Объект М-17: Синдром послушания

К заднему входу Министерства Гермиона пришла через пятьдесят две минуты. Не потому что торопилась. Наоборот — она впервые за ночь заставила себя действовать медленно: смыла с рук засохшие чернила и кровь от укола, сменила рубашку, наложила на запястье тонкий слой заживляющего геля, который убрал боль, но не до конца скрыл следы пальцев Малфоя. Потом стояла перед зеркалом в служебной уборной и смотрела на себя так долго, что ведьма из соседнего зеркала, старая, выцветшая и вечно недовольная, наконец сказала: — Либо плачь, либо иди работай. Не загораживай раковину. Гермиона не заплакала. Она давно научилась не тратить слёзы на моменты, где требовалась злость. У заднего входа пахло мокрым камнем, старыми защитными чарами и табаком. Рассвет ещё не начался как следует, только осветлил край неба над крышами до грязно-серого. Лондон выглядел помятым: мусорные мешки у переулка, мокрый асфальт, жёлтые пятна фонарей, редкие прохожие с лицами людей, которым слишком рано вставать и слишком поздно ложиться. Тео стоял у стены. Не прятался. Просто выбрал место, где тень от служебной арки ложилась на лицо, и слился с ней так естественно, будто всегда предпочитал не присутствовать полностью. На нём было то же тёмное пальто, перчатки сменены на чистые, губа рассечена, но кровь убрана. На месте удара уже начинал проявляться слабый синяк, который он, судя по всему, даже не пытался скрыть. — Ты опоздала на восемь минут, — сказал он. Гермиона остановилась в двух шагах от него. — Я пришла на восемь минут позже твоего приказа. Это не одно и то же. — Хорошее начало. — Для чего? — Для поездки в место, где приказы лучше не выполнять автоматически. Она поправила рукав пальто так, чтобы он закрыл запястье. Тео заметил. Конечно, заметил. — Драко? — спросила она. — Ушёл. — Куда? — Туда, где сможет делать вид, что ему не нужна помощь. — То есть домой? — Возможно. У Малфоев всегда было много комнат для самообмана. Гермиона посмотрела на него внимательнее. — Ты говоришь о нём слишком легко. — Нет, Грейнджер. Я говорю о нём так, чтобы не начать говорить серьёзно. Это был не ответ. Но впервые за утро Гермиона решила не давить сразу. — Нас кто-нибудь ведёт? — Да. Она сжала палочку в рукаве. — Кто? — Министерство, вероятно. Драко, если окончательно потерял здравый смысл. И ещё кто-то, если нам особенно повезло. — Прекрасно. — Ты хотела правду. Она редко приходит одна и с цветами. — Я хотела адрес лечебницы. — И получила. Тео протянул ей маленький медный жетон. На нём был выбит знак старой службы санитарного надзора: чаша, змея и закрытый глаз. — Держи в ладони, пока будем проходить первый контур. — Что это? — Пропуск. — Откуда он у тебя? — Из места, куда мы идём. — Ты украл его? — Нет. — Тогда? Тео посмотрел на неё. — Мне его выдали. Гермиона не стала спрашивать, когда. По его лицу было понятно: если он ответит, ей не понравится. А если не ответит, она всё равно начнёт собирать картину сама. Она взяла жетон. Металл был тёплый. Неприятно тёплый, как вещь, которую слишком долго держали в чужой руке. — Аппарируем? — Нет. У святого Брута до сих пор стоят антиаппарационные купола. Пойдём через старый санитарный путь. — Звучит мерзко. — Всё в этой истории звучит мерзко, если не читать официальный отчёт. Он повернулся и пошёл вниз по переулку. Гермиона догнала его через несколько шагов. — Нотт. — Да? — Перед входом ты расскажешь правила. — Уже командуешь? — Предупреждаю. Он чуть повернул голову. Почти улыбнулся. — Ты быстро перенимаешь плохие привычки. — У меня были свои. — Да, но теперь они станут опаснее. — Правила, Нотт. Он остановился у ржавой решётки старого водостока. В маггловском Лондоне это выглядело как закрытый вход в коммунальные тоннели, но Гермиона увидела тонкий слой чар по краям: не свежий, не сильный, зато упрямый, как старый плесневелый замок. Тео коснулся решётки жетоном. Металл щёлкнул. Решётка поползла в сторону без скрипа, слишком тихо для такой ржавчины. — Первое: ничего не трогай голыми руками. — Очевидно. — Второе: если услышишь свой голос, не отвечай. Гермиона почувствовала, как жетон стал тяжелее в ладони. — Почему? — Потому что некоторые записи могли быть настроены на отклик. Не настоящий разум, конечно. Просто связка голоса и магии. Ты скажешь слово — система сочтёт, что источник активен. — И что произойдёт? — Зависит от комнаты. — Мне не нравится этот ответ. — Мне тоже. Но он честный. Тео открыл решётку до конца и посмотрел вниз. Узкая лестница уходила под землю. Стены были влажные, кирпичи покрыты белёсым налётом, внизу слабо светился старый аварийный огонёк. — Третье: если увидишь руны на стенах, не читай вслух. — Я не идиотка. — Хорошо. Тогда четвёртое: если тебе покажется, что ты видишь Драко, Гарри Поттера, Уизли, свою мать, себя в семнадцать лет или ещё кого-нибудь, кто должен вызвать у тебя эмоции, не иди за ним. Гермиона медленно подняла глаза. — Это иллюзии? — Иногда. — А иногда? — Остаточные петли памяти. — Чьи? Тео начал спускаться. — Лучше не узнавать на пороге. — Нотт. — Если узнаешь слишком рано, ты войдёшь туда как человек с воображением. Это плохая идея. Здесь нужно входить как следователь. Гермиона посмотрела на чёрный провал лестницы. — Ты сейчас пытаешься меня защитить? — Я пытаюсь снизить количество переменных. — Как заботливо. — Да, я мерзко сентиментален. Она хмыкнула, но смех не получился. Внизу было холоднее. Тоннель шёл под старой частью города, узкий, с низким потолком. Гермионе приходилось иногда пригибаться, Тео — чаще. Вода капала с труб и собиралась в тёмные лужи, в которых отражались обрывки магического света. Пахло сыростью, металлом и давно не проветриваемыми помещениями. Не смертью. Ещё нет. Но чем-то близким: местом, где люди слишком долго не имели права уйти. — Ты был здесь после закрытия? — спросила Гермиона. — Да. — Когда? — Несколько раз. — Один? — Иногда. — С Малфоем? Тео не ответил. — Значит, да. — Ты задаёшь вопросы не для информации, а чтобы проверить, где я начинаю молчать. — Это тоже информация. — Очень по-грейнджеровски. — Ты говоришь так, будто это диагноз. — Нет. Диагнозы здесь ставили другие люди. Тоннель вывел их к круглой двери из потемневшего металла. На ней не было ручки. Только старая эмблема лечебницы: святой