Античный Вестерн

      Французы точно придумали этому чувству название, только вот ковбой никак не мог его вспомнить. Забавно, но он даже помнил, когда и кто именно познакомил его с этим словом: это был образованный французский креол, страстно болтающий о науке все четыре дня их совместного пути, когда ещё совсем юнец Смит был вынужден сопровождать его из Луизианы в Арканзас, к прогремевшим тогда на всю Америку лечебным водам. Тот не затыкался ни на минуту, а натасканный старшими товарищами Джедидайя кивал каждый раз, как взор заказчика обращался к нему, и тогда тот точно упомянул это явление между рассказами о некоем «гипнозе» и единоличностными спорами о переселении душ и их перерождении после гибели, идеи, взятые, как он говорил, из религий и мифов других народов. Практически ничто из услышанного надолго голову парнишки тогда не заняло, но сейчас, будучи плененным, связанным и допрашиваемым, он, кажется, понял, что французский интеллигент имел в виду. 

*** 

      После кровопролитной битвы и захвата двух пленников, шайка кочевников поспешила убраться прочь, вглубь пустыни, покидая поле брани и возвращая в её владения тех, кто до исхода ночи оставил бы оледеневшую пустошь далеко позади. Но на сей раз путь до привала ковбой, увы, застал в чистейшей памяти – привязанный за руки к седлу впереди едущего всадника и вынужденный пешим ходом не отставать от остальных наездников. Знакомый охотнику за наградой способ перевозки пленника, но крайне неприятный на собственной шкуре, особенно с наконец переставшей кровить царапиной на руке и ометалевшими (окаменевшими) после драки мышцами – Смиту лишь оставалось благодарить Господа за то, что путь лежал не под дневной жарой, а ночной мороз не подпускала к костям разгоряченная кровь. Но и не слишком громко выплевывать ругательства на каждый рывок натянутой верёвки вперёд, мужчина не забывал.       Первый час оказался сущим адом, банда поддерживала быстрый темп, нетрудно было догадаться, что им нужно спешно покинуть место недавней бойни, не желая дожидаться возможного подкрепления, мало заботясь о пленном, чей статус даже не могли определить по первому взору. В отличие от его пидерастического вида врага, которому, как и самому Джедидайе ранее, дали собственную, привязанную к чужой, лошадь. От такого зрелища желание удушить того голыми руками возросло до невиданных прежде вершин, и пускай тот благодарит своего бога за то, что быстро скрылся из его поля зрения за остальными наездниками, иначе его спина угрожала загореться от интенсивности ненависти в упёртом в неё взгляде. Даже ирония того, что его недавний пленитель теперь сам оказался в его шкуре, не веселила, а лишний раз напоминала, что по злому року из всего отряда ряженых выжил именно он. Джедидайе не всегда было легко принимать шутки Судьбы.        Когда же, спустя неполные четыре мили и сотню перебранных в голове способов жестокой расправы, Джедидайя уже не чувствовал ног от усталости, банда наконец ощутимо замедлилась. Мужчина, больше не рискуя отстать и слегка расслабившись, незаметно возвёл взор к небу. Быстро найдя яркость Большого Ковша у себя за спиной, он понял, что они движутся на юго-запад. Раньше он не придавал этому значения, но теперь ясно видел, как небосвод стал выше горизонтом, будто покрывало звёзд кто-то незаметно стянул на себя, как сейчас вновь потянули его за верёвку, чтоб лицо этого ублюдка загрызли койоты, черт его подери! Фыркнув проклятие и ускорив шаг, он швырнул это открытие в хранилище странностей, которое за последние два дня пополнилось настолько, что дало бы ему статус биг шота* – дабы позже, при более удобном случае, тщательнее рассмотреть свои накопления и попытаться найти им объяснение.        «Но звёзды всё те же…» – мелькнула в голове полная нежной радости мысль. Некоторые вещи ощущались сейчас якорями, связывающими его с ним самим до всей этой напасти и, не без скрипа в сердце, он чувствовал, как это ему дорого.        Лишь эти мысли помогали ему пока не думать о собственном положении, плене и невозможности взять два любимых револьвера и вызвать на дуэль всех вокруг одновременно – один на всех, сам по себе.        Когда луна подползла дальше к вершине небес, а силы были уже на исходе, отряд остановился на привал. 

