Тонкая грань

***

      Есть такая закономерность: стоит тебе один раз во что-то вляпаться, и это дерьмо начнёт преследовать с упорством маньяка. Увидел редкую машину? Завтра их будет полный двор. Услышал новое слово? Оно выпрыгнет из каждого угла.       С людьми та же херня. Один раз встретил человека в лифте, и через день этот человек оказался его новым коллегой. В другой раз пересёкся взглядом с парнем в баре — тот через неделю пришёл к нему в зал. Вселенная, мать её, любит шутить такие шутки, от которых хочется забиться в угол и не высовываться.       Чонгук давно просёк этот феномен, но надеялся, что на соседей он не распространяется.       Зря надеялся.       Вчерашний вечер прошёл по сценарию «образцово-показательная семья». Они с Суа ушли из зала поздно: жена упёрлась, что хочет «закончить программу», хотя её программа заключалась в том, чтобы полчаса листать телефон на жиме ногами. Потом по её же инициативе зашли в кафешку перекусить — вдруг захотела блинчиков с кленовым сиропом, а Чонгук закинул в себя салат и батончик с чёрным кофе, делая вид, что его устраивает происходящее вокруг.       А когда добрались домой, случилось то, что случается редко, но метко.       Секс.       Качественный. Даже очень. Без расписания, без «дорогая, у меня завтра тренировка в семь утра». Просто их обоих накрыло. Может, от усталости, может, от адреналина после зала, может, от того, что Суа весь вечер кокетничала с ним, а он вдруг вспомнил, почему вообще женился на этой женщине. По итогу они завалились спать далеко за полночь, довольные, уставшие и липкие.       И, как результат, Чонгук безбожно проспал. Режим, выстраиваемый годами, пошёл по швам. На телефоне без четверти восемь. Без четверти восемь, чтоб его! Протеиновый коктейль так и остался неприготовленным, беговая дорожка ждёт, а он валяется в постели, как последний ленивый тюлень.       — Твою мать, — шепчет он, трёт лицо и с трудом выволакивает себя из кровати.       Суа сладко посапывает рядом, крепко обняв одеяло. От такого вида у него на секунду щемит сердце, только он в этом никогда не признается.       Свой распорядок дня рушить не хочется совсем. Поэтому Чонгук идёт в ванную, умывается, чистит зубы и спускается вниз. За окном — дождь. И, кажется, шёл всю ночь. Асфальт блестит, как полированный чёрный гранит, лужи отражают серое небо, и всё выглядит так уныло, что хочется залезть обратно под одеяло и никогда не вылезать.       Уже восемь часов. Чонгук стоит у столешницы, давясь протеином, и чувствует себя разбитым окончательно. С каких пор перестал чувствовать вкус жизни, вообще не помнит. Да и вдаваться в подробности, из-за чего, не хочет.       Заходит в гостиную, врубает дорожку, включает музыку в наушниках — тяжёлый рок, чтобы злость была продуктивной. Делает пару шагов, разгоняется до привычного темпа. На шестой минуте сбавляет скорость до минимума, заметив знакомый силуэт. Его личного спонсора раздражения не было видно больше недели, и вот он снова здесь, возвращается обратно, нарезая круги под ливнем. В голову лезет идиотская мысль: этот псих выходит на пробежку только под дождём. Солнечные дни его не привлекают. Видимо, он метеозависимый. Или просто любитель поплавать в собственных трениках.       Внезапно бегун притормаживает напротив его дома. Кажется, развязался шнурок. Опускается на одно колено, а Чонгуку приходится наблюдать, как тот возится с этими долбаными шнурками. Взгляд снова — сам по себе, без спроса — цепляется за его ноги. Чёртовы ноги! Икры перекатываются под мокрой кожей, квадрицепсы напрягаются. Короткие шорты намокли насквозь, прилипли к телу, и теперь видно даже рельеф сухожилий. Легче было бы выйти в трусах, честное слово. Или вообще голым. Визуальный эффект был бы тот же.       Капюшон сползает мужчине на лицо, закрывая обзор. Он дёргает головой — не помогает. Тогда просто отбрасывает капюшон назад. Влажные тёмные пряди падают на лоб. Их тоже убирает одним уверенным движением.       