Брут, держащий в одной руке посох, в другой — раскрытую ладонь. Под эмблемой сохранилась надпись: ЛЕЧЕБНИЦА СВЯТОГО БРУТА ДЛЯ МАГИЧЕСКИ НЕСТАБИЛЬНЫХ ЛИЦ милосердие, порядок, восстановление Гермиона прочитала и почувствовала, как внутри поднимается сухая тошнота. — “Милосердие”, — сказала она. — Они любили слова, которые хорошо смотрятся на печатях. — Как “стабилизация”. — Как “коррекция”. — Как “источник”. Тео посмотрел на неё. — Да. Он приложил жетон к двери. Металл отозвался глухим ударом, будто внутри огромной трубы проснулся воздух. Рельефные буквы на мгновение вспыхнули белым. ДОСТУП: САНИТАРНЫЙ ПЕРСОНАЛ СТАТУС ОБЪЕКТА: ЗАКРЫТ РЕЖИМ: КОНСЕРВАЦИЯ — Объекта? — спросила Гермиона. — Здание тоже стало объектом. — Очень удобно. Тогда у него, наверное, тоже нет прав. — У здания хотя бы нет памяти. Дверь открылась внутрь. Холод ударил сразу. Не подземный, не уличный. Больничный. Сухой и ровный, как будто кто-то семь лет поддерживал здесь одну и ту же температуру, чтобы ничего не сгнило слишком быстро. Гермиона ожидала запустения: пыль, обвалившаяся штукатурка, паутина, следы мародёров. Вместо этого увидела длинный белый коридор. Белый не чисто. Не красиво. Белый старой эмали, вытертой до матовости. Стены без картин. Двери без ручек. Световые шары под потолком горели через один, но те, что работали, давали холодный больничный свет, от которого кожа сразу казалась мёртвой. Пол был вымыт. Не идеально — в углах скопилась серая грязь, местами проступали тёмные пятна, которые не взяли чары, — но вымыт. Запах чистящих чар был таким сильным, что Гермиона почти закашлялась. Тот же запах, что на месте смерти Роули. Только здесь он был старше. Глубже. Въелся в стены, как плесень, которую закрасили белой краской. — Блядь, — сказала она тихо. Тео посмотрел на неё с лёгким интересом. — Приятно слышать, что у тебя всё-таки есть нормальная лексика. — Не начинай. — Я и не заканчивал. Она сделала шаг вперёд. Жетон в ладони стал горячим. Коридор отозвался. Где-то далеко щёлкнул механизм, потом другой, потом третий. По стене пробежала тонкая линия света, остановилась у их ног и погасла. Как будто здание их понюхало и решило пока не кусать. — Оно работает, — сказала Гермиона. — Частично. — Ты сказал, лечебница заброшена. — Заброшена людьми. Это не одно и то же. — Ненавижу такие уточнения. — Привыкай. Они пошли по коридору. Первую палату Гермиона открыла сама. Дверь поддалась после короткого заклинания, но не распахнулась — отошла внутрь медленно, с тугим влажным звуком, будто не хотела показывать то, что внутри. Комната была маленькая. Кровать без матраса. Белые стены. Потолочный светильник. В углу — сливное отверстие. На полу — четыре металлических кольца, вделанных прямо в камень. На стене напротив кровати сохранилась табличка: ПАЛАТА 3-А СЕНСОРНАЯ СТАБИЛИЗАЦИЯ максимальный цикл: 6 часов Гермиона смотрела на кольца. — Фиксаторы? — Да. — На полу? — Иногда кровать мешала. Она резко повернулась к нему. Тео не отвёл взгляд. — Ты просила конкретику. — Я не просила говорить так, будто обсуждаем конструкцию стула. — А как мне говорить? С придыханием? С надрывом? Это было. Это есть. Эти кольца не станут менее железными, если я начну подбирать более человечные слова. Гермиона хотела ответить, но не смогла сразу. Он был прав, но правота Тео имела странное свойство: она не помогала. Она просто снимала кожу с вещей. Она вошла внутрь и присела рядом с ближайшим кольцом. Металл был тёмный, с царапинами по краям. Слишком много царапин. Как будто кто-то цеплялся ногтями, каблуками, железными застёжками. На полу вокруг сохранились тонкие рунные дорожки, почти стёртые, но Гермиона смогла разобрать основу. Подавление движения. Удержание сознания. Болевой отклик при сопротивлении. — Они не обезболивали, — сказала она. — Иногда да. — Когда? — Когда боль мешала задаче. Она закрыла глаза на секунду. — Нотт. — Да? — Ты отвечаешь так нарочно? — Да. — Чтобы я злилась? — Чтобы ты не начала жалеть. Гермиона поднялась. — Ты очень боишься жалости. — Жалость делает людей глупыми. Они начинают искать невиновных там, где есть только разные степени участия. — Это ты сейчас о себе? — В том числе. Он стоял у двери, не входя. Гермиона заметила. — Ты не хочешь заходить. — Нет. — Эта палата… — Не моя. — Малфоя? Тео молчал. Ответ был понятен. Гермиона снова посмотрела на кольца. Теперь комната стала теснее. На секунду ей показалось, что свет моргнул. Или это был не свет, а память помещения, остаточная магия, застрявшая в стенах, как грязь под ногтями. И она увидела не полностью — кусок. Не лицо. Не имя. Руки. Чьи-то запястья, стянутые к полу ремнями с металлической серединой. Не магическими сразу — обычными, кожаными, плотными, с дырками, растянутыми от рывков. Кожа под ними была не просто красной. Она была содрана полосами: местами гладкая и мокрая, местами тёмная от старой корки, местами открытая до сырого мяса. Там, где человек долго тянул руку на себя, край ремня врезался глубже, и кровь не текла красиво — она липла, собиралась в складках, размазывалась по коже, смешивалась с серым лечебным составом, которым, видимо, мазали не чтобы заживить, а чтобы тело выдержало следующий цикл. Картинка исчезла. Гермиона резко вдохнула. — Что? — спросил Тео. — Остаточная петля? — Вероятно. — Я видела руки. Он не спросил чьи. И это было хуже. — Идём дальше, — сказала она. Тео кивнул. Следующие палаты отличались мало. Белые стены. Кольца. Следы рун. Иногда — стул с металлической спинкой и ремнями, истлевшими, но всё ещё застёгнутыми. В одной комнате на полу лежал старый бинт, почерневший от времени. В другой — разбитая колба, вокруг которой до сих пор мерцали слабые обеззараживающие чары. В третьей на стене остались вертикальные царапины, слишком глубокие для ногтей, но слишком хаотичные для инструмента. Гермиона всё фиксировала. Не потому что могла вынести. Потому что если не фиксировать, придётся чувствовать. Она записывала: палата 3-А — фиксаторы; палата 3-Б — остаточные руны болевого отклика; палата 4-С — следы удержания; санитарный коридор — активный контур; запах чистящих чар идентичен месту смерти Роули. В четвёртой комнате она нашла медицинский журнал. Точнее, его остатки. Папка лежала в нише за панелью, которую кто-то пытался выжечь, но не успел или не