***

      – Quid igitur?, – нетерпеливо спрашивал очередной, на сей раз крашенный, мужик.        – О, скажи, видишь ли ты в свете ранней зари, то, что мы с такой гордостью приветствовали в последних отблесках сумерек? – с сосредоточенным видом четыре-флешера декларировал Джедидайя, которому всё вокруг осточертело настолько, что уравновесить это мог лишь вид в той же степени раздраженного бандита, в подведенных глазах которого краснели гневные искры.         – Dixi, nomina tibi!        – Чьи широкие полосы и яркие звёзды в ходе опасного сражения над укреплениями, за которыми мы наблюдали, так доблестно развевались? – не было бы преувеличением сказать, что ковбой мог продолжать так довольно долго – пока не закончится сам текст или пока его глотка не высохнет до праха – особенно когда тупая злость и измотанность окончательно отбили у него страх за последствия своих слов. Или, вернее, слов было много, но ни одно из них не доходило до сидящего напротив крашенного отпрыска уродливого енота.        Бандит сипло выдохнул, не отрывая взгляда темных глаз от пленного. Сам же пленный раз за разом возвращался мыслями к тому самому французскому слову и наслаждался многотонным грузом нежелания снова пытаться разжевать свою историю на плохо знакомом языке кучке мерзких ублюдков, особенно после долгого пути и при таком-то отношении. Допрос, к счастью, был недолгим, недруг раздражался всё больше с каждым вопросом, а ковбой продолжал цитировать формальный гимн его великой страны, пока присевший напротив него ублюдок резко не встал и, шипя что-то явно недоброе себе под нос, не ушёл.        В следующий раз тот самый бандит попытался привести к нему ещё двоих, но те, послушав четвертый куплет "Звездно-полосатого флага", развели руками, и лишь тогда оставили ковбоя в покое. Джедидайя устало опустил голову и начал продумывать план скорого побега.        В таком положении мужчина не видел, как бандит прошел через центр лагеря, практически в противоположный его конец от американца, и встал напротив деревянного кола, к которому был привязан второй пленный.        Октавиусу явно не на что было жаловаться, его статус был очевиден, а имя гремело даже здесь, от лимеса Африки до пустынь гамарантов, отчего намерения насчёт него не подвергались сомнению – за римского генерала можно получить отличный выкуп в Гадамесе, последнем чистом оазисе перед настоящей иссохшей пустотой. И обращение к нему было соответствующим – как к ценному товару, который не должен был пострадать, а допрос и обыск были поверхностными.        Увидав приближающегося кочевника, римлянин уже понимал, о чем тот собирается говорить.        – Quis est comes tuus et unde venit?    Тогда генерал действительно задумался над ответом, которого наверняка не мог знать. Видимо, бандиты были загнаны в угол теми же противоречиями, что и он сам: чужеземец, глаголящий на неведомом никому языке, в богатой одежде, нетипичной для окружавших их краев внешности, то ли вор, то ли раб, то ли богач из дальних краев. Гай ощутил сильное смятение души, отводя взор от хмуро ожидающего нумида*, ведь если этого невыносимого варвара убьют или он сам отдаст Морсу душу, не выдержав мук пути низшего пленного, римлянин никогда не сможет восполнить многочисленные провалы в этой истории, оставив его самого вечной нераскрытой загадкой. Нет, у Октавиуса Гая была цель – доставить преступника, или кем бы он ни был, до римского суда, а табулу – в Египет, и ни потеря его отряда, ни захват в плен не умалили его решимости.        – Filius est mercatoris Etruscis, et ego et mea copia eum ad portum Carthaginis comitatus sumus, – римлянин надеялся, что не ошибся с выбором народа, чей язык кочевник не должен был узнать.         – Non similis Etruscis videtur, - подозрительно выплюнул тот, на что Октавиус быстро стрельнул черными глазами по сторонам, дерганно пожал плечами и ответил:       – Dicunt matrem eius meretricem Germanicam meretrix.       Кочевник презрительно скривил лицо и более не тревожил генерала вопросами, оставив его в покое, чем Октавиус воспользовался, начав продумывать план скорого побега, пока их не доставят в ближайший оазис или город, откуда их пути с таинственным мужчиной разойдутся безвозвратно.        Позднее тот самый бандит дал Джедидайе выпить полбурдюка воды и съесть небольшой сухарь черствого хлеба, хрустящего песком на зубах, сказав на прощание со странным взглядом: «Noli perturbari, mater mea quoque meretrix erat...» и быстро ушел, покинув явно недоумевающего пленного. 