Профиль кажется знакомым. Какого хрена?       Внутри у Чонгука что-то падает.       Это, блядь, Тэхён. Не какой-то там случайный фанат кардио, а его сосед-аналитик. Чонгук смотрит, как дождь стекает по его лицу, как тёмные пряди липнут ко лбу, и чувствует, как в груди разливается странное, удушающее чувство. Ярость смешивается с чем-то... непривычным.       А его соседу, кажется, плевать на то, что промок до нитки, что волосы свисают сосульками.       Он просто стоит на мокрой улице и смотрит на него.       Потому что — нет, серьёзно — стоит и смотрит прямо на Чонгука, который сошёл с беговой дорожки и застыл, как статуя.       Когда тот вообще успел к нему повернуться?       Проходит две секунды, три, пять, как они сверлят друг друга взглядами через мокрое стекло. А потом Тэхён растягивает губы в улыбке, салютует двумя пальцами у виска — этот жест выглядит до тошноты круто — и, накинув капюшон, спокойным бегом направляется к своему дому.       Чонгук так и стоит столбом, пока беговая дорожка не издаёт сигнал о том, что он прошёл обычные пять километров, даже не заметив этого. Выключает. Снимает наушники.       — Твою мать, — говорит вслух. Пустая комната не отвечает.       Дальше день проходит как в тумане. Выходной, слава богам, значит, не нужно никуда ехать. Но Чонгук не может сосредоточиться ни на чём. Долбит грушу в гараже — без толку. Смотрит YouTube — перематывает. Пытается уснуть днём — сверлит потолок и видит перед глазами влажные волосы соседа и эту долбаную улыбку.       Суа, вышедшая просто на прогулку, возвращается ближе к вечеру, довольная, с кучей пакетов. Чонгук кивает, целует в щёку, помогает разобрать покупки. Она трещит без умолку: какой-то магазин, какое-то платье, какие-то помады. Он не слушает. Он просто привык.       Звонок в дверь раздаётся, когда они с женой начинают ужинать.       Чонгук идёт открывать, потому что Суа занята — она только что вытащила из духовки пирог и теперь возится с прихватками.       На пороге — Тэхён.       Чистый, сухой, в своих обычных мешковатых штанах и в толстовке. На ногах снова шлёпанцы. Очки блестят. Волосы уложены — никакого намёка на утренний потоп.       — Привет, — говорит он с лёгкой улыбкой. — Как дела?       — Могло быть и лучше. — Чонгук не приглашает его войти. Стоит в дверном проёме, перекрыв путь. — Зачем пришёл?       Тэхён не обижается. Он вообще, кажется, не способен обижаться или просто делает вид.       — Мы завтра устраиваем барбекю. Погода обещает быть прекрасной. Располагает именно для этого события. — Делает паузу. — Мы с Лорен хотели, чтобы вы присоединились к нам.       Чонгук открывает рот, чтобы сказать «нет, мы заняты, у нас дела, у нас кошка заболела или нашествие инопланетян», но из кухни вылетает Суа.       Она конечно же слышала о приглашении. У неё уши как локаторы на всё, что касается общения с соседями.       — Тэхён! — визжит она, отодвигая Чонгука в сторону. — Привет.       — Привет, Суа. Как ты?       — Хорошо, спасибо. Ты зашёл по какому-то делу или просто так? — Чонгуку только аплодировать актёрскому мастерству своей жены.       — Я уже говорил Чонгуку. — Тэхён бросает на него взгляд. — Мы решили устроить барбекю. Заходите к нам часам к четырём? Отдохнём по-соседски.       — Ой, мы с радостью придём! Правда, Чонгук?       Суа смотрит на него с таким выражением, что любой другой мужчина растаял бы. Большие глаза, лёгкая улыбка, надежда. Чонгук знает этот взгляд. На него нельзя ответить «нет», если не хочешь спать на диване неделю.       Он переводит внимание с жены на Тэхёна. Тот стоит с видом человека, которому абсолютно всё равно, каким будет ответ. Но в глазах — искра. Бесячая, между прочим. Иного выбора просто нет, если он не хочет выглядеть последним мудаком перед Суа.       — Конечно, дорогая, — цедит Чонгук, и его улыбка напоминает оскал. — С радостью.       — Отлично! — Тэхён кивает, не обращая внимания на тон. — Завтра ждём вас тогда.       