смог. Большая часть страниц была повреждена. Но на некоторых сохранились строки. Объект М-17. Цикл 12. Реакция на голосовой источник: агрессия, отказ, вербальное сопротивление. Коррекция: болевой отклик средней интенсивности. Повтор команды: успешно. Примечание: объект сохраняет фиксацию на источнике, рекомендуется усилить связку вина/желание/запрет. Гермиона прочитала один раз. Потом ещё. — “Вина/желание/запрет”, — сказала она. Тео стоял рядом, но не смотрел на журнал. — Да. — Они это писали. Вот так. В медицинском журнале. — Разумеется. — Разумеется? — Им нужно было передавать смены. Фиксировать прогресс. Удобно пытать человека, когда следующий специалист знает, на что он реагирует. Она захлопнула папку слишком резко. Пыль взлетела серым облаком. — Хватит говорить так. — Как? — Будто это было нормально. — Я говорю так, потому что для них это и было нормально. — А для тебя? Тео посмотрел на неё. — Для меня нормальным было выжить до следующего утра. Гермиона замолчала. Он сказал это без нажима. Без просьбы понять. Именно поэтому фраза не дала ей возможности ответить чем-то резким. Они пошли дальше. Коридор раздвоился. Левая часть уходила к палатам с табличками, правая — к административному блоку. Над правым проходом висела указательная пластина: АУДИОПРОТОКОЛЫ / РЕЧЕВАЯ КОРРЕКЦИЯ / АРХИВ ГОЛОСОВЫХ ИСТОЧНИКОВ Гермиона остановилась. Тео тоже. — Туда? — спросила она. — Да. — Ты знал, что оно здесь. — Да. — Почему не сказал сразу? — Потому что хотел посмотреть, дойдёшь ли ты до этой двери сама. Гермиона медленно повернулась к нему. — Ты издеваешься? — Нет. — Тогда что это за проверка? — Не проверка. Наблюдение. — Звучит ещё хуже. — Так и есть. Она шагнула к нему ближе. — Нотт, я устала. Очень. Я видела труп, вломалась в архив, узнала, что мой голос использовали в пытках, выслушала Малфоя, выслушала тебя, прошла по лечебнице, где людей привязывали к полу и называли это стабилизацией. Поэтому сейчас у меня очень мало терпения на твои маленькие игры в “я всё знаю, но скажу только когда будет драматично”. Тео смотрел на неё спокойно. Слишком спокойно. — Я смотрел не на драму. — А на что? — На то, где ты сломаешься. Гермиона на секунду потеряла дар речи. Потом очень тихо сказала: — Осторожнее. — Я не угрожаю. — А я да. Он чуть наклонил голову. — Вот это и интересно. — Что именно? — Ты не ломаешься там, где ожидаемо. Не от крови. Не от документов. Не от слов Драко. Не от того, что видишь следы пыток. Тебя сильнее всего задевает момент, когда кто-то превращает человека в функцию. — И? — Значит, в аудиокомнате тебе будет хуже. Она отвернулась. Потому что он снова попал. И потому что его спокойствие не было равнодушием. Оно было способом держать дистанцию от собственной реакции. Она уже начинала это понимать, и ей не нравилось, что понимание приходит так быстро. — Открывай, — сказала она. Тео достал жетон. — Последнее правило. — Ещё одно? — Если услышишь запись, не спорь с ней. Не говори “это не я”. Не оправдывайся. Не пытайся доказать мёртвому механизму, что ты человек. Он не поймёт. А тебе станет хуже. — Ты говоришь из опыта? Он приложил жетон к двери. — Всегда. Дверь в аудиоблок открылась. Внутри было темнее. Не из-за отсутствия света. Свет был — холодные полосы вдоль пола, слабые лампы над металлическими стеллажами, красные точки старых записывающих кристаллов. Но сама комната словно не хотела быть освещённой. Стены были покрыты звукопоглощающими панелями. В центре стоял стол с несколькими приборами: серебряный фонограф, магические кристаллы памяти, катушки, на которых тонкими полосками мерцали записанные голоса. Вдоль дальней стены — шкафы. На каждом ящике имя. Не код. Имя. Гермиона подошла ближе. БЕЛЛАТРИСА ЛЕСТРЕЙНДЖ — страх/боль/подчинение ЛЮЦИУС МАЛФОЙ — авторитет/стыд/семейная иерархия НАРЦИССА МАЛФОЙ — защита/семья/отказ от агрессии ГЕРМИОНА ГРЕЙНДЖЕР — вина/сопротивление/желание/запрет/остановка Она прочитала своё имя. И на этот раз не почувствовала злости. Сначала — ничего. Очень ровное, пустое ничего. Потом внутри как будто что-то осело, тяжелое и холодное. — Они хранили голоса как ингредиенты, — сказала она. — Да. — Мой голос стоял рядом с Беллатрисой. — Для разных реакций. — Как удобно. — Да. Она выдвинула ящик со своим именем. Тео резко сказал: — Грейнджер. — Что? — Медленно. Она остановилась. — Почему? — Потому что некоторые кристаллы могли активироваться от касания источника. Гермиона посмотрела на свою руку на ручке ящика. Очень медленно убрала пальцы. — Ты собирался сказать это до или после того, как я взорвусь? — До. Ты просто быстрее злишься, чем слушаешь. — Какой ужасный недостаток. — Не самый худший из твоих. Он подошёл ближе. Не касаясь ящика, провёл палочкой вдоль металлической кромки. На поверхности вспыхнули тонкие руны. Тео поморщился. — Старый контур. Слабый, но активный. — Можно снять? — Можно. Но не тихо. — Нас услышат? — Здание — точно. — А люди? — Если здесь кто-то есть, они уже знают. Гермиона посмотрела на него. — Здесь кто-то есть? — Не знаю. — Ты бы почувствовал? — Не обязательно. Прекрасно. Она отступила на шаг. — Снимай. Тео достал тонкий нож. Не палочку. Нож. Небольшой, с чёрной рукоятью, без украшений. Гермиона нахмурилась. — Это обязательно? — Для этого контура — да. — Почему? — Он реагирует на магию. Хуже — на знакомую магию. У тебя слишком много связей с этим ящиком, у меня — с соседними. — Поэтому нож. — Поэтому нож. Он аккуратно поддел край руны. Металл коротко зашипел. В воздухе запахло горелой пылью и чем-то сладковатым, неприятным. Тео не вздрогнул, хотя по его пальцам пробежала серая искра. Потом ещё одна. — Тебе больно? — спросила Гермиона. — Терпимо. — Это не ответ. — Это самый честный ответ, который обычно здесь давали. Она замолчала. Нож скользил по рунам медленно. Тео работал точно, почти нежно, и это выглядело неправильно: такая аккуратность рядом с вещью, которая использовалась для ломки людей. Через минуту контур погас. — Теперь можно, — сказал он. Гермиона открыла ящик. Внутри лежали кристаллы. Много. Каждый — с маленькой биркой. Даты. Метки. Фрагменты. Она взяла ближайший. ГГ-17 / речь в Визенгамоте / фрагмент 4 / “остановись” использование: М-17, циклы 8–21 Руки похолодели. — Это моя речь на слушании по делу несовершеннолетних участников, — сказала