*** 

      Время приблизилось к трем после полуночи, судя по лениво перекатившейся ясной луне, когда один из двух караульных, бродящих с примерным, подсчитанным ковбоем, интервалом в восемь минут, только что скрылся из виду, унося с собой пламенную лампу и погружая всё вокруг него в холодную синеву, освещаемую звёздами. Заслышав, как постепенно затихает звук чужих шагов, ковбой подорвался и подогнул под себя правую ногу, дабы подошвой сапога достать до связанных позади прибитого к твердому песчанику колья рук. Скованность в движениях, онемение в кистях и трижды засохшая и раскрывшаяся за ночь царапина на руке – всё это было ковбою нипочем, когда он сосредоточенно выскабливал гвоздь из подошвы своего сапога – плоский и острый, как он хорошо знал, лучший инструмент за неимением ножа, явно лучше иглы для латания одежды, запрятанной в его шляпе, которую у него, впрочем, все равно отобрали. Это был третий его подход, самым сложным было поддеть затёртый практически в ровную с самой подошвой от долгих лет службы гвоздь короткими ногтями и начать вытягивать. За первые две попытки ему едва ли удалось вытащить гвоздик на четверть дюйма, а время поджимало, если он хотел покинуть этот в гробу виданный лагерь до первых рассветных лучей.        Прошло немало времени, когда Смит наконец освободился от пут, ознаменовав это сладостно-беззвучным победным возгласом и позабыв обратить внимание на то, как давно он в последний раз видел караульных. В лагере стояла тишина, лишь треск углей, теплящихся в костре в самом центре, и едва слышный храп, доносящийся от некоторых из девяти высоких шатров, давали понять – он всё ещё здесь не один, даже ленивой поступи караульных более не было слышно, что не могло не настораживать. Каждый шаг ковбой делал с осторожностью, боясь поднять лишний шум, мельком заглядывая в приоткрытые палатки, надеясь так отыскать причину того, что он ещё не схватил первую же попавшуюся на глаза лошадь, которых он уже обнаружил привязанными в северной части лагеря, и не абскартировать* вдаль, бросая позади всех малоприятных джентельменов, с которыми имел неудовольствие познакомиться, и желая им погоды погорячее, жен пострашнее да жизни покороче. Разумеется, нет, ковбой, увы, несмотря на усталость тела, оказался слишком трезв рассудком и хладен душой, отчего ему пришлось самому пред собой признать жизненную необходимость в нахождении презираемой магической табулы и снова рискнуть своей шкурой, продолжая проверять палатку за палаткой, большинство из которых были совершенно пусты, кроме лежащих мешками спящих тел внутри.        Аккуратно обойдя костер и зайдя на сей раз с южной стороны, он заглянул в самую большую палатку, расположившуюся едва не в центре всего лагеря: тлеющие за его спиной угольки отбросили из темноты шатра блеск золото-красного свечения, возрождавшего в разуме американца вид золотых монет, окропленных кровью, или гранатового рассвета после бойни поблиз. Бинго, подумал ковбой, кошачьей поступью проходя внутрь и обнаружив лишь одного спящего бандита справа, такого же бородатого и с подкрашенными глазами, чья рука покоилась на мече с драгоценным камнем на рукояти, а движение широкой груди было глубоким и плавным, выдавая крепость его сна. Смит беззвучно выдохнул, чувствуя, как капельки пота стекают по его затылку, у кончиков волос, когда он присел и с тихим скрипом, заставившим его на несколько долгих мгновений сжать зубы и застыть, открыл сундук, из которого – он не прогадал – среди прочего разнообразия драгоценных и явно не подаренных вещей, выглядывала золотая табула. Ведомый не столько знанием, сколько интуицией, что ключ к его возвращению домой прямо здесь, в его руках, с успокоенной душой, он водрузил на голову шляпу, найденную в сундуке, оттуда же взял в зубы свои кожаные перчатки и спешно покинул шатер, не сводя глаз со спавшего внутри мужчины.        