе, пересекая лицо так ровно, будто его провели линейкой. На ней было мужское пальто поверх чёрного платья, а в руке — короткая палочка с металлическим наконечником, слишком тяжёлая для обычной дуэли. Она сначала посмотрела на Тео. — Н-09, — сказала женщина. Потом на Драко. — М-17. Потом на Гермиону. Лицо у неё не изменилось, но воздух у двери стал холоднее. — Вы охуели. Тео чуть наклонил голову. — Добрый вечер, Агата. — Нет, Нотт. Добрый вечер — это когда кто-то приносит деньги, редкие зелья или новости о мёртвом кураторе. А когда ты приводишь сюда голосовой источник, это называется «вы охуели». Гермиона не двинулась. Драко сделал полшага вперёд, и Агата тут же подняла палочку. Не испуганно. Скорее скучающе, как человек, которому уже надоело заранее. — Не рычи у моего порога, Малфой. Здесь половина людей кусалась до тебя, и некоторые делали это лучше. — Сомневаюсь, — сказал Драко. — Вот за эту самоуверенность тебя, наверное, и любили корректировать. Серые линии на его горле вспыхнули. Гермиона не успела ничего сказать. Тео просто поставил ладонь Драко на грудь — не сильно, не удерживая, а обозначив границу. Драко посмотрел на эту руку так, будто ненавидел её и одновременно понимал, зачем она там. — Агата, — сказал Тео ровно. — У нас маска с возвратным контуром, карточка Брута, пустое место вместо исполнителя и фраза «неисправленные должны вернуться чистыми». Ты правда хочешь устроить сцену у двери? Агата перевела взгляд на него. — Ты всё ещё говнюк. — Стараюсь сохранять стабильность. — Не шути со мной своим статусом, Н-09. — Не называй меня так у входа. — Тогда не приводи сюда чужой ошейник. Гермиона почувствовала, как слово ударило Драко не слабее, чем её. Ошейник. Так он сам говорил. Так это звучало в его рту, грязно и намеренно мерзко. Из чужого рта оно стало хуже, потому что перестало быть защитной формулировкой и стало обвинением. — Я не ошейник, — сказала Гермиона. Агата резко посмотрела на неё. Не от содержания. От голоса. Внутри помещения, за её спиной, будто кто-то внезапно сбил ложку со стола. Потом стихло. Очень быстро. Слишком быстро. Как если бы десятки людей одновременно услышали звук, который никто не хотел слышать, и сделали вид, что не услышали. Тео повернул голову к Гермионе совсем немного. Не укор. Предупреждение. Она нажала на серебряную застёжку. Мир не изменился. Она вдохнула, сказала себе под нос: «Проверка», — но звук не вышел дальше её губ. Странное ощущение. Не молчание, а речь, которой отрезали дорогу наружу. Драко смотрел на застёжку с плохо скрытым отвращением. Агата — с почти уважительным раздражением. — Сама держит? — спросила она у Тео. — Сама. — Умно. — Она часто такая. — Не льсти ей, пока она стоит у моего порога. Агата отступила в сторону. — Пять минут. Если кто-то сорвётся от её присутствия, вы сами будете его собирать. Если М-17 начнёт демонстрировать семейную драму, я выкину его на улицу через чёрный ход. Если Н-09 снова решит, что он умнее всех, я наступлю ему на больную руку. Всё ясно? Драко улыбнулся холодно. — Прелестное место. — Тебе понравится, — сказала Агата. — Здесь все такие же испорченные, просто меньше пахнут дорогой мебелью. Они вошли. Первое, что ударило Гермионе в нос, был запах алкоголя и зелий. Не винный, не барный, а плотный, тяжёлый, смешанный: огневиски, дешёвый спирт, горький антиотклик, сладковатая настойка для глушения рун, табак, пот, кровь после драки и что-то лекарственное, чем пытались перебить всё остальное, но только сделали хуже. Помещение оказалось больше, чем казалось снаружи: бывший склад или подпольный дуэльный зал с низким потолком, кирпичными стенами, металлическими балками и круглой площадкой в центре, очерченной не светом, а выжженной линией на полу. Вдоль стен стояли столы, диваны с разорванной обивкой, барная стойка из тёмного дерева, шкафы с флаконами и несколько ниш, закрытых полупрозрачными чарами, за которыми двигались тени. Людей было человек тридцать, может, больше. Некоторые выглядели почти обычно: дорогие пальто, чистые волосы, усталые лица, бокалы в руках. Другие не скрывали вообще ничего: руны на шее, старые ожоги у висков, шрамы на запястьях, повязки, металлические браслеты, которые явно были не украшением, а самодельными ограничителями. У одного мужчины левая рука была исписана короткими словами, перечёркнутыми ножом или заклинанием. У женщины в углу на груди, выше края платья, виднелась метка