она. Тео молчал. — Я говорила, что нужно остановить бессрочные меры без суда. Она усмехнулась. Звук получился неприятный. — Они взяли слово “остановись”. — Да. — Из речи против произвола. — Да. — И сделали командой. — Да. Её потянуло разбить кристалл прямо о металлический стол. До осколков. До пыли. До того, чтобы этот кусок её голоса перестал существовать. Тео, будто прочитав движение, сказал: — Не ломай. — Почему? — Потому что это доказательство. — Это мерзость. — Одно другому не мешает. Она сжала кристалл так сильно, что грани впились в ладонь. — Как его прослушать? — Грейнджер. — Я спросила. — Ты уверена? — Нет. Это был, наверное, самый честный ответ за ночь. Тео принял его кивком. Он вставил кристалл в фонограф, но не активировал сразу. — Сядь. — Я постою. — Нет. Сядь. — Не командуй. — Это не власть. Это техника безопасности. У некоторых людей после первого прослушивания подкашиваются ноги. Особенно если голос их собственный. Гермиона посмотрела на стул у стены. Металлический. С ремнями. У стула были широкие подлокотники, к которым крепились фиксаторы. Кожа на ремнях давно потрескалась, но не сгнила. На левом подлокотнике сохранились тёмные пятна у самого края — там, где запястье должно было дёргаться чаще всего. На полу под ним виднелись старые бурые точки. Не ровная лужа, а брызги, мелкие и частые. Как будто кто-то пытался держать рот закрытым, пока из носа шла кровь. — Не туда, — быстро сказал Тео. Гермиона не ответила. Она уже увидела. Очень коротко. Человек в кресле. Ремень через лоб. Подбородок зафиксирован металлической дугой, так что нельзя опустить голову. Губа разбита изнутри — не от удара, от того, что он слишком сильно сжал зубы. На запястье кожа под ремнём сползла неровным лоскутом, и когда он дёрнулся, ремень потянул этот лоскут за собой. Не оторвал полностью. Просто сдвинул, открывая красное, влажное, живое мясо под ним. Кто-то рядом сказал: “Реакция сохраняется”. Спокойно. Почти скучающе. Картинка исчезла. Гермиона моргнула. Тео уже трансфигурировал из пустого ящика обычный деревянный стул. Неровный, хлипкий, но без ремней. — Так лучше? — Не намного. — Согласен. Она села. Пальцы с кристаллом всё ещё болели. Тео стоял у фонографа. Его рука зависла над активатором. — Если скажешь “хватит”, я выключу. — Почему не “стоп”? — Это слово тоже есть в списке. — Прекрасно. — Поэтому “хватит”. — Хватит. — Сейчас? — Нет, Нотт. Просто проверяю, умеешь ли ты выполнять обычные человеческие просьбы. — Иногда. Он нажал активатор. Сначала был шум. Сухой, потрескивающий, как старая запись на испорченном кристалле. Потом чей-то мужской голос, обрезанный на середине фразы: — …объект демонстрирует устойчивое сопротивление на прямой приказ. Запустить источник Г, фрагмент четыре. При отсутствии реакции — болевой отклик. Гермиона вцепилась пальцами в край стула. Потом прозвучал её голос. Молодой. Уставший. Хриплый после долгого заседания. Живой. — Остановись. Одно слово. Оно вышло из фонографа спокойно, почти умоляюще, потому что в оригинале она обращалась к члену Визенгамота, который требовал расширить список лиц для бессрочного наблюдения. Она помнила этот день. Помнила раздражение, сухость во рту, Кингсли в конце зала, перешёптывание чиновников, свою руку на папке с именами подростков, которых собирались фактически похоронить в правовом болоте. Остановись. Тогда это было просьбой не превращать правосудие в месть. Здесь это было командой. После её голоса в записи раздался другой звук. Не крик. Хуже. Сдавленное, оборванное дыхание человека, который не хочет дать боли голос. Потом удар — не по телу, скорее по металлической конструкции. Ремни. Кресло. Фиксатор для ног. Что-то скрипнуло так, будто тело дёрнулось всем весом, но ему не дали даже нормально выгнуться. Мужской голос произнёс: — Реакция недостаточная. Повторить. И снова она. — Остановись. На фоне — рваный вдох. Короткий звук через зубы. Потом почти беззвучное, задавленное: — Нет. Гермиона резко встала. Стул опрокинулся назад и ударился о пол. — Выключи. Тео выключил мгновенно. Не через секунду. Не после уточнения. Сразу. Тишина после записи была настолько плотной, что Гермиона услышала собственное дыхание. Быстрое. Неровное. Жалкое. Она ненавидела это. — Это был он? — спросила она. Тео молчал. — Нотт. — Да. Одно слово. Гермиона закрыла глаза. Сердце било в горле. Ей хотелось выйти, умыться, врезать кому-нибудь, разбить фонограф, найти всех, кто сидел в этой комнате и произносил “реакция недостаточная” так, будто обсуждал плохо сваренный кофе. Ей хотелось перестать слышать собственный голос. Больше всего — собственный голос. — Ещё раз, — сказала она. Тео резко посмотрел на неё. — Нет. — Включи. — Нет. — Я должна… — Ты никому ничего не должна прямо сейчас. — Не тебе решать. — Да. Мне. В этом конкретном случае — да. Она повернулась к нему. — Ты только что сказал, что не будешь командовать. — Я сказал “иногда”. — Нотт, включи запись. — Нет. — Почему? — Потому что ты сейчас хочешь наказать себя. Фраза ударила мерзко точно. Гермиона застыла. Тео говорил спокойно, но уже не холодно. В этом было хуже всего. Не мягкость. Не забота. Опыт. Он узнавал движение, потому что видел его раньше. Может быть, в Драко. Может быть, в себе. — Не делай из моего состояния красивый психологический вывод, — сказала она. — Он не красивый. Он неприятный. Поэтому я и сказал. — Ты не знаешь, чего я хочу. — Знаю. Ты хочешь прослушать ещё десять фрагментов, пока вина не станет настолько большой, что превратится в действие. Тогда будет проще. Можно будет не чувствовать, а работать. Гермиона сжала зубы. — А что ты предлагаешь? Сесть и подышать? — Да. — Пошёл ты. — Тоже вариант, но менее эффективный. Она почти рассмеялась. Почти. Вместо этого упёрлась руками в стол с фонографом и наклонила голову. Металл был холодный. Хорошо. Холод помогал. — Это не моя вина, — сказала она. Тео молчал. — Скажи. — Нет. Она подняла голову. — Что? — Я не буду говорить то, что ты сама сейчас пытаешься использовать как обезболивающее. — Это не моя вина. — Не в той форме, в которой ты сейчас хочешь услышать, — сказал Тео. — Ты не создавала программу. Не резала записи. Не держала Драко в фиксаторах. Не отдавала приказ включить твой голос. Это факт. — Но? — Но твоё имя использовали, потому