Он уходит так же спокойно, как и всегда. Суа закрывает дверь и хлопает в ладоши, прыгая от счастья.       — Это будет так весело! Ты даже не представляешь! Я испеку тот пирог, который тебе нравится, и ещё…       Чонгук не слушает. Он смотрит в сторону окна, откуда видно соседский дом.       Той ночью он не может уснуть.       Суа уже давно сопит рядом, уткнувшись носом в подушку. Чонгук ворочается, смотрит в потолок, считает овец. Потом встаёт, чтобы сходить в туалет.       У входа в ванную замирает.       Свет в окне напротив горит. Шторы не задёрнуты. И картина маслом (сука, только не опять), как голубки стоят, страстно засасываясь.       Но прежде чем сцена переходит в категорию «восемнадцать плюс», Тэхён — Чонгук готов поклясться, что тот посмотрел прямо в его сторону — резким движением задёргивает плотные шторы. В темноте ванной Чон выругивается матом. Он не знает, видел ли его Тэхён. Не знает, сделал ли тот это нарочно или просто решил, что пора спать. Но почему-то кажется, что нарочно. Потому что Тэхён всё делает нарочно. Нарочно ему.       Игра становится слишком личной.       Спит он в эту ночь плохо.       Обычно, если у Чонгука что-то и встаёт посреди ночи, то это вопрос «А не забыл ли я заказать протеин?». Но сегодня — исключение. И, блядь, какое. В туалет сходить не помогает, холодная вода в лицо — тоже мимо. Внизу всё колом, каменно и бескомпромиссно, будто решило объявить независимость от здравого смысла.       Не сказать, что это не было частым явлением — случалось, конечно, и раньше. Проснёшься посреди ночи или рано утром, стоит себе, никого не трогает. Это нормальная мужская физиология как бы.       Но сейчас не проходит.       И ему прям очень надо трахнуть сейчас лежащую рядом Суа. Одеяло сползло, выставив на обозрение её гладкую, точеную ножку, которая так удачно маячит прямо у его паха, даже не подозревая об опасности, которой подвергается целомудрие её хозяйки (относительное, потому что какое, к чёрту, целомудрие после четырёх лет брака).       Откуда взялось это дикое животное желание, Чонгук без понятия. Сон свой он не помнит. Вообще редко их запоминает — нет необходимости или не цепляют сюжетом, неважно. Важно то, что сердце сладко ноет, и пах ноет в унисон, и всё тело будто наэлектризовано.       Суа сопит, ресницы трепещут, губы чуть приоткрыты, волосы разметались по подушке. Такая беззащитная. Такая красивая. И почему он это подмечает именно сейчас, словно до этого не было возможности.       Чонгук не собирается терпеть. Аккуратно, почти невесомо, проводит ладонью по её шелковистой коже, поднимаясь от колена к бедру. Суа что-то мурчит во сне. Когда пальцы добираются до цели, уверенно забираясь под кружево трусов, она шевелится. Чон на прелюдии никогда не скупится — он перфекционист, даже когда дело касается чужого оргазма. Он знает: если Суа не кончит, его день будет испорчен на всю оставшуюся жизнь. Или хотя бы на сейчас.       Пальцы находят то, что ищут, отмечая, что там влажно, горячо и уже готово. Видимо, её тело отреагировало раньше, чем мозг проснулся. Организм — умная штука, знает, что хорошо, а что не очень.       Суа разлепляет сонные, мутные глаза, где виднеется уже огонёк. Она прикусывает губу, ловит его взгляд, зрачки расширяются, грудь начинает подниматься чаще.       — Чонгук?.. — её шепот, пропитанный сонной хрипотцой и мгновенно вспыхнувшим желанием, бьёт по нервам сильнее любого стимулятора. Она постанывает, когда пальцы углубляются, и подставляется под ласки — подаёт бёдра вперёд, открываясь.       А что, собственно, надо мужчине, который возбуждён до боли? Верно. Присунуть. Глубоко и без лишних разговоров.       Чонгук не любитель длинных монологов в такие моменты. Трусы летят куда-то на пол, ноги Суа раздвигаются, и он входит одним мощным, глубоким движением.       Стон облегчения накрывает их обоих. Дальше всё идет по проверенной схеме: ритмичные толчки, влажные шлепки тел и её стоны, которые заполняют комнату. Влажные звуки поцелуев, потому что Суа тянется к нему губами, и он не отказывает — разве можно отказать, когда она кусает его нижнюю губу и смотрит таким голодным взглядом?       