объекта, не полностью выведенная из кожи. Двое целовались у стены так зло, будто пытались не получить удовольствие, а доказать комнате, что сами выбирают, кто и когда к ним прикасается. В центре круга дрались двое мужчин без палочек — не дуэль, а почти драка на кулаках, с хриплым дыханием, сбитыми костяшками и зрителями, которые не подбадривали, а смотрели так, будто проверяли, где заканчивается добровольная боль и начинается старая привычка терпеть. Над баром была выжжена фраза: ПОСЛУШНЫЕ ПЬЮТ ВОДУ. Ниже кто-то другим почерком добавил: НЕИСПРАВЛЕННЫЕ — ЧТО ХОТЯТ. Гермиона почувствовала, как внутри неё поднялось тошнотворное понимание: это не было свободой в красивом смысле. Это была свобода людей, которых слишком долго лишали выбора, и теперь они доказывали себе его наличие всем, чем могли: алкоголем, дракой, чужими губами, зельями, ядовитыми шутками, отказом спать, отказом лечиться, отказом отвечать на имена, которые им дали при рождении или в досье. Свобода, похожая на открытую рану, в которую нарочно льют спирт, потому что боль хотя бы своя. Тео наклонился к ней, не касаясь. — Не смотри так, будто сейчас будешь всё спасать. Она повернула голову. Голос не вышел из-за застёжки, но он понял по лицу. — Да, — сказал Нотт. — Именно так ты и смотришь. Драко услышал и хмыкнул. — У Грейнджер профессиональное заболевание. Видит катастрофу — ищет форму для заявления. Она показала ему средний палец. Он впервые за весь вечер почти улыбнулся. Не мягко. Но по-настоящему. Это тоже увидели. Несколько взглядов в зале задержались на них слишком долго. Сначала на Драко, потом на Тео, потом на Гермионе. Узнавание шло волной. Не громкой, но ощутимой. Где-то справа кто-то тихо сказал: «М-17». У бара ответили: «Да ну нахер». В углу женщина с фиолетовыми волосами встала так резко, что бокал в её руке лопнул, и кровь смешалась с тёмным вином на пальцах. Она даже не вздрогнула. — Н-09 притащил принца, — произнёс мужчина у барной стойки. — И источник. Вот это ночь. Драко повернулся к нему всем корпусом. — Скажи ещё раз. Мужчина улыбнулся. У него не хватало двух зубов, а на щеке были старые следы от магических фиксаторов. — Что именно, Малфой? Принц? Источник? Или то, что ты всё ещё дёргаешься на поводке, когда кто-то говорит достаточно громко? Драко двинулся. Гермиона схватила его за рукав. Не сказала ни слова. Он остановился. Не сразу. Но остановился. И это, кажется, увидели тоже. Мужчина у бара засмеялся, но смех вышел не победным. Скорее нервным. — Охуеть. Работает даже без голоса. Тео повернул к нему голову. — Монтегю. — Нотт. — Ещё одно слово, и я вспомню, как ты плакал в третьем цикле. В зале стало тише. Мужчина у бара перестал улыбаться. — Ты всегда был сукой. — Да, но я сука с хорошей памятью. Агата закрыла дверь за ними и прошла вперёд. — Они с новостями. И с проблемой. Ведите себя как люди хотя бы десять минут, если кто-то ещё помнит, как это делается. — Люди скучные, — сказала женщина с фиолетовыми волосами, облизывая кровь с пальца. — Мы пробовали. Драко тихо произнёс Гермионе: — Добро пожаловать. Она сняла палец с застёжки, но не заговорила сразу. Горло казалось чужим. Ей было нужно снова выбрать звук, а не просто издать его. Это оказалось унизительно: собственный голос, который всю жизнь был её инструментом, её оружием, её способом выживать, спорить, доказывать, теперь требовал разрешения, как опасное заклинание. — Нам нужна информация о возвратных контурах, — сказала она наконец. Три человека одновременно обернулись. Один вздрогнул. Но никто не сорвался. Пока. Тео внимательно посмотрел на неё, не одобряя и не запрещая. Драко стоял рядом слишком близко, но не касался. Его плечо почти задевало её рукав, и от этого становилось одновременно легче и хуже. Агата провела их к дальнему столу, где сидели четверо. Женщина лет тридцати пяти с короткими тёмными волосами и меткой R-12 на ключице представилась Ливией Розье, хотя сказала это так, будто имя было временным. Рядом с ней курил худой высокий парень с мутным левым глазом, которого все называли Кроу, без фамилии. Третий, плотный, широкоплечий мужчина с руками бойца и лицом человека, которого когда-то слишком долго учили не злиться, был тем самым Монтегю. Четвёртая — молодая девушка, почти ровесница Гермионы, с обесцвеченными волосами и браслетами на обоих запястьях, которые тихо звенели при каждом движении, — всё время смотрела не на лица, а на горло