что оно имело вес. Твои речи имели вес. Твоя правильность имела вес. Они взяли не просто звук. Они взяли символ, который ты помогла создать. Это не вина в юридическом смысле. Но это связь. А связь — мерзкая штука. От неё нельзя отмыться фразой “я не знала”. Гермиона смотрела на него долго. — Ты очень плохо утешаешь. — Я не утешаю. — Заметно. — Утешение часто врёт. Тебе сейчас и так достаточно лжи. Она отвернулась первой. В аудиокомнате было слишком тихо. Кристаллы лежали в ящике, как маленькие аккуратные куски преступления. Её голос. Другие голоса. Беллатриса. Нарцисса. Люциус. Может быть, Гарри. Может быть, Рон. Может быть, ещё десятки людей, чьи слова вырвали из жизни и превратили в инструмент. — Забираем записи, — сказала она. — Все не сможешь. — Тогда мои. — Это активирует контур. — Ты можешь снять? — Не все сразу. — Сколько? Тео посмотрел на ящик. — Три. Может быть, четыре. Потом система проснётся. — Берём “остановись”, последние изменения, протокол М-17 и список источников. — Список источников в другом шкафу. — Где? Он указал на дальнюю стену. Гермиона пошла туда, но остановилась у соседнего стеллажа. На нём были не имена. Коды. М-11 М-12 М-17 Н-09 Р-04 Р-07 Она потянулась к ящику М-17, но Тео оказался рядом и перехватил её запястье. Не грубо. Но достаточно резко. Гермиона посмотрела на его руку. Он тут же отпустил. — Прости. — Не трогай меня без предупреждения. — Принято. — Почему нельзя открыть? — Потому что это не твой ящик. — Очевидно. — Нет. Ты не поняла. Он может быть завязан не на твой голос, а на его тело. Если ты откроешь, сигнал может уйти ему. Гермиона медленно убрала руку. — Даже сейчас? — Особенно сейчас. После активации архива. Она посмотрела на ящик М-17. Обычный металлический прямоугольник. Серый. Сухой. Никакого драматического сияния. Просто место, где, вероятно, лежали записи того, как Драко Малфоя заставляли ломаться по частям. — А Н-09? Тео усмехнулся без веселья. — Можешь открыть, если хочешь испортить утро окончательно. — Там твои записи. — Да. — Они тоже могут активироваться? — Возможно. — Ты не знаешь? — Я старательно не проверял. Гермиона посмотрела на него. Впервые за всё время его спокойствие показалось не маской манипулятора, а очень тонкой стеной. За ней что-то было. Не страх даже. Скорее аккуратно уложенная паника, которую он годами научился не ронять. Она не стала открывать Н-09. — Список источников, — сказала она. Тео кивнул и прошёл к дальнему шкафу. Пока он снимал защиту, Гермиона снова посмотрела на ящик М-17. Ей хотелось открыть. Не из любопытства — она сказала бы так, если бы врала себе. Ей хотелось знать. Это было хуже любопытства, честнее и грязнее. Знание давало контроль. А после собственного голоса из фонографа ей отчаянно хотелось вернуть хоть какой-то контроль над ситуацией, в которой она уже была не только следователем, но и частью чужого протокола. — Грейнджер, — сказал Тео, не оборачиваясь. Она вздрогнула. — Что? — Не надо. — Я ничего не делаю. — Пока. — Ты меня контролируешь? — Нет. Предугадываю. — У тебя отвратительная привычка. — Одна из многих. Шкаф щёлкнул. Тео вытащил тонкую папку, пролистал и протянул ей лист. ГОЛОСОВЫЕ ИСТОЧНИКИ / ПЕРЕКРЁСТНОЕ ИСПОЛЬЗОВАНИЕ Список был длиннее, чем она ожидала. Фамилии, коды, реакции. Гермиона нашла своё имя почти сразу. ГРЕЙНДЖЕР, ГЕРМИОНА ДЖИН источник класса А использование: М-17 — вина/неповиновение/агрессия/сексуально-защитная фиксация Р-04 — чувство поражения/социальное унижение Н-09 — проверка имитации эмоционального отклика: ограниченно группа смешанного протокола — моральное давление/отказ от сопротивления — Н-09, — сказала она. Тео перестал двигаться. — Что? — Моё имя есть и в твоём протоколе. Он медленно повернулся. — Покажи. Она протянула лист. Он прочитал. Лицо не изменилось. Почти. — “Ограниченно”, — сказал он. — Это должно меня успокоить? — Нет. Меня тоже не успокаивает. — Ты знал? — Нет. Ответ прозвучал слишком быстро, но не как ложь. Как удар. Гермиона смотрела на него. — Они использовали мой голос и на тебе. — Видимо. — Для проверки имитации эмоционального отклика. Тео сложил лист пополам. Аккуратно. Слишком аккуратно. — Что ж. Приятно узнать, что я был достаточно сложным проектом. — Нотт. — Не надо. — Я ничего не сказала. — Ты сейчас начнёшь смотреть иначе. Не делай этого. — Как иначе? — Так, будто теперь у тебя есть ещё одна причина чувствовать вину. Гермиона резко выдохнула. — Вы все просто обожаете заранее объяснять мне, что я чувствую. — Потому что ты очень предсказуемо сердишься, когда тебе больно. — А ты очень предсказуемо прячешься за точностью, когда тебе страшно. На секунду они оба замолчали. Тео усмехнулся первым. — Честно. — Я стараюсь. — Плохо получается быть безопасной, Грейнджер. — Я не обещала. Он посмотрел на неё чуть дольше, чем требовалось. И Гермиона вдруг поняла, почему рядом с Тео не безопаснее, чем рядом с Драко. Просто опасность другая. Драко давил силой, злостью, телесным присутствием. Тео — вниманием. Он не ломал дверь. Он действительно оставлял её приоткрытой и ждал, пока человек сам толкнёт. — Забираем лист, — сказала она. — Да. — И кристалл “остановись”. — Да. — И один медицинский журнал. — Только не оригинал. Копию. — Почему? — Потому что если оригинал исчезнет, здание начнёт искать пропажу. — Здание? — Я предупреждал: заброшено людьми, не системой. Гермиона почти сказала что-то резкое, но в этот момент из коридора донёсся звук. Тихий. Металлический. Как будто где-то закрылась дверь. Они оба замерли. — Это ты? — спросила Гермиона шёпотом. — Нет. — Система? — Возможно. — А если не система? Тео уже убирал лист во внутренний карман. — Тогда у нас мало времени. — Кто мог войти? — Любой, у кого есть старый допуск. Или кто-то, кому открыли изнутри. — Изнутри здесь никого нет. Тео посмотрел на неё. — Ты правда хочешь, чтобы я сейчас подтвердил это без доказательств? — Нет. — Хорошо. Они вышли из аудиокомнаты быстрее, чем вошли. Тео закрыл дверь, но не стал восстанавливать контур полностью — только набросил поверхностную иллюзию, чтобы на первый взгляд всё выглядело нетронутым. Гермиона держала палочку в руке и ненавидела то, как сильно ей теперь хотелось говорить тише. Лечебница заставляла шёпот казаться естественным. А это было почти хуже страха. В