Чонгук трахает её так, будто сегодня последний день на Земле, и он должен успеть. Или за окном не утро выходного дня, а апокалипсис, и единственное, что имеет значение — это женщина под ним, которая царапает ему спину ногтями и умоляет не останавливаться.       Суа умеет себя подавать — она как породистая кошка: царапается, выгибается, но полностью никогда не отдаётся, заставляя его брать то, что он хочет.       Когда они оба кончают, почти одновременно, как в дешёвом романе, Чонгук падает на неё и лежит так несколько минут. Сердце постепенно успокаивается. Дыхание выравнивается. Суа гладит по спине — лениво, нежно, водя пальцами вдоль позвоночника.       — Что это на тебя нашло? — шепчет она с улыбкой.       — Захотелось, — отвечает Чонгук, потому что объяснять, почему ему приспичило так рано, нет желания. — Не понравилось?       — Что за глупый вопрос. — Она целует его в висок. — Конечно понравилось.       После такого расслабляющего секса, грех не вырубиться. В итоге они просыпаются ближе к одиннадцати. Режим? Какой, нахрен, режим. Чонгук решает, что один день без его фанатичной дисциплины мир как-нибудь переживёт.       Весь день проходит в какой-то приторной, почти киношной, идиллии. Суа сегодня сияет, как жемчужина в дорогой оправе. Секс явно пошёл ей на пользу — кожа светится, глаза блестят. Чонгук ловит себя на мысли, что ему стоит чаще вот так… «разряжаться», а жену «заряжать». Хотя за последние несколько дней они устроили такой марафон, что ей грех жаловаться на нехватку внимания.       Они проводят день на диване, лениво перебирая каналы и обсуждая всякую чушь. Суа то и дело закидывает на него ноги, щекочет пятками его бёдра и заставляет пробовать какие-то новые маски для лица, на что Чонгук только закатывает глаза, но не сопротивляется. Ему комфортно. Ему спокойно.       Но где-то на задворках сознания очень назойливо бьётся мысль о барбекю. О соседе, который явно будет его бесить весь вечер. Эта «идиллия» кажется Чонгуку лишь затишьем перед бурей. Он смотрит на часы, отмечая, как стрелки неумолимо приближаются к моменту, когда ему снова придётся столкнуться с тем, кто заставляет его кровь кипеть, и далеко не от дружелюбия.       Чон зачем-то начинает перебирать вещи в шкафу. Не потому что надо, а потому что руки не заняты, а голова всё ещё думает о запрещённом.       «Не думать», — одёргивает он себя.       Суа выходит из душа завёрнутая в полотенце, а Чонгук залипает на её мокрых волосах и на каплях воды, что стекают по ключицам. Перед глазами размытое окно и мокрые волосы.       — Даже не думай, — смеётся Суа, одернув Чонгука от мыслей, заметив его взгляд. — Мне ещё одеваться и пирог допекать.       — А я что-то сказал? — Чон поднимает руки в притворной невинности.       — Зато твои глаза говорят. — Она кидает в него полотенцем, а он думает: «Пусть кажется».       Она выбирает наряд почти час — это не преувеличение. Чонгук сидит на кровати, листает телефон и изредка поднимает голову, чтобы выдать «да, хорошо» или «нет, это не идёт». На самом деле ему плевать, в чём она пойдёт — она прекрасна в любом виде. Но знает, что если не участвовать, она обидится. Поэтому участвует. Делает вид, что выбирает.       В итоге Суа останавливается на лёгком льняном платье цвета салата и розовом кардигане. Выглядит, как…«жена Тэхёна». Тьфу.       Чонгук одет просто — чёрные джинсы, чёрная футболка, сверху льняная рубашка, которую он так и не застегнул. На ногах кроссовки, потому что в шлёпанцах по траве он не ходит, он вам не Тэхён какой-то.       — Идём, — бросает он, когда видит, как в их сторону посматривает Лорен, накрывая на стол. — Негоже опаздывать к таким… гостеприимным соседям.       В его голосе снова звучит этот стервозный сарказм, который Суа предпочитает не замечать. Пирог, с фруктами и корицей, она держит в руках, как дитя малое.       