говорящего. — Садитесь, — сказала Ливия. — Или стойте, если М-17 всё ещё считает, что сидеть в компании бывших объектов ниже его семейного достоинства. Драко сел первым. Нарочно. Так небрежно, что это стало почти угрозой. — Я скучал по вашему гостеприимству. — А мы по твоей склонности делать вид, что ты не один из нас. — Никогда не делал вид. — Врёшь. Но красиво. Тебя, наверное, за это били отдельно. Гермиона села рядом с ним, Тео — с другой стороны стола, не возле неё и не возле Драко, а так, чтобы видеть обоих и вход. Нотт не выбирал места случайно. Теперь она это замечала постоянно. Ливия посмотрела на Гермиону. — Значит, источник Г. — Гермиона Грейнджер, — сказала она. — Это ты так себя успокаиваешь или нас? — Называю имя. — Имя у тебя было до того, как его записали на кристалл. После кристалла у людей появляются другие привычки. Драко положил ладонь на стол. — Осторожнее. Ливия даже не посмотрела на него. — Не скалься, М-17. Я не собираюсь её кусать. Мне не нравятся вещи, которые уже использовали. Гермиона почувствовала, как Драко напрягся всем телом. И что самое страшное — часть её напряглась вместе с ним не от обиды, а от почти животного ожидания, что он сейчас ударит. Не потому что она хотела насилия. Она просто уже знала его язык. Узнала слишком быстро. Тео сказал спокойно: — Ливия. Женщина наконец перевела взгляд на него. — Что? Н-09 будет учить меня деликатности? — Нет. Я напомню, что мы пришли с вещью Брута. Он положил на стол футляр. Агата, стоявшая рядом, сразу накрыла ближайшую свечу стеклянным колпаком, и свет вокруг стал ниже, грязнее. Разговоры в зале не исчезли, но сместились, будто все продолжили говорить, слушая одним ухом. Тео открыл футляр. Металлическая карточка лежала внутри потухшая, но эмблема святого Брута на ней всё равно казалась живой. Ливия перестала улыбаться. Кроу убрал сигарету от губ. Девушка с браслетами тихо сказала: «Чаша». — Где взяли? — спросил Монтегю. — В Малфой-мэноре, — ответил Тео. — После утреннего отката М-17. — Ты всё ещё откатываешься? — спросила Ливия у Драко почти с любопытством. — А ты всё ещё задаёшь вопросы так, будто хочешь получить по лицу? — Иногда это единственный способ убедиться, что у меня лицо своё. Драко не ответил. Гермиона смотрела на карточку. — Там было написано: объект М-17 нестабилен, источник Г активен, якорь Н-09 вмешался, возврат рекомендован. За столом стало тихо. Теперь уже по-настоящему. Кроу внезапно побледнел, а девушка с браслетами сжала запястья так сильно, что металл звякнул громче музыки в зале. Ливия медленно потянулась к бокалу, выпила и только потом сказала: — Значит, началось. — Что именно? — спросила Гермиона. — Возвратная чистка. — Объясни. Ливия усмехнулась. — Всё ещё министерский тон. Драко сдвинулся вперёд. Гермиона подняла руку, не касаясь его. Он остановился сам. И эта маленькая остановка почему-то оказалась заметнее любой вспышки. Ливия посмотрела на его руку, потом на Гермиону, и в её лице впервые мелькнуло что-то, похожее не на уважение, а на неприятное признание факта. — Возвратная чистка, — сказала она, — это когда объект, признанный нестабильным после выпуска, должен быть возвращён в контур для повторной стабилизации. Официально такого никогда не было, конечно. Мы все здоровы, благодарны и социально адаптированы. Неофициально — если кто-то начинал вспоминать слишком много, искать старые записи, собираться с другими или портить статистику, за ним приходили. — Кто? — Иногда люди. Иногда протоколы. Иногда люди, которые уже почти протоколы. — Как нападавший у ворот, — сказала Гермиона. Тео положил рядом половину маски. Ливия не коснулась, только наклонилась ближе. — Исполнитель, — сказала она. — Старый контур. Серия серая. Такие были у санитарных групп в конце программы. — Он жив? — спросил Кроу. — Был, — ответил Драко. Голос у него стал низким и неприятным. — Теперь его забрали, — добавила Гермиона. Монтегю хмыкнул. — Значит, ты не добил. Прогресс, Малфой. Драко медленно повернул голову. — Повтори. — Нет, — сказал Тео. И Монтегю, к удивлению Гермионы, замолчал. Не из страха перед Тео. Скорее потому, что здесь все слишком хорошо понимали: некоторые шутки открывают не спор, а срыв, а срывы в этом месте были почти валютой. Их провоцировали, продавали, прятали и использовали. Но иногда всё-таки не трогали. С площадки в центре донёсся глухой удар. Один из дерущихся упал на колено, второй схватил его за