Ковбой задом отступил на шаг от шатра, дальнейший маршрут уже был проложен и вымощен золотом в его мыслях, когда спина его столкнулась с чем-то твердым, чего, он мог поклясться, там раньше не было. Джедидайя вздрогнул и в мгновение ока развернулся, роняя перчатки из зубов, кульбит, что сделало его сердце, был готов отправить его к праотцам, но, к радости ли, нет ли – перед ним стоял так же подскочивший, как испуганная кошка, его самый старый из здешних знакомых – фэйри, только уже без смехотворной кисточки на голове. Вмиг освещенное фонарем, который он держал в руке – и где-то этот фонарь ковбой уже точно видел – лицо того скользнуло с враждебного испуга до узнавания:       – Iuppiter, ibi ergo fuisti!, – последствия удара по голове нагнали Смита лишь сейчас или в чужом шепоте была странная примесь облегчения? Но то до поры, пока его взгляд не опустился до ноши, что Джедидайя прижимал к своей груди. Забытое французское слово вновь мимолетно закрутилось на его языке.       – Bene, eam invenisti. Nunc mihi eam da, – потребовал римлянин, потянув к нему свои руки в явном намерении отнять скрижаль, но ковбой не позволил этому случиться, отклонившись назад и с вызовом поворачивая корпус с табулой в сторону, ограждаясь и не сводя с чужого лица горящих глаз.       – O al diablo contigo! Necesito esto para llegar a casa!, – не дошедшие до понимания римлянина слова, за исключением слова "Neccesse", которое он заставил себя проигнорировать, не сумели убедить его, когда он схватил дважды пленного за предплечье и шепотом воскликнул громче нужного:       – Dixi, et tabula, et tu Romam ibis, Hercle!, – хватка и возглас подействовали на Смита как драка в баре на пьяный рассудок – побудили к насильственным действиям, и как удачно, что нечто твердое и тяжелое как раз покоилось в его руках. Слова были излишни, но он прорычал:       – Conare me cogere, – сапоги мужчины с сухим шарканьем уперлись в землю, движение неосознанное, после бесчисленных драк тело реагировало быстрее головы, и сейчас оно выражало полную готовность защитить себя, свою свободу и честь – и дать наглецу сдачи с лихвой.       Но сойтись в схватке им было не суждено, ведь в миг, когда напряжения между ними хватило бы чтоб расколоть землю у них под ногами, прогремел прерывистый крик, от которого оба, вмиг забывшись, повернулись к его источнику – самому краю лагеря где-то к юго-востоку от костра. Смит настолько увлекся пребыванием в ошеломленном ожидании, что от его взора скрылось, как Октавиус выдохнул со смесью раздражения и легкой накатывающей паники, а ковбой мечтал вернуться в то чудное время, когда он рассчитывал покинуть лагерь незамеченным.       Но, о чёрт, его заметили – пятнадцать берберских нимидов показались из своих шатров, как гремучки из нор, тотчас как клич разразил некогда спокойную ночь. Джедидайя проклинал все, на чем свет стоит, замечая, что больше половины из них были вооружены, и понимая, что он серьезно влип.       Больше дюжины мужчин окружили их, каждый просвет меж ними казался недостижимым, напряжение било в висках, как церковный колокол, зовущий на мессу. За ними прозвучал обманчиво-мягкий шелест ткани и следующие за ним грузные шаги, к которым обернулся каждый бандит, а за ними и двое пленных. Смит кинул раздосадованный взгляд на меч, что вышедший мужчина держал в руках, с большим камнем на рукояти, думая, как напрасно он упустил шанс обезоружить его в спящем состоянии, пока легионер уставился на того со смесью узнавания и страха, не слишком тщательно скрытых на дне его темных глаз.       Такфаринат Оркус из народа мусуламииев - имманис, слухи о чьих жестоких набегах студили души караванов и бродячих торговцев от Египта до Мавритании, от Эфиопии до Малой Азии. Мужчина, что самолично собрал отряды кочевников и разбойников, став одним из немногих существующих кочевых военных лидеров, крадущих из когтей Великого Имперского Орла. Таким его знали и таким языки передадут его после гибели, но мало кто знал его как легионера римской вспомогательной армии, дезертировавшего и вернувшегося в родные земли уже не жалким рабом, но последователем римских стратегий и красноречия, почерпнувшим коварство Меркурия и хитрость Минервы – и Октавиус Гай был в числе немногих, разделявших это знание. И этот человек, этот змей, сейчас стоял пред ними, лишь четыре локтя расстояния, но пропасть взаимной ненависти, какую друг к другу может питать лишь римский полководец и бандитский предводитель.       – Generalis Octavius, fateor, hoc a te non expectavi... – его глубокий и сухой, как скрип ветхого древа под гнетом солнца, голос, звучал обманчиво радушно, отчего каждый, будь то пленник или собственный подчиненный, ощутил как мерзкий холодок облизывает его спину, – Nonne melius nosti quae sit poena fugiendi, – после этих слов, когда лидер сделал шаг вперед, Джедидайя увидел то, что не заметил во тьме шатра – страшный ожог пересекал правую половину лица мужчины мерзким бурлящим узором, чудом не задевшим черный глаз, в котором теплилось что-то животное, но стальное, и американец не мог быть уверен, от отражающегося костра ли горел в них огонек. Ковбой ощутил, как поднимается комом понимание, что на самом деле это было намеренно поставленное, старое клеймо. Его слова упали тяжелыми медными монетами меж ними, они звенели от подавляемой злости, словно образ злого демона просочился сквозь человеческий облик, тщательно удерживаемый, но более неспособный никого обмануть. Смит поневоле бросил взгляд на своего недруга. Вид его не внушал спокойствия, спина была неестественно прямой, словно в ней стоял металический штык, взгляд из-под нахмуренных бровей кричал о том, что в его горячем римском сердце нет ни следа страха пред противником. Охотник за вознаграждением не решился оценивать, насколько он этому верит.       – Felix es quod sanguinis tui effusio tantum constat, alioquin fatum tuum non invidiosum esset, – после короткой паузы продолжил лидер, вернув себе внешний контроль и растянув уста в улыбке. – Sed hoc non significat socium tuum incolumem mansurum esse.       Тотчас Смит увидел на периферии своего обзора, как все бандиты разом пришли в движение. Он был готов встретиться с ними лицом к лицу, воспользоваться любым сомнительным преимуществом, сделать все возможное чтобы спастись, но что-то сзади оказалось быстрее.       Октавиус понял, что ложь на сей раз не спасет его преступника от воли чудовища, и нужно было действовать:       – Ad eum primum perveni, improbus scelestus!              С воскликом римлянин швырнул масляный фонарь в ближайший шатер. Мелкое пламя, столь незначительное, но выпущенное на волю, быстро пожирало соломенные постели внутри, поднималось по козьей шерсти шатра вверх, окутывало деревянные колья, пока из верхушки палатки не повалил черный дым. Вокруг поднялась суета, бандиты кричали и пытались остановить бушующее пламя, которое все быстрее расползалось на соседние шатры искрами, перекинутыми ветром, и юркими язычками бегущими по мельчайшим травинкам, разбросанным по земле. Октавиус обнажил чужой меч, отобранный у того же караульного, у которого он отнял фонарь и которого, по собственной неосторожности, приложил головой недостаточно сильно, отчего тот поднял шум, что чуть было их не похоронил. Часть бандитов боролась с пожаром и спасала самое ценное, но часть ринулась к ним с мечами и кулаками, вождь выкрикивал приказы по устранению пожара, когда пламя разъело канаты, натягивавшие его собственный шатер, и загоревшийся тент пал на него, удушливо поглотив загоревшейся шерстью и завалив тяжёлыми шестами. После этого у бандитов явно пропала некоторая доля отваги, но, движимые гневом за уничтоженный лагерь, что перевесил желание нажиться на шкурах пленных, они были готовы пустить им кровь. Октавиус Гай и Джедидайя Смит, едва переглянувшись, бросились в бой. Ковбой с азартом, что немедленно закипел в крови, слегка подбросил табулу, покрепче перехватив обеими руками. Пламя ползло все дальше, оно уже пересекло меридиан лагеря в виде костра в центре, когда римлянин яростно резал противников, а американец брал на себя рукопашную, когда везло меньше – отбивался тяжелой табулой, не отдавая себе отчета в оставляемых на золоте засечках от встречаемых с ней стальных клинков. На сей раз никто с ним не церемонился, каждый выпад или удар стремился четко в грудь или голову, и здесь-то он чувствовал себя на коне, предвидя атаки по одному лишь направлению