Что инициатива приглашения была со стороны Лорен, становится понятно сразу. Да нет, не то чтобы Чонгука вообще волновало, кто именно кого пригласил, но этот надменный взгляд из-под очков прям выбешивает. Тэхён смотрит на него так, словно Чон здесь случайный прохожий, а он — хозяин жизни. Хотя, технически, он и есть хозяин дома. Но Чонгуку от этого не легче.       Переступая территорию соседского участка, он сразу сканирует постриженный газон — не так, как у того придурка с пузом, а идеально, будто тут работал профессиональный садовник. Наверное, Лорен постаралась. Или сам Тэхён. Чёрт его знает, чего ожидать от человека, который умеет всё.       Кстати, улыбаться он тоже умеет — широко, наигранно искренне. Чонгук всё замечает. Чего не скажешь о Суа, которая идёт рядом и радуется, совершенно не замечая, что за этой улыбкой соседа может скрываться что угодно, вплоть до желания закопать их обоих под этим самым идеальным газоном. Она бы и нож у горла не распознала, если бы ей при этом сделали комплимент про туфли.       Соседка встречает их на заднем дворе, сияя доброжелательностью. Она обнимает Суа, чмокает в щёку, восхищается пирогом — всё это за первые десять секунд. Чонгук получает кивок и улыбку.       Тэхён стоит у мангала, что-то настраивает. Он снова в какой-то бесформенной тряпке. Было бы, конечно, лучше, не знай он, что под этим слоем хлопка скрывается не хилый айтишник, а машина. На нём белая футболка и светло-серые широкие штаны. Волосы чуть влажные, будто он только что вышел из душа. Очки сидят на носу, как всегда, нелепо.       По приглашению Лорен Суа садится за стол, поправляет волосы и сразу начинает щебетать с ней о чём-то своём — о том, какую чудесную кофейню открыли в центре.       Чонгук подходит к соседу. Совсем не хочется участвовать в бабьих разговорах.       — Помочь? — бросает он, вставая рядом.       Не переставая закручивать винтик, Тэхён поворачивается к нему. Смотрит до тех пор, сука, действуя на нервы, пока Чонгук не переводит на него взгляд, изогнув бровь.       — Было бы неплохо, — соглашается, коротко кивнув на огромный контейнер с маринованным мясом.       Чонгук без слов идёт к столу, где мило беседуют девушки, и одаривает их улыбкой. Он не горит желанием вообще что-то делать. С большей радостью валялся бы у себя на диване. Но проблема в том, что Суа по-любому заняла бы его чем-то, поэтому, лучше он поджарит пару перцев и сделает вид, что это глубокомысленное занятие.       Подцепив таз с овощами и контейнер с мясом, идёт к двум барбекю, стоящим рядом. Один побольше, другой поменьше. Ну и нахера? Чонгук выбирает тот, что поближе. Начинает раскладывать мясо прямо на раскалённую решётку.       — Не туда, — спокойно оповещает Тэхён.       Щипцы сжимаются в руке. Чонгук поворачивает голову, посылая соседу взгляд, способный плавить металл. Но встречается с этим долбаным спокойствием. Тэхён просто кивает на другое барбекю, стоящее чуть левее. Сука. Какая тебе, блядь, разница, на какой поверхности подгорят эти чёртовы овощи? Химический состав дыма не тот? Архитектура углей не совпадает?       Усилием воли ничего не съязвив, с силой перекладывает мясо на другую сетку, освобождая Тэхёну «его» территорию, хоть и горит желанием выдать «иди ты на хуй». Понимает, что если сейчас психанёт и что-то скажет, а он скажет, если тот продолжит, то Суа сделает вид, что ничего не заметила, а потом дома устроит скандал на тему «почему ты такой невыносимый». А Тэхён, этот ублюдок, будет себе преспокойно ебать свою бабу.       Такой расклад Чонгука не устраивает. Поэтому так они и стоят. Оба с одной рукой в кармане, другой переворачивая еду. Стейки шлёпаются на решётку с аппетитным шипением. Чонгук ненавидит этот звук. Нет, мясо он любит. А вот стоящего рядом не очень жалует. Вот прям искренне.       Птицы поют где-то вдалеке. Женщины хихикают за столом. Солнце припекает макушку. Идиллия, ничего не скажешь.       