волосы и ударил лбом в выжженную линию круга. Толпа взорвалась не криками восторга, а грубым смехом, руганью, звоном бокалов. Гермиона резко повернулась. — Они же калечат друг друга. Ливия лениво посмотрела туда же. — Да. — Почему никто не останавливает? — Потому что они сами начали. — Это не ответ. — Это единственный ответ, который здесь имеет значение. Гермиона почувствовала злость, но не смогла сразу найти, куда её направить. Мужчина в круге поднялся сам, выплюнул кровь на пол и рассмеялся так, будто выиграл не драку, а что-то куда более важное. Второй протянул ему руку. Тот ударил её ладонью, не взял, но не оттолкнул. Толпа снова загудела. Тео наклонился к Гермионе. — Они выбирают боль, которую могут остановить. — Это не делает её здоровой. — Никто и не сказал, что свобода после Брута выглядит здоровой. Драко, не глядя на них, сказал: — У нормальных людей вообще отвратительная привычка ожидать, что сломанные должны выздоравливать эстетично. Гермиона посмотрела на него. В этой фразе не было ни позы, ни игры. И от этого она не стала легче. К их столу принесли бутылку без этикетки и несколько маленьких флаконов. Агата поставила их перед Ливией, но та отодвинула два к Тео. — Антиотклик. Старый рецепт. Не чистый, но рабочий. Для него, — она кивнула на Драко, — если начнёт гореть. Для тебя — если опять полезешь руками в чужой возврат. — Заботишься? — спросил Тео. — Не льсти себе. Трупы в зале портят настроение. Драко взял один флакон, понюхал и поморщился. — Это пахнет так, будто кто-то растворил носок в спирте. — Зато помогает, — сказала Ливия. — Свобода редко пахнет розами, принц. — Ещё раз назовёшь меня принцем, и я покажу, как пахнет разбитый нос. — Сексуально, — отозвалась девушка с браслетами, не меняя лица. Драко посмотрел на неё. — Тебе сколько? — Двадцать шесть, М-17. Не волнуйся, все присутствующие достаточно взрослые, чтобы послать тебя нахер осознанно. Гермиона почти подавилась воздухом. Тео впервые за вечер тихо рассмеялся. Драко повернулся к нему. — Тебе смешно? — Немного. — Рад, что моё общественное унижение приносит пользу. — Всегда приносило. В этом месте действительно всё было слишком живым и слишком больным одновременно. Люди пили так, будто пытались утопить команды в спирте. Кто-то глотал зелья прямо из чужих рук, потом морщился, смеялся и показывал, что ладони не дрожат. В углу пара целовалась с такой злостью, что рядом стоящий мужчина лениво сказал им не ломать мебель, потому что мебель была украдена честным трудом. У стены спорили двое: один утверждал, что больше никогда не берёт палочку в правую руку, потому что эту руку «обучали», другая отвечала, что тогда Брут всё ещё выбирает за него. В центре новая драка началась уже с палочками, но заклинания были короткими, почти бытовыми, больше для боли и проверки реакции, чем для победы. И всюду был цинизм. Не лёгкий. Не умный. Цинизм людей, которые слишком хорошо знали, что если не смеяться, придётся либо кричать, либо признать, что крик не помог тогда и не факт, что поможет сейчас. Гермиона пыталась слушать, запоминать, не смотреть на всё как на материал. Получалось плохо. — У тебя лицо комиссии, — сказала Ливия. — Что? — Лицо человека, который уже пишет внутри доклад о моральном состоянии пострадавших. Гермиона почувствовала, как щеки стали горячее. — Я не собираюсь писать о вас доклад. — Конечно. Ты собираешься раскрыть правду, наказать виновных и вернуть нам достоинство, о котором никто не просил. — Лучше ничего не делать? Ливия наклонилась ближе. — Лучше спросить, что мы сами хотим, прежде чем спасать. Фраза попала слишком точно. Тео наблюдал за Гермионой с той неприятной неподвижностью, которая означала: да, вот это тебе нужно было услышать. Драко пил воду из стакана так, будто это было оскорбление, но тоже слушал. — Хорошо, — сказала Гермиона. Драко чуть дёрнулся от слова, но удержался. Она заметила, но не стала исправляться. Иногда любое исправление только делало слово громче. — Что вы хотите? Ливия улыбнулась. — Сейчас? Чтобы Монтегю не блеванул в мой бокал, Кроу перестал сверлить твоё горло взглядом, а Брут сгорел вместе со всеми, кто успел из него выйти в чистых халатах. — Практически. — Практически — список. Не тот, который у Министерства. Наш. Кто умер, кто исчез, кто вернулся не собой, кто получил карточки, кто видел белые маски, кто слышал новые записи. Гермиона медленно выпрямилась. — У вас есть