коридоре свет начал мигать. Один шар погас. Потом второй. Третий вспыхнул ярче, болезненно, и снова стал тусклым. — Нам надо уходить, — сказал Тео. — Подожди. — Грейнджер. — Там палаты дальше. — Мы не обследуем всё здание за один заход. — Я видела указатель “отделение индивидуальной коррекции”. Тео резко остановился. — Нет. — Почему? — Потому что оттуда не выходят быстро. — Ты был там? — Да. — Малфой? Он молчал. — Значит, да. Гермиона пошла вперёд. Тео схватил её за рукав. На этот раз не за кожу. — Ты совсем охренела? Она обернулась. — Ты сам сказал, что если я пойду, назад не получится. — Это не означало “беги в самое плохое место, потому что у тебя комплекс героини”. — Это означает, что там может быть важное доказательство. — Там может быть ловушка. — Отлично. Тогда ты хотя бы знаешь, где она. — Я знаю не все. — Но больше меня. Он смотрел на неё с откровенной злостью. Без тонкой иронии. Без красивого контроля. — Ты не понимаешь, что это за место. — Да. Именно поэтому я иду. — Это не аргумент. — Это единственный аргумент, который у нас есть. Они стояли в мигающем коридоре, слишком близко к аудиокомнате, слишком далеко от выхода. Где-то в глубине лечебницы снова что-то щёлкнуло. Не эхо. Механизм. Тео тихо сказал: — Драко убьёт меня. — За то, что ты меня не остановил? — За то, что пошёл с тобой. — Ты можешь уйти. — Не могу. — Из-за расчёта? — Из-за того, что я, видимо, всё ещё идиот. Гермиона впервые за всё утро посмотрела на него почти мягко. — Это заразно. Осторожнее. — Поздно. Он отпустил её рукав. — Пять минут. Ни на секунду больше. Ничего не трогаешь без меня. Если скажу уходить — уходим. — Нотт… — Нет. Здесь не спор. Здесь условие. Либо так, либо я прямо сейчас оглушаю тебя, выношу отсюда и потом слушаю твои претензии в более безопасном месте. Гермиона прищурилась. — Ты правда попробуешь? — Да. — Я могу отбиться. — Возможно. Но ты потеряешь время, а я хотя бы получу моральное удовлетворение. Она выдохнула через нос. — Пять минут. — Четыре с половиной. Ты уже спорила. Они пошли дальше. Коридор индивидуальной коррекции отличался от остальных. Не белизной. Здесь тоже были белые стены, белый свет, белые двери без ручек. Но пространство стало уже. Двери — толще. Между ними появились смотровые окна из мутного стекла, укреплённого рунами. На полу не было грязи. Вообще. Даже пыли. Слишком чисто для заброшенного крыла. Первая дверь была приоткрыта. Гермиона толкнула её палочкой. Палата внутри была пустой, если не считать кресла. Не стула с ремнями. Именно кресла. Тяжёлого, металлического, с фиксаторами для рук, ног, головы и груди. Над ним — круглая пластина в потолке. На стене — ряд кристаллов, разбитых, выжженных изнутри. Под креслом — рунная схема, уходящая в пол. Гермиона не вошла. Смотрела с порога. — Что здесь делали? Тео стоял рядом. — Проверяли, насколько человек остаётся человеком после правильного количества команд. — Это не ответ. — Это ответ без деталей. — А детали? — Сегодня ты их не получишь. Она хотела возразить. Потом увидела на фиксаторе для правого запястья тёмный след. Не кровь. Старый магический ожог. В форме разорванной руны. — М-17? — спросила она. Тео не ответил. Гермиона сделала шаг внутрь. Жетон в её ладони резко нагрелся. На стене вспыхнула надпись: ПАЛАТА ИК-7 объект: [ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ] статус цикла: прерван последний активный источник: ГГ Гермиона застыла. — ГГ, — сказала она. Тео резко повернулся к стене. — Чёрт. — Это я. — Не вслух. Поздно. Система услышала. Сначала ничего не произошло. Потом кристаллы на стене, разбитые и мёртвые, вспыхнули один за другим. Не полностью — короткими рваными искрами, как больные глаза. Из потолочной пластины донёсся хриплый треск. Гермиона отступила на шаг. Тео схватил её за рукав и потянул к двери. — Выходим. — Подожди… — Нет. Сейчас не спорим. Треск усилился. Потом из динамика, искажённый, рваный, вылез голос. Её голос. — …остановись… Гермиона замерла. Это было хуже, чем в аудиокомнате. Там запись звучала как архив. Здесь — как команда, которая всё ещё ждала тело, чтобы войти в него. — Грейнджер, — сказал Тео. — Не слушай. — Это моя… — Не слушай, мать твою. Запись сорвалась, зашипела, повторилась: — …остановись… Потом мужской голос, не тот, что в аудиокомнате. Старше. Спокойнее. — Объект сохраняет фиксацию на источнике. Добавить болевой отклик при отказе прекратить зрительный контакт. Гермиона почувствовала, как всё внутри похолодело. Зрительный контакт. Она вспомнила Малфоя в кабинете. Как он смотрел. Как отворачивался. Как говорил “нет” себе, а не ей. — Выходим, — сказал Тео. Он почти вытащил её в коридор. Дверь за ними начала закрываться сама. Медленно. Гермиона успела увидеть дальнюю стену палаты. Там, за креслом, ниже уровня плеч, будто кто-то царапал не стоя, а будучи зафиксированным или упавшим, были выведены буквы. Не краской. Не чернилами. Чем-то острым. Глубоко, рвано, несколько раз поверх старых линий, как будто человек начинал, срывался, начинал снова. ГРЕЙНДЖЕР У неё перехватило дыхание. — Он? — спросила она. Тео не ответил. Дверь закрылась. На этот раз — окончательно. Щелчок прошёл по коридору, как маленький выстрел. Гермиона стояла перед закрытой палатой, и её собственное имя всё ещё стояло перед глазами. Не на документе. Не в списке. На стене, выцарапанное там, где человек должен был смотреть, пока её голос приказывал ему остановиться. — Он? — повторила она. Тео очень тихо сказал: — Не знаю. — Не ври. — Я не знаю, Грейнджер. — Но думаешь. Он посмотрел на дверь. — Да. Гермиона закрыла глаза. На секунду ей стало нечем дышать. Не метафорически. Воздух просто не проходил. Она заставила себя вдохнуть через нос, медленно, до боли в рёбрах. Потом ещё раз. — Я забираю эту дверь с собой, — сказала она. Тео повернулся к ней. — Что? — След. Надпись. Руну. Что угодно. Мне нужно доказательство. — Нет. — Нотт… — Нет. Эта палата активна. Если ты начнёшь снимать слепок, она закроет крыло. — Ты уверен? — Нет. Но проверять не хочу. — Тогда зафиксируй визуально. — Уже. Он показал маленький кристалл между пальцами. Гермиона не заметила, когда он успел. Это раздражало. И спасало. — Почему не сказал? — Ты была занята тем, что пыталась не развалиться. — Не надо. — Ладно. В коридоре снова щёлкнул