Чонгук невольно засматривается на то, как Тэхён работает щипцами. Его движения — это какой-то эстетический терроризм. Длинные, тонкие, пугающе красивые пальцы двигаются с хирургической точностью.       Мозг подкидывает картинки из памяти, как эти пальцы в прошлый раз ковырялись в его трубе. Так же, как сжимали волосы своей девушки. Чонгук чувствует, как внутри поднимается какая-то дурацкая волна раздражения.       Даже у Суа они не такие, более изящные, «женственные». А у этого… утончённые и одновременно сильные. Чонгук материт себя в душе, но взгляд оторвать не может.       «Аналитик, блядь», — мысленно плюётся, переключая всё внимание на жарку мяса. Оно уже подрумянилось, надо переворачивать.       — Ты хоть раз жарил мясо? — подаёт голос Тэхён, нарушая такую прекрасную тишину.       Голос спокойный, без издёвки — просто вопрос. Но Чонгук слышит в нём вызов. Ему всегда слышится вызов в голосе Тэхёна, даже когда тот спрашивает, как дела. Паранойя, не иначе.       Он бросает на него злобный взгляд. Щипцы в руке сжимаются так, что аж металл поскрипывает.       — А что, есть претензия к тому, как я жарю?       — Вопрос был не в этом. — Тэхён вообще само спокойствие, даже появляется лёгкая улыбка. Переворачивает стейк. Сочный, с красивыми полосками от решётки.       Чонгук понимает, почему задан этот вопрос. Он не настолько одержим своим эго, чтобы не признать незнание жарки мяса на барбекю.       — Не было нужды, — цедит. — Я могу поесть мясо и в ресторане. Там хотя бы знают, что делают.       — Оно и видно, — отзывается тот, даже не глядя на него.       Вот тут Чонгука прорывает.       — Что именно видно? — Он поворачивается к нему всем корпусом. Щипцы ударяются о мангал громко, почти агрессивно. Чон мельком бросает взгляд на хихикающих над чем то девушек и снова на соседа, чтобы, чуть понизив голос, выдать: — Что я не умею жарить мясо на этом сраном гриле, где нужно просто раскладывать куски в правильном порядке, чтобы они не воняли гарью? Какое мастерство.       Тэхён наконец поворачивается, удостоив его своим вниманием. Смотрит через очки — безмятежно, как на капризного ребёнка.       — Я не говорил, что ты не умеешь, — произносит спокойно, таким голосом, что поневоле можно заслушаться. — Я сказал «оно и видно». Это не критика.       — Да мне похуй, что это. — Чонгук чувствует, как кровь приливает к лицу. — Не веди себя так, будто я должен тебе что-то доказывать.       — Я веду себя так лишь потому, что мы жарим еду для четырёх человек. — Тэхён поправляет очки. — Если ты пережаришь стейк, а я сожгу овощи, наши девушки расстроятся. Я просто хочу, чтобы всё прошло хорошо.       — Ах, вот оно что, а я и не подозревал. Как же мило. Не сосед, а мечта какая-то. Может, ты, помимо всего прочего, ещё и на Луну летал и водку пил с Гагариным?!       Тэхён усмехается. Почти беззвучно. Это бесит ещё больше.       — Я не пью водку, — говорит он. — И на Луну не летал. Хотя было бы интересно.       — Ты издеваешься? — Чонгук хмурит брови.       — Нет, — Тэхён не отступает. — С чего ты взял?       — С того, представь? — и разворачивается к уже подгорающим кускам мяса.       Чтоб его! Все нервы ему выпотрошил. А срываться приходиться на этом долбаном стейке, который, впрочем, ни в чём не виноват!       — Мы где-нибудь встречались раньше? — вдруг слышится совершенно неожиданный вопрос.       Чонгука аж передёргивает.       — С чего вдруг мы должны были встретиться раньше? — цедит он, швыряя на сетку новую порцию мяса.       — Ну, не знаю, — задумывается, а на деле нихера. — Я вдруг подумал, что, возможно, когда-то причинил тебе неудобства, из-за чего ты и недолюбливаешь меня.       Чонгук переводит на него скептический взгляд. Вот это мысли у его соседа, конечно.       — А ты мне кто, чтобы я тебя долюбливал? — усмехается, изогнув бровь.       — Ну-у-у, твой сосед. — и улыбается широко.       — Какая привилегия. — внимание снова забирает шипящее мясо, приходится перевернуть.       