список? — Был. — Где? Ливия посмотрела на Тео. — У Н-09, наверное. Гермиона повернулась к Нотту. Очень медленно. — Тео. Он поднял ладонь. — Не весь. И не актуальный. — Ты хотел сказать мне когда? — Когда смог бы проверить, кто из них ещё жив. — То есть опять позже. — Да. — Нотт. — Грейнджер, если я дам тебе список бывших объектов без проверки, ты начнёшь искать людей, которые могут уже быть мёртвы, возвращены или под контуром наблюдения. Ты приведёшь за собой Министерство, Брут или себя в состоянии праведной ярости. Все три варианта плохие. — Ты опять решаешь. — Да. Она уже открыла рот, но в этот момент Кроу вдруг встал. Стул ударился о пол. Не громко, но все за столом повернулись к нему. Он смотрел на Гермиону. Не на лицо. На горло. — Скажи ещё раз, — произнёс он. Гермиона замерла. Драко медленно поставил стакан на стол. Тео сказал: — Кроу, нет. — Я не тебя прошу, якорь. Ливия резко выдохнула: — Сядь. Но Кроу не сел. Его мутный глаз казался почти белым в грязном свете зала, второй, тёмный, блестел слишком ярко. Он держался одной рукой за край стола, а другой сжимал собственное запястье так сильно, что костяшки побелели. — Скажи «хорошо», — попросил он Гермиону. — Или «остановись». Или как там у тебя было. Хочу понять, работает ли на всех. Драко поднялся. Тео тоже. Гермиона нажала на застёжку раньше, чем успела сказать хоть что-то. Серебряная змея кольнула палец. Её голос остался внутри, даже когда она выдохнула проклятие. Кроу засмеялся. Сначала тихо. Потом смех сломался. Не стал громче — стал неправильнее. Он сделал шаг назад, ударился бедром о стол, опрокинул бутылку. Тёмный алкоголь потёк по дереву, капнул на пол. Девушка с браслетами вскочила и попыталась взять его за плечо, но Кроу отшатнулся так резко, будто её рука была раскалённой. — Не надо, — сказал он. Гермиона не произносила этого. Но он услышал. Или вспомнил. Или тело само достроило нужную фразу из её присутствия. — Не надо, — повторил Кроу уже громче. — Не надо, я смотрю, я смотрю, я слышу, я не закрываю, я не… Он зажал уши руками. В зале стало тихо не сразу. Сначала кто-то у круга выругался, потом одна из дуэлянток опустила палочку, потом музыка — Гермиона даже не заметила, что она играла, — оборвалась, как перерезанная нить. Все смотрели на Кроу. И на неё. Драко сделал шаг вперёд, но Тео перехватил его локтем. — Не ты. — Он сейчас… — Не ты, Драко. — Убери руку. — Нет. Гермиона стояла с пальцем на серебряной застёжке и чувствовала себя чудовищно. Не виноватой в простом смысле. Хуже. Нужной механизму, который сработал даже без её участия. Её голос молчал, но факт её присутствия уже запустил чужое тело по старой дороге. Ливия подошла к Кроу медленно, без палочки. — Кроу, это зал. Не белая. — Она здесь. — Да. Она здесь. — Голос. — Молчит. — Нет. Нет, он… — Молчит, — повторила Ливия. — Слышишь меня? Это я. R-12. Ливия. Не куратор. Не санитар. Не запись. Кроу сел на пол. Не упал. Сел так, будто ноги просто перестали быть частью общей договорённости с телом. Он раскачивался чуть заметно, сжимая голову руками. На шее у него под кожей вспухли тонкие линии, не такие яркие, как у Драко, но Гермиона уже знала, что искать. Драко дышал тяжело рядом. — Его надо… — Не надо, — сказал Тео тихо. — Сейчас любое твоё «надо» станет хуже. — Я знаю, как это выглядит. — Именно поэтому ты не подходишь. Малфой повернул голову к нему, и в его лице было столько ярости, что на секунду Гермиона подумала: он ударит не потому, что не согласен, а потому что согласен слишком сильно. — Ты всегда так говоришь, когда хочешь оставить меня смотреть. Тео побледнел. Удар попал. Но не отступил. — Да, — сказал Нотт. — А сейчас я говорю это, чтобы ты не сделал его срыв своим. Гермиона отпустила застёжку. — Я могу помочь? — спросила она. Кроу закричал. Не громко, не театрально. Коротко, сорванно, как человек, которому вбили звук под кожу. Он вжался спиной в ножку стола, схватил бутылку и разбил её о край, не чтобы напасть, а чтобы иметь в руке что-то острое, реальное, выбранное. Кровь тут же пошла по ладони. — Не говори! — крикнула девушка с браслетами Гермионе. — Просто не говори, блядь! Гермиона снова нажала на застёжку. Слишком поздно. Не потому что Кроу стал хуже, а потому что она уже сказала достаточно. Одну фразу. Нормальную, человеческую, почти глупую в своей попытке помочь. И этого хватило. Ливия протянула Кроу руку, но не коснулась. — Кроу, стекло положи. Он мотнул