механизм. Но теперь звук пришёл не из палаты. Из конца крыла. Там, откуда они пришли, одна за другой начали закрываться двери. Первая. Вторая. Третья. Металл входил в пазы сухо, ровно, без спешки. Тео выругался. По-настоящему. — Бежим. Они рванули к выходу. Не красиво. Не героически. Гермиона поскользнулась на слишком чистом полу, ударилась плечом о стену, выругалась так, что Тео коротко хмыкнул даже на бегу. За спиной закрывались двери. Коридор, который казался пустым, вдруг стал ловушкой с расписанием. — Направо! — крикнул Тео. — Мы пришли слева! — Теперь слева закрыто! — Ты уверен?! — Нет, но направо пока не пытается нас сожрать! Они свернули в боковой проход. Свет погас сразу. Гермиона вскинула палочку. — Lumos. Луч выхватил узкий коридор, стены без табличек, старые трубы под потолком и дверь в конце. Дверь была обычная. Слишком обычная. — Туда? — спросила она. Тео уже был у замка. — Если повезёт. — А если нет? — Будет короткая, но содержательная дискуссия с мёртвым зданием. Замок не поддавался. Тео приложил жетон. Ничего. За спиной закрылась ещё одна дверь. Ближе. Гермиона подняла палочку. — Отойди. — Не надо взрывать… — Confringo! Замок разнесло. Не всю дверь, только крепление. Грохот ударил по коридору, в ушах зазвенело. Тео резко посмотрел на неё. — Ты всегда так открываешь двери? — Только когда они меня бесят. — Понимаю Драко всё лучше. — Открывай. Он толкнул дверь. За ней была лестница наверх. Служебная. Узкая. Пахла плесенью и старой краской. Они поднялись быстро, почти бегом, пока внизу лечебница продолжала закрывать сама себя, палата за палатой, коридор за коридором. На середине лестницы Гермиона услышала за спиной женский голос. Свой. Далеко, искажённо, сквозь стены. — Остановись. Она чуть не сбилась с шага. Тео схватил её за локоть. — Не сейчас. — Я знаю. — Тогда беги. — Я бегу. — Хуёво. Она почти огрызнулась, но сил не хватило. Лестница вывела их в старый приёмный зал лечебницы. Здесь уже было настоящее запустение: обвалившаяся штукатурка, перевёрнутые кресла, разбитая стойка регистрации, высохшие растения в кадках. Большие окна были забиты досками, между ними пробивались полосы утреннего света. Пыль висела в воздухе, и в ней этот свет выглядел почти грязным. На стене за стойкой висел старый лозунг: ВОССТАНОВЛЕНИЕ НАЧИНАЕТСЯ С ПОСЛУШАНИЯ Гермиона остановилась. — Они даже не скрывали. — От пациентов — нет. — От себя? — Себе они врали другими словами. Из глубины здания донёсся новый звук. Не щелчок. Шаг. Тео поднял палочку. Гермиона тоже. Шаг повторился. Медленно. Кто-то шёл по коридору за приёмным залом. Не бежал. Не прятался. Просто приближался, будто знал, что они всё равно услышат. Тео тихо сказал: — За стойку. — Нет. — Грейнджер… — Если это система, стойка не поможет. Если человек — я хочу его видеть. — Ты иногда просто мечта идиота. — А ты иногда слишком долго выбираешь угол, из которого удобнее выжить. — Это называется опыт. — Это называется привычка. Он посмотрел на неё зло, но не стал спорить. Шаги стали ближе. Потом остановились. На другом конце зала стояла фигура. Не Драко. Гермиона поняла это сразу и почему-то почувствовала странное, почти постыдное облегчение. Фигура была ниже, шире в плечах, в серой мантии санитарного образца. Лицо скрывала гладкая маска, похожая на медицинскую, только без прорезей для рта. На груди — потускневшая эмблема святого Брута. — Персонал? — прошептала Гермиона. — Нет, — сказал Тео. — Слишком поздно. Фигура подняла руку. В пальцах был кристалл. Записывающий. Из него донёсся мужской голос: — Несанкционированный доступ к крылу индивидуальной коррекции. Источник Г активен. Протокол изоляции. — Вот теперь бежим, — сказал Тео. Фигура бросила кристалл на пол. Он разбился. Белый свет ударил по залу. Гермиона успела выставить щит, но вспышка прошла не как заклинание. Она не ударила в тело. Она ударила в слух. Её собственный голос разорвал воздух: — Остановись. Гермиона ослепла на секунду. Не глазами. Телом. Всё внутри будто дёрнулось на это слово. Не потому что команда была для неё. Потому что она узнала себя и одновременно не узнала. Тео схватил её за руку. — Не стой! Они рванули к боковому выходу. За спиной свистнуло заклинание. Оно ударило в стену рядом, выбило кусок штукатурки. Гермиона резко обернулась, послала оглушающее — фигура ушла в сторону слишком быстро, почти нечеловечески ровно. — Это человек? — крикнула она. — Сейчас неважно! — Мне важно! — Позже будешь классифицировать! Они вылетели в боковой коридор. Дверь наружу была впереди, за ней уже виднелся серый утренний свет. Тео толкнул её. Заперто. — Только не это, — прошипела Гермиона. Тео поднял жетон. Позади снова прозвучали шаги. Спокойные. Металлические. Гермиона повернулась, выставляя палочку. — Быстрее. — Я стараюсь. — Старайся лучше. — Ты очень вдохновляешь. Замок щёлкнул. Дверь открылась наружу. Сначала вышел Тео, потом Гермиона. И в ту же секунду что-то ударило в дверную раму изнутри, оставив на металле чёрный след. Тео захлопнул дверь и приложил жетон. Гермиона наложила запирающее, потом ещё одно, потом третье — грубо, быстро, без красоты. Шаги остановились за дверью. Совсем близко. Гермиона слышала собственное дыхание. Тео стоял рядом, рука с палочкой опущена, но напряжена. На лбу у него выступил пот. Для него это было почти неприлично — выглядеть так явно живым. С той стороны двери раздался тихий скрежет. Будто кто-то провёл ногтями по металлу. Потом голос. Не её. Мужской. Незнакомый. Спокойный. — Голосовой источник будет возвращён. Гермиона не двигалась. Тео тоже. — Что это значит? — спросила она почти беззвучно. Он не ответил. С той стороны двери что-то щёлкнуло. Потом тишина. Долгая. Тео первым опустил палочку. — Теперь точно уходим. — Кто это был? — Не знаю. — Нотт. — Я не знаю, Грейнджер. Он выглядел так, будто впервые за утро это его действительно пугало. Они отошли от здания через старый двор, заросший мокрой травой и сорняками. Лечебница святого Брута снаружи выглядела заброшенной: выбитые окна, доски, потемневший фасад, облупившаяся вывеска. Ничего не говорило о белых коридорах внутри, о работающих контурах, о кристаллах с её голосом, о палате, где на стене было выцарапано её имя. У ворот Гермиона остановилась. — Кристалл у тебя? — Да. — Список? — Да. — Снимок