Тэхён словно только сейчас вспоминает, что вообще-то он чем-то занят, кроме как разглядывать Чонгука таким пристальным взглядом, от которого холодок по позвонкам. Блядь, этот аналитик может довести и до белого каления.       — А я ведь, устраивая это барбекю, думал, что налажу с тобой отношения, которые каким-то странным образом идут совершенно не туда.       — Они идут как раз в правильном направлении.       — Знаешь, Чонгук, я не хочу с тобой ссориться. У меня нет на это намерения. Если я тебя бешу своим присутствием, извини. Но перестать существовать только потому, что тебе это неудобно, как-то мне претит.       Чонгук сжимает кулаки. Ногти впиваются в ладони. Он хочет сказать что-то колкое, ядовитое, что заставит этого невозмутимого ублюдка хотя бы поморщиться. Но в голову приходит только «ты ублюдок» и «иди на хуй». А это не аргументы даже.       Чон криво усмехается.       — Чтобы хотеть твоего исчезновения, нужно хотя бы замечать твоё присутствие.       Тэхён склоняет голову чуть набок. Будто всерьёз обдумывает услышанное. Тихо хмыкает.       — Значит, я недостаточно стараюсь?       Чонгук вскидывает взгляд. Резко. Почти зло.       Что, блядь?!       Вот прямо сейчас он не находит, что ответить. Словно воды в рот набрал. Стоит и пялится, как придурок, пока в голове со скрипом идёт обработка чужих слов.       То есть, если он правильно понял, этот очкарик в безразмерных шмотках сейчас открытым текстом признаётся, что намеренно прилагал усилия, чтобы выводить его из себя?       Ну это просто капец.       Границы наглости соседа раздвигаются со скоростью геометрической прогрессии.       — Тебе стараться и не нужно, — наконец выдавливает Чонгук, стараясь сделать голос как можно холоднее.       — Спасибо. — кивает, как будто услышал что-то действительно приятное. Его лицо — сама невинность, хоть сейчас на икону.       — Это был не комплимент.       — А я принял как комплимент. И вообще. — Тэхён внезапно хватает его запястье. Пальцы у соседа сухие, сжимают руку с такой силой, что кости едва не трещат. Он ловко направляет его щипцы чуть ниже. — Мясо сейчас сгорит. Переверни.       Чонгук отдёргивает руку и оглядывается на свой мангал. Чёрт. Стейки уже начинают покрываться отчётливой угольной коркой с одной стороны. Он матерится сквозь зубы, перехватывает щипцы удобнее и начинает лихорадочно переворачивать куски. Тэхён смотрит на эту суету, слегка улыбаясь одними уголками губ:       — Медленнее. Они тебе ничего не сделали.       — Заткнись, — рычит он, едва не роняя один кусок мимо сетки.       — Как скажешь. — Тэхён послушно отворачивается к своим овощам.       Снова наступает тишина. Только шипение мяса, треск углей и далёкие, слишком беззаботные голоса девушек. Прям идиллия, блядь. Хоть картину пиши: «Два счастливых соседа на воскресном пикнике». Только у одного из этих соседей внутри скребут кошки. И нет, даже не кошки. Что-то гораздо более крупное, зубастое и голодное, методично выгрызающее остатки Чонгукова самообладания.       — Готово? — Лорен подходит со спины, по-хозяйски обвивая руками талию Тэхёна и утыкаясь носом в его плечо. — Пахнет просто божественно!       — Почти. — Тэхён оборачивается к ней и улыбается идеальной улыбкой, от которой у Чонгука сводит зубы.       — Вид и правда наводит аппетит! — поддерживает Суа, появляясь следом, неся в руках салатник.       Чонгук смотрит на жену, ловит её открытый, мягкий взгляд, и глухая ярость понемногу уходит… Ладно, по крайней мере, её присутствия достаточно, чтобы не угробить этого аналитика прямо здесь, на глазах у свидетелей.       Они накладывают еду на большие стеклянные тарелки и рассаживаются за деревянный стол. Солнце приятно греет кожу, лёгкий весенний ветерок шелестит листвой, а мясо… Оно, сука, буквально тает во рту. Чонгук жуёт сочный, идеально прожаренный стейк и мысленно кроет Тэхёна самыми грязными матами, потому что признать кулинарный талант этого придурка — выше его сил. Сволочь. Даже маринад сделал безупречным. И его неумение жарить это долбанное мясо ничего не испортило.       