головой. — Не отберёшь. — Не отберу. — Врёшь. — Вру часто. Сейчас нет. — Она сказала… она… — Она не запись. — Они все так говорили. Гермиона стояла неподвижно. Вот оно. Не теория. Не досье. Не Драко, к которому у неё уже была слишком личная, слишком грязная привязка. Другой человек. Другой объект. Другая поломка. Тот же механизм. И она рядом. Она, со своим лицом, своим голосом, своим желанием помочь, которое могло причинить боль не хуже приказа. Агата подошла сзади, очень медленно, и поставила на пол перед Кроу маленький флакон. — Шум, — сказала она. — Сам возьмёшь. Кроу смотрел на флакон почти минуту. Потом выронил разбитую бутылку и схватил зелье. Выпил так резко, что часть пролилась на подбородок. Через несколько секунд его тряска стала слабее, но не ушла. Ливия села на пол рядом с ним. Не обняла. Не тронула. Просто села достаточно близко, чтобы он мог видеть её боковым зрением. В зале никто не смеялся. Это, возможно, было самым страшным. Здесь могли смеяться над чем угодно: над болью, сексом, досье, смертями, семейными фамилиями, объектными номерами, собственными срывами. Но сейчас смеха не было. Значит, это место, при всей своей грязной браваде, тоже знало границу. Гермиона медленно убрала палец с застёжки, но не заговорила. Не могла. Драко стоял рядом, и руны у него на горле светились слабее, чем утром, но всё же светились. Он смотрел на Кроу так, будто видел в нём не себя, а возможность того, что его собственная поломка могла выглядеть со стороны именно так: не трагично, не красиво, не эротично, не достойно спасения, а страшно, унизительно, грязно, при всех, с чужими глазами на твоём теле. Тео сказал ему тихо: — Дыши. — Не надо. — Что? — Не говори со мной как с ним. — Хорошо. Драко дёрнулся от слова, но не сорвался. — Блядь. — Да, — сказал Тео. — Именно. Через несколько минут шум в зале начал возвращаться. Не прежний, не полностью. Кто-то поднял стул. Кто-то вытер разлитый алкоголь. Музыка не включилась. Драка в центре не продолжилась. Агата подошла к Гермионе и остановилась в шаге от неё. — Теперь поняла? — спросила она. Гермиона кивнула. — Нет, — сказала Агата. — Не кивай как на комиссии. Скажи, поняла или нет. Гермиона могла снова нажать застёжку. Не нажала. — Нет, — ответила она. — Не до конца. Агата посмотрела на неё внимательнее. — Честно. Уже что-то. Драко резко сказал: — Ей не нужно устраивать проверку. — Всем здесь устраивали проверку, Малфой. Она не развалится от одной человеческой. — Ты не знаешь, от чего она развалится. — А ты, конечно, уже назначил себя специалистом? Драко улыбнулся так, что Гермиона почувствовала холод в позвоночнике. — Нет. Я просто очень плохо реагирую, когда люди тыкают в неё, чтобы посмотреть, что сломается. Агата перевела взгляд с него на Гермиону, потом на Тео. — Охуеть, — сказала она наконец. — У вас там что, три протокола в одной постели? Гермиона почувствовала, как лицо вспыхнуло. Драко напрягся. Тео устало закрыл глаза. — Агата. — Что? Я не слепая. М-17 смотрит так, будто хочет убить всех, кто заметил. Н-09 смотрит так, будто уже заметил, что все заметили, и рассчитал последствия. А источник стоит между вами и выглядит так, будто ещё надеется назвать это рабочей группой. — Это не твоё дело, — сказал Драко. — Здесь нет ничьих дел отдельно. Это ты должен помнить лучше всех. Ливия вернулась к столу без Кроу. На её рукаве была кровь от его ладони, но она не выглядела обеспокоенной. Села, налила себе ещё и наконец посмотрела Гермионе прямо в лицо. — Твой голос работает не на всех одинаково, — сказала она. — Не утешайся. Это не значит, что на остальных не работает. Просто у кого-то были другие источники, другие команды, другие любимые способы сделать человека удобным. Гермиона медленно села. Ноги вдруг стали ватными. — Почему у него такая реакция? — Кроу был на протоколе наблюдения. Его учили смотреть на записи, не отворачиваться, не закрывать уши, не уходить в истерику, когда объект рядом с ним ломали. Использовали разные голоса. Твой тоже. — Почему мой? Ливия усмехнулась. — Потому что ты была удобной. Драко сжал кулаки. Тео смотрел на стол. Гермиона заставила себя не отвести взгляд. — Удобной как символ? — Как символ. Как победительница. Как умная девочка с правильной стороны, которая говорит правильные слова правильным тоном. Как голос, которому после войны хотелось верить даже тем, кто тебя ненавидел. Как доказательство, что если Гермиона Грейнджер