надписи? — Да. Она кивнула. Значит, это было не только в её голове. Почему-то легче не стало. Тео открыл проход в ограде, но не вышел сразу. — Грейнджер. — Что? — Не слушай запись одна. — Я не ребёнок. — Именно поэтому я и говорю. Ребёнку можно было бы просто запретить. — А мне? — Тебе можно только напомнить, что самонаказание — плохой метод расследования. Она посмотрела на него. — Ты всё ещё плохо утешаешь. — Зато стабильно. — Очень смешно. — Я не шутил. Несколько секунд они стояли молча. За забором начинался обычный мир: дорога, редкие машины, мокрый тротуар, ранние прохожие. Здесь, у стены лечебницы, обычность выглядела почти непристойно. — Малфою скажем? — спросила Гермиона. — Да. — Про надпись? Тео не ответил сразу. — Не сразу. — Почему? — Потому что он спросит, в какой палате. — И? — И поймёт раньше, чем мы скажем. — Что это была его? — Да. Гермиона закрыла глаза. Перед ней снова встала стена. ГРЕЙНДЖЕР Глубоко, рвано, не как обвинение и не как просьба. Как попытка удержаться за единственное слово, которое причиняло боль и не давало исчезнуть окончательно. — Он сам выцарапал? — Возможно. — Зачем? Тео посмотрел на здание. — Иногда имя врага легче держать в голове, чем собственное. Она не ответила. Ветер потянул от лечебницы запах чистящих чар. Даже снаружи. Гермиона сунула руки в карманы пальто, чтобы не было видно, как сжимаются пальцы. — Через сколько они поймут, что мы забрали записи? — Если повезёт — к вечеру. — А если нет? — Уже поняли. — Замечательно. — Ты хотела без лишней воды. — Я хотела, чтобы ты перестал отвечать так, будто выбираешь формулировку для некролога. — Профессиональная деформация. Она посмотрела на него. — Ты кем был после войны? — Официально? — А есть неофициально? — У всех нас есть. — Официально. — Консультантом по артефактным рискам. Иногда — частным переводчиком старых протоколов. Иногда — человеком, которого зовут, когда нужно понять, почему мёртвая система всё ещё двигается. — А неофициально? Тео улыбнулся. — Н-09. Гермиона не улыбнулась. — Это не ответ. — Это самый точный. Она кивнула, хотя ей не понравилось. Особенно потому, что поняла: для него это тоже было не шуткой. Они вышли через пролом в ограде. И только тогда, уже на улице, где пахло мокрым асфальтом и дешёвым кофе из киоска за углом, Гермиона услышала за спиной глухой металлический звук. Она обернулась. В дальнем крыле лечебницы, там, где должен был быть коридор индивидуальной коррекции, медленно закрывалось одно из забитых досками окон. Изнутри. Доски не треснули. Не упали. Просто сдвинулись, как ставни. На секунду в узкой щели появился белый свет. И чей-то силуэт. Тео резко взял её за плечо и развернул к себе. — Не смотри. — Там кто-то… — Я сказал, не смотри. — Убери руку. Он убрал. Но было поздно. Гермиона уже увидела. Силуэт за окном стоял неподвижно. На расстоянии невозможно было различить лицо, но она знала: он смотрел на них. Не искал. Не пытался выйти. Просто смотрел, как они уходят с его записями, его старыми стенами, его мёртвой системой. Потом окно закрылось. Щель исчезла. Лечебница снова стала заброшенной. Тео тихо выругался. — Теперь точно нельзя в Министерство. — Почему? — Потому что если это был человек, он знает, что мы взяли. Если это была система, она знает, кого видела. В обоих случаях твой кабинет — первое место, где нас будут ждать. Гермиона достала палочку. — Куда? Тео посмотрел на неё. — К Драко. — Он будет в восторге. — Он будет в ярости. — Разница? — Восторг обычно приятнее для окружающих. — У Малфоя? — Ладно. Плохой пример. Гермиона почти улыбнулась. Почти. Но потом вспомнила запись. Остановись. И стена. ГРЕЙНДЖЕР Улыбка умерла, не начавшись. — Идём, — сказала она. Тео кивнул. Они аппарировали не сразу. Сначала отошли ещё на квартал, потом второй, петляя через маггловские улицы, где утро уже становилось обычным. Люди покупали кофе. Автобус шипел у остановки. Какая-то женщина ругалась в телефон из-за доставки. Мир, как всегда, не знал, что под ним есть белые комнаты, где голоса превращали в поводки. Гермиона шла рядом с Тео и чувствовала в кармане тяжесть кристалла. Собственный голос оказался тяжелее, чем кровь на месте смерти. Через десять минут они свернули в пустой двор за старой аптекой. Тео остановился, проверил пространство, кивнул. — Теперь можно. Гермиона взяла его за рукав. — Подожди. Он посмотрел на её руку. Она отпустила. — Что? — Когда мы придём к Малфою, ты не будешь говорить за меня. — Я и не собирался. — Будешь. У тебя это привычка. — Возможно. — Я сама скажу, что слышала запись. — А про палату? Гермиона замолчала. Тео не торопил. Она ненавидела, что он не торопит. Ненавидела, что после всех его манипуляций и полуправды он иногда понимал паузу лучше, чем люди, которые называли себя её друзьями. — Про палату, — сказала она наконец, — скажешь ты. Но не сразу. И без кодов. — Без кодов. — И если он сорвётся… — Он сорвётся. — Нотт. — Это правда. — Тогда если он сорвётся, ты не будешь использовать команду, пока есть другой вариант. Тео смотрел на неё долго. — Ты ставишь условия в чужой травме. — Нет. Я ставлю границу в своём присутствии. Он чуть склонил голову. — Это лучше. — Не надо оценивать. — Постараюсь. — Плохо имитируешь. — Я устал. Это было сказано так просто, что Гермиона снова не нашла, чем ответить. Тео протянул руку. — Готова? — Нет. — Отлично. Значит, честно. Она взяла его за запястье поверх ткани пальто. Аппарация ударила по телу холодом и сжатием. На секунду мир исчез, оставив только давление, запах лечебницы, собственный голос в памяти и слово, выцарапанное на стене. Когда пространство снова собралось вокруг них, они стояли перед чёрными воротами Малфой-мэнора. И Гермиона поняла две вещи почти одновременно. Первая: она действительно не сможет вернуться в Министерство так, будто это обычное расследование. Вторая: где-то за её спиной, уже не в лечебнице, а здесь, рядом, в сыром воздухе перед воротами, очень тихо щёлкнул замок. Она резко обернулась. Дверь маленькой сторожевой будки у ограды закрылась сама. Тео поднял палочку. Гермиона смотрела на дверь. Из-под неё на мокрый камень вытекала тонкая полоска белого света. Она не должна была существовать здесь, в старом поместье Малфоев, под утренним небом. Но свет был тот же. Больничный. Ровный. Послушный.