И всё могло бы быть вполне терпимо, если бы Чонгук то и дело не ловил на себе чужое внимание. Не прямое — скорее ощущение, что кто-то постоянно цепляет его краем глаз, возвращаясь снова и снова.       Тэхён сидит напротив, спокойно поддерживает разговор с Суа, иногда усмехается в ответ на рассказы Лорен о спортивной стрельбе, о которой стало известно недавно, лениво крутит в пальцах банку пива. Но стоит Чонгуку поднять глаза — Тэхён уже смотрит в сторону, словно ничего не происходит.       Замечает слишком долгую паузу соседа, едва заметное внимание к своим движениям, к тому, как он тянется за бутылкой или сжимает вилку в пальцах. Ничего откровенного. Ничего такого, к чему можно было бы придраться. Но от этого становится только хуже.       Его начинает раздражать буквально всё. Смех соседей. Весенний воздух. Этот вылизанный пригород с одинаковыми газонами. И особенно — собственная реакция на человека напротив.       Потому что, как бы Чонгук ни убеждал себя не обращать внимания, он всё равно чувствует Тэхёна. Постоянно.       — Чонгук, а ты часто тренируешься дома? — как бы невзначай спрашивает сосед, отправляя в рот кусочек черри. — Из моих окон отличный вид на твою гостиную. Иногда кажется, что ты работаешь без выходных.       Суа тихо смеется:       — О да, его невозможно остановить. Иногда мне кажется, что он женат на своей беговой дорожке.       — Дисциплина, — отрезает Чонгук и в упор глядит на соседа. — Но некоторым, я вижу, везёт больше. Можно вообще не напрягаться, бегать только по праздникам, а форма всё равно…держится.       Тэхён принимает подачу без единого колебания, плавно поправляя очки на переносице:       — У каждого свои методы, тренер. Кто-то берёт измором, а кто-то — правильным расчётом нагрузки. В аналитике это называется оптимизацией процессов.       — Главное, чтобы в процессе оптимизации ничего не перегорело, — скалится Чонгук.       Солнце стремительно скрывается за горизонтом, окрашивая небо в багрово-фиолетовые тона. Вечер неумолимо подходит к концу. На веранде зажигается тёплый свет, напоминая, что пора сваливать, пока Чонгук окончательно не растерял цивилизованный вид.       Суа поднимается, собирая тарелки:       — Лорен, давай я помогу тебе всё это убрать на кухню?       — Ой, нет-нет, сиди! — Соседка машет руками, мягко усаживая её обратно. — Тэхён всё уберёт, это его обязанность после барбекю. Вы и так уделили нам время!       Чонгук встаёт, коротко кивая хозяйке дома:       — Тогда мы, пожалуй, пойдём. Спасибо за ужин. Всё было…вкусно.       Тэхён тоже поднимается, чтобы проводить их до калитки. Суа уходит чуть вперёд, делясь с Лорен какими-то последними сплетнями, а Чонгук задерживается на пару шагов позади. Они выходят на тёмную дорожку между домами. Чон уже готов выдохнуть и перешагнуть границу своего участка, как вдруг Тэхён равняется с ним. В полумраке, где не видно выражения его глаз за бликами очков, протягивает руку для финального мужского рукопожатия. И стоит Чонгуку на автомате сжать ладонь в ответ, как тот делает шаг вплотную, сокращая дистанцию до непозволительного минимума.       Движение настолько интимное, наглое и…сука, что у Чонгука перехватывает дыхание.       — Спокойной ночи, сосед, — вкрадчиво шепчет Тэхён, обдав кожу тёплым дыханием с запахом дорогого табака, который замечается лишь сейчас. — Надеюсь, завтра дождя не будет. Не хочется нарушать твой режим. — И как ни в чём не бывало отходит назад, пряча ладони в карманы брюк, когда рядом встаёт Лорен.       Чонгук так и остаётся стоять посреди дорожки с нахмуренными бровями, пока Суа не касается его плеча, заставляя прийти в себя и уйти домой.       В голове крутится только одна мысль: «Этот ублюдок только что со мной заигрывал? Или он просто сумасшедший?» Сердце лупит в грудную клетку, как ненормальное, а запястье до сих пор горит, будто к нему приложили раскалённое клеймо.       Но от клейма ведь бывает больно.