говорит «остановись», значит, остановиться — морально верно. Гермиона почувствовала, как серебряная застёжка у воротника стала тяжёлой, почти удушающей. — Я не знала. — Да, — сказала Ливия. — Это самое неприятное в тебе. Ты правда не знала. — Почему неприятное? — Потому что если бы знала, было бы проще ненавидеть. Эта фраза оказалась хуже прямого обвинения. Гермиона молчала. Драко вдруг взял её руку под столом. Не резко. Не собственнически. Просто нашёл её пальцы и сжал один раз, так быстро, что это почти можно было принять за случайность. Она не посмотрела на него. Не хотела превращать жест в сцену. Но руку не убрала. Тео заметил. Конечно, заметил. И ничего не сказал. Ливия смотрела на их сцепленные руки так, будто тоже заметила, но решила, что сейчас есть вещи важнее. — Кроу слышал тебя не дольше всех, — сказала она. — Были те, кому ставили твой голос чаще. Гермиона уже знала, к чему она ведёт. Не хотела знать. Знала. Драко убрал руку. Медленно. Как будто заранее отказался от любого утешения, которое мог бы получить или дать. — Не надо, — сказал он. Ливия посмотрела на него. — Ей нужно услышать. — Нет. — Да, М-17. Нужно. Потому что пока она думает, что ты особенный только для неё, она не понимает масштаб. Драко встал так резко, что стул отлетел назад. Тео тоже поднялся, но не подошёл. — Ливия, — сказал он. — Что? Снова будешь выбирать, сколько правды дать девочке, чтобы она не ушла слишком рано? Тео побледнел. Драко наклонился к столу. — Ещё одно слово. Ливия не отступила. В её лице не было бесстрашия. Было что-то другое: усталость человека, которому страх давно надоел. — Ты хочешь, чтобы она понимала, во что лезет, или хочешь, чтобы она продолжала думать, что у вас грязная, но уникальная трагедия? Гермиона поднялась. — Хватит говорить обо мне, будто меня нет. Все трое посмотрели на неё. Она чувствовала, как голос проходит по комнате. Не как раньше. Теперь каждый звук будто имел вес, оставлял след, мог коснуться чужой раны. Она не нажала застёжку. Потому что если будет молчать всё время, Брут победит ещё одним способом. — Говори, — сказала она Ливии. — Не ему. Мне. Драко резко повернулся к ней. — Грейнджер. — Нет, Малфой. Если это обо мне, я услышу. — Ты не понимаешь… — Тогда дай мне, чёрт возьми, понять. Он замолчал. Не потому что согласился. Потому что не нашёл права запретить. Ливия смотрела на неё долго, и в этом взгляде наконец не было насмешки. — Твоим голосом его ломали дольше всех, — сказала она. Гермиона не сразу поняла, что в зале снова стало тихо. Фраза не была громкой. Она не прозвучала как приговор, потому что в этом месте приговоры вообще произносили без торжественности. Но она вошла в неё тяжело и глубоко, как клинок, который не нужно было проворачивать. Драко стоял рядом, неподвижный. Тео не смотрел на неё. Он смотрел на Драко. Ливия продолжила уже тише: — Не Кроу. Не Монтегю. Не тех, кто слышал тебя на тестах пару недель. Его. М-17. Самый длинный голосовой контур. Самая высокая частота повторения. Самая сложная связка: агрессия, защита, желание, неповиновение, стыд. Они не просто ставили ему команды твоим голосом. Они учили его хотеть, ненавидеть, останавливаться, защищать и ломаться через один и тот же звук. Гермиона почувствовала, что сейчас её стошнит. Не образно. По-настоящему. Но она стояла. Потому что Драко тоже стоял. Потому что если она сейчас отступит в собственный ужас, он останется один на один не только с прошлым, но и с её реакцией на это прошлое. А он уже слишком много раз был объектом чужой реакции. — Почему? — спросила она. Голос вышел ровным. Слишком ровным. Ливия пожала плечом. — Потому что он реагировал. На тебя — сильнее всего. На старые речи, на допросы, на записи заседаний, на фразы из газетных интервью, на всё, где ты звучала как человек, который знает, что правильно. У него от твоего голоса поднималась агрессия, стыд, сопротивление. А сопротивление — это материал. Его брали и учили гнуться. Снова. И снова. И снова. Драко резко сказал: — Достаточно. На этот раз никто не спорил. Даже Ливия. Гермиона повернулась к нему. Он не смотрел на неё. Смотрел куда-то поверх её плеча, в грязный свет зала, где бывшие объекты программы снова начинали пить, спорить, целоваться, смеяться и делать вид, что их не разрезало чужой правдой прямо посреди вечера. — Драко, — сказала она осторожно. Он вздрогнул. Не от команды. От имени. — Не сейчас, — ответил он. Она