чужих черных глаз. Вырубая одного ублюдка ударом табулы в челюсть, он споткнулся обо что-то на земле и, опустив глаза, обнаружил упущенные ранее перчатки. Лишь мгновение он потратил, чтобы наклониться за ними, когда увидел молнию, после услышал звон и скрежет метала – двух скрещенных мечей в дюйме от своего лица, что напряженно дрожали. По представшей картине он понял, что не перегороди меч его ненавистного соратника вражеского, стремящегося к его лицу – не видать ковбою собственного блондинистого скальпа вместе с половиной головы. Сделав упор сзади на руку, он крепко оттолкнул образовавшееся перекрестие мечей ногой от себя, и от петуха, стоявшего перед ним, соответственно, откинув его противника на шаг назад. Зубами быстро натянув перчатку, он с размаху приложил его кулаком в нос, не успел тот и рук поднять, чтобы защититься. Американец быстро глянул на не менее разгоряченного... Гая – о, как ковбой только сейчас осознал всю прелесть идиотизма его имени* – что рывком оказался уже впереди него, размахивая своим смехотворным плащиком. "Любезности на потом" подумал Смит, стремясь следом, беря на себя каждого, кто не был обременен оружием или достаточно отвлекся, чтобы пропустить удар, прорываясь к северной части лагеря, к взвинченным лошадям. – Дежа-вю! – воскликнул американец, отпинывая от себя сключенного от боли кочевника. – Quae ista sunt quae dicis?!, – ему удалось отвлечь тяжело дышащего легионера, снимавшего издавшего последний вскрик мужчину с меча и сразу парируя атаку следующего. – Де, – локоть прилетел бандиту в висок, – жа, – подсечка в ногу заставила ублюдка упасть, – вю! – удар в челюсть точно не даст ему встать до рассвета.       Практически весь лагерь был в огне, по лбу катился соленый пот, словно они были заперты в глиняной печи. Кругом стояли крики на неведомом обоим языке, кулаки саднило от ударов, свежего воздуха ужасно не хватало, но спасательный выход был совсем близко, двое уже могли видеть предрассветную синеву впереди и слышать испуганное фырчание лошадей, когда сзади прозвучал оклик:       – Num fugies velut ignavus, Octavius Gai?!       Названный в мгновение остановился, невольно остановив за собой и Смита, что неосознанно подстроился под него в жаре драки и краем глаза следил за ним. Перед пламенем того, что когда-то было наибольшим шатром в лагере, стоял тот самый лидер. Досадно, подумал Джедидайя, он видел, как горящий шатер повалился на него и судя по его весу – он легко мог просто-напросто задохнуться в дыму, но вместо этого он выбрался и, судя по недоброжелательно выставленной сабле, собирался бороться с ними. "Ну уж нет, не когда мы так близки", подумал стрелок, отбивая очередную угрозу на пути и оглядываясь за нежелательным товарищем, пораженно наблюдая, как он, четкими шагами секунданта, возвращается назад в настоящее Пекло. Смит схватил крепкого, но дезориентированного разбойника за волосы, встречая его лицо с деревянным колом одной из палаток, отчего тот, сильно сгоревший, обвалился, поднимая сноп красных искр, что заставили его зажмуриться, потеряв себя на драгоценные мгновения. Этот не был последним, американец следил за любыми движениями в его сторону, но подбежал к гаю*, схватил за какую-то плечевую часть его брони и сильно дернул на себя.       – Qué estás haciendo, maldito idiota?!, – стараясь перекричать шум вокруг, прорычал ему в лицо ковбой.       – Non fugiam ut ignavus! Honorem meum invasit, – с этими словами, римлянин отцепил от себя его руку и ринулся к противнику.       – Вот же сучий сын! – крикнул мужчина ему вслед, – Maldita sea, me iré de aquí sin ti!       Смит резко развернулся, поднимая пыль агрессивным движением, утирая пекущие от дыма глаза и, злобно бормоча под нос известные ему американские, мексиканские, французские и немного китайские оскорбления, он пропустил кулак, что угодил ему прямо посередь носа с силой, едва не сбившей его с ног.       – Черт подери! – он был готов поклясться, что в момент удара слышал мокрый хруст, когда ощутил, как по губам течет влага, скользнувшая в рот мерзким металическим вкусом. Расплющив слезящиеся от почти невыносимых дыма и жара глаза, он оценил, что теперь ему одному предоставлен последний разбойник, вооруженный чем-то явно более опасным, нежели блестящая, пускай и увесистая, безделушка в собственных руках. О Дева Мария, будь у него огнестрел хоть с одной жалкой пулей... Октавиус обернулся на крик, дым проглотил его удушенное "Дже-", как тотчас рвущаяся к его груди сабля напомнила ему, что такой ошибки как отвлеченное внимание, ему не простят. Легионер чудом успел парировать, бой против человека, державшего в страхе всю Северную Африку, не мог и быть менее ожесточенным. Каждое чужое движение было совершенно, выточено годами, а сабля – закалена кровью десятков, если не сотен убитых. Это чудовище со звериными глазами воплощало в себе все что ненавидела Империя, все, что ненавидел командующий легионами Октавиус Гай – бессмысленная кровожадность, дикость, бесчестность, предательство. Октавиус не мог проиграть этому. Борьба за свою честь и чистоту своего имени двигала им, металл звенел, казалось, громче, чем когда-либо до этого в его жизни. Его ноги были легче чем когда-либо, воля подавляла дымку, медленно окутывающую разум, не подозревая, что ноги ведут его лишь глубже в дым, а разум медленно вкушал все больше губительного яда. Он не замечал ничего, отражая и нападая, не сводя глаз с чужой жесткой ухмылки, желая стереть ее навсегда. Мечи скрестились и на долгое мгновение, каждый, скрежеча оскалом зубов, давил лезвие к другому, пока они разом не оттолкнулись друг от друга к следующему выпаду, но римлянин оказался быстрее – пожертвовав силой удара ради его скорости, он сумел полоснуть противника по незащищенной груди, выдавив из того сдавленное шипение. Воодушевленный тем, что ему наконец удалось пустить из демона человеческую алую кровь, он не заметил подсечки и последующего за ней лезвия, едва не вспоровшего ему глотку, от которой он чудом увернулся. Вернув себя в стойку, он понял, что мужчин перед ним несколько, они то сходились в одного, то расходились вновь. Когда легионер понял, что дезориентирован – стало слишком поздно и он оказался сбит с ног. Голова кружилась, грудь сжимали болезненные тиски, когда он пытался поднять свой меч, но чужой сапог откинул его прочь. Гай понимал, он смотрит сейчас в глаза Оркусу и потому, даже когда глаза горели от дыма и горечи поражения, он не посмел отвернуть их от его лика. Даже если сейчас он погибнет – он сохранит свое достоинство.       Джедидайя видел, что происходит. Он сам был в менее плачевном состоянии, поваленный наземь, он был ближе к краю лагеря, отчего глотал меньше дыма, но отсюда он хорошо видел, как урода в юбке кренит как пьяницу на выходе из трактира, как он в конце концов падает, и как его противник перехватывает меч обратным хватом, готовый отнять его жизнь. К шаману не ходи, встать Гай бы уже не смог. Но так же Смит понимал, что свободных и готовых к нападению бандитов более не осталось, проход наконец свободен, лишь пройди пару футов и седлай коня. Едва оглянувшись, ковбой не стал противиться единственному разумному исходу, подорвавшись и переступая через лежащие на земле тела, он покинул лагерь, колеблясь лишь мгновение.       – Perdidisti, Romane, – голос Оркуса рычал и бурлил, в нем была позабыта и тень того былого спокойствия и властности, осталась лишь ярость и желание убить. Без прелюдий, без пыток, без долгих разглагольствований и мерзкого пафоса, которым так кичатся лицемерные римляне – убить быстро, как бродячую псину. Такфаринат занес меч над чужим горлом, лениво раздражаясь чужой непоколебимостью и пытаясь выискать хоть тень страха в чужих темных глазах – Et nunc morieris. Римлянин думал, что такую смерть не увековечат в летописях, погибель в битве с ничтожным бандитом, вне взора богов, не достойна гордости его великой Империи, но легионер мельком приподнял уголок губ, пред самим собой он сумел сохранить честь и мужество. И он поблагодарит Марса за это, непременно. Кажется, с севера он слышал стук копыт, что становился все тише и это принесло его душе немного спокойствия… пока звук не стал нарастать вновь.