кивнула. — Хорошо. Он закрыл глаза, и на этот раз слово всё-таки попало. Не как приказ. Как больное совпадение. Его челюсть сжалась, но руны не вспыхнули. Тео подошёл ближе, остановился рядом с ним, не касаясь. — Выходим. Драко усмехнулся, не открывая глаз. — Приказ? — План. — Хуёвый. — Рабочий. Гермиона посмотрела на Ливию. — Список. Мне нужен ваш список. Ливия допила вино и поставила бокал на стол. — Придёшь завтра без М-17. — Нет, — сказал Драко. — Да, — сказала Ливия. — Если хочешь узнать, кто ещё слышал её голос и кто уже получил карточки, придёшь без него. Круг сегодня выдержал достаточно. — Я не оставлю её здесь. — Она не вещь, которую оставляют. Гермиона почти улыбнулась от жестокости этого попадания. Драко — нет. Тео сказал: — Я приведу её. Ливия посмотрела на него. — Тебя тоже не особенно хотят видеть, Н-09. — Я знаю. — Но пустят. — Тоже знаю. — Ненавижу тебя. — Стабильно. Ливия усмехнулась и вдруг стала почти красивой в своей усталой злости. — Завтра. После полуночи. И пусть источник решит, будет она говорить или молчать. Только пусть решит сама, а не потому, что двое бывших объектов делают из её горла семейную проблему. Они ушли не сразу. Пришлось пройти через зал, где взгляды липли к Гермионе, к Драко, к Тео, к расстоянию между ними. Кроу сидел у стены, уже спокойнее, с флаконом в руке и пятнами крови на пальцах. Когда Гермиона проходила мимо, он поднял глаза. Она остановилась. Драко напрягся рядом. Тео тихо сказал: — Не надо. Гермиона не знала, кому он это говорит. Ей. Драко. Кроу. Всем сразу. Кроу посмотрел на её рот. Потом на застёжку у воротника. — Я знаю, что ты не она, — сказал он хрипло. Гермиона не ответила. Он кивнул, будто этого и не требовалось. — Просто тело тупее головы. Вот это она поняла. Слишком хорошо. На улице воздух оказался холоднее, чем раньше. Или просто после зала, пропитанного алкоголем, потом и болью, любой воздух казался почти стерильным. Лютный переулок лежал вокруг грязный, мокрый, живой, с закрытыми лавками, зелёными огнями в дальних окнах и тенями, которые слишком быстро исчезали в подворотнях. Драко прошёл несколько шагов и остановился у стены. Не упал. Просто упёрся ладонью в кирпич и склонил голову. Гермиона остановилась рядом, но не подошла ближе. Тео остался с другой стороны, между ними и переулком. — Не надо, — сказал Драко. — Я молчу, — ответила Гермиона. — Не только ты. Тео ничего не сказал. Несколько секунд они стояли так, в грязном переулке, втроём и каждый отдельно. После слов Ливии всё стало не просто тяжелее. Конкретнее. Гермиона теперь не могла спрятаться за общую вину. Не могла сказать «мой голос использовали» как широкую формулу. Его использовали дольше всего на Драко. На человеке, которого она уже хотела. На человеке, которого боялась. На человеке, который рядом с ней каждый раз пытался доказать, что желание не команда, хотя тело годами учили обратному. — Я не хочу, чтобы ты сейчас извинялась, — сказал Драко, не поднимая головы. — Я не собиралась. Он хрипло усмехнулся. — Врёшь. — Да. — Спасибо. Она закрыла глаза. Тео тихо произнёс: — Нам нужно уйти. — Всегда нужно куда-то уйти, — сказал Драко. — Из палаты. Из архива. Из круга. Из собственной головы. Удивительно, как редко это помогает. — Помогает не умереть на месте. Для начала достаточно. Драко оттолкнулся от стены. Лицо у него было серым, но взгляд — ясным и злым. — Грейнджер. Она посмотрела на него. — Что? — Не приходи завтра одна. — Ливия сказала… — Мне плевать, что сказала Ливия. Не приходи одна. — Это приказ? Он вздрогнул. Сильно. Потом сжал зубы. — Нет. — Тогда что? Драко смотрел на неё долго, и впервые за весь вечер в его лице не было ни игры, ни холодной жестокости, ни попытки ударить первым. — Просьба, — сказал он наконец, будто слово было осколком во рту. Гермиона почувствовала, как что-то внутри больно сдвинулось. — Хорошо, — ответила она тихо. Он дёрнулся от слова. Но остался. Тео отвернулся, давая им видимость пространства, хотя все трое знали: никакого пространства между ними давно не осталось. Только разные расстояния, на которых боль становилась переносимой. Они аппарировали из Лютного по одному. Гермиона ушла последней. И уже в скручивании пространства, в короткой слепой паузе между улицей и мэнором, она всё ещё слышала фразу Ливии — не голосом Ливии, не своим, не записью, а чем-то третьим, что теперь жило между ними всеми: Твоим голосом его ломали дольше всех.