No signal

До концерта Massive Attack остается четыре дня. Об этом знают все. Армин напоминает об этом примерно каждые шесть часов, скидывая в чат то интервью, то статью, то очередной факт о том, как записывался Mezzanine. Жан накидывает в чат видосы с концертов в других городах и восторгается.Микаса периодически проверяет билеты и сообщает оставшееся время с точностью до часов, будто готовится к запуску космической миссии. Эрен просто ждет. В последние недели концерт стал чем-то вроде контрольной точки в календаре. Сначала нужно пережить понедельник. Потом среду. Потом пятницу. А потом — субботу, Брикстон и Massive Attack.

* * *

Суббота приходит мокрая и ветреная, как и любая суббота в ноябрьском Лондоне. Они собираются у Эрена в пять – концерт в восемь, но Микаса настаивает на «буфере времени», потому что «с вами, придурками, нужен запас минимум на три форс-мажора». Армин приезжает первым, с бутылкой дешевого просекко и пакетом чипсов. Заходит, оглядывает квартиру и аккуратно, без комментариев, убирает с дивана три грязных футболки и пустую коробку от лапши. – У тебя новый плакат, – говорит он, заметив на стене над столом обложку «Geogaddi», которую Эрен распечатал на принтере в колледже (бесплатно, пока никто не видел, на четырех листах А4, склеенных скотчем). – Ага. Boards of Canada. – Я знаю, что это. Я тебе их подсунул два года назад. Ты сказал «скучно». – Я был неправ. – Ты часто неправ. Но рад, что дошло. Откуда вдруг интерес? Эрен пожимает плечами. Армин смотрит на него тем самым армин-взглядом – мягким, внимательным, от которого хочется отвернуться, потому что он видит слишком много. – Кто-то посоветовал? – Типа того. Армин не спрашивает, кто. Он и так знает. Или догадывается. С Армином сложно понять, где заканчивается знание и начинается догадка. Микаса появляется ровно в пять пятнадцать – в черной куртке, темных джинсах и ботинках на платформе, от которых она становится выше Эрена, что его бесит, хотя он никогда в этом не признается. Заходит, сканирует квартиру взглядом и молча начинает собирать разбросанные по полу носки. – Ты не обязана это делать, – говорит Эрен. – Я знаю. Но если я не сделаю, то наступлю на что-нибудь живое, и мне придется тебя убить, а у меня сегодня хорошее настроение. – У тебя хорошее настроение? – Не порть его. Жан приезжает последним, с опозданием на двадцать минут, в кожаной куртке, которая, по его словам, «винтажная», а по словам Эрена – «ты купил ее в Primark за двадцатку, я видел бирку». – Бирку я срезал, – парирует Жан, открывает просекко Армина без спроса и разливает по кружкам, потому что бокалов у Эрена нет. Они пьют дешевое просекко из разнокалиберных кружек, потому что бокалов у Эрена нет. К семи выходят. Автобус до Брикстона – сорок минут, верхний ярус, задний ряд. Лондон за окном проплывает мокрый, светящийся, бесконечный. Эрен сидит у окна, Микаса рядом, Армин и Жан через проход. Жан пытается рассказать Армину про свою стажировку, блондин же кивает и с интересом слушает, вставляя редкие комментарии.

* * *

Brixton Academy – это здание, которое снаружи выглядит как бывший кинотеатр двадцатых годов (потому что так и есть), а внутри – как пещера, в которой три тысячи человек пришли потерять слух и обрести что-то взамен. Потолок высокий, полукруглый, с лепниной, которую невозможно рассмотреть, потому что свет выключен, а прожекторы бьют только на сцену. Они протискиваются внутрь. Микаса – впереди, рассекая толпу, как ледокол. За ней Эрен, длинный, нескладный, задевающий всех локтями. Армин – позади, вцепившись в рюкзак. Жан где-то потерялся, но его голос слышен даже сквозь гул – он спорит с барменом из-за цены на пиво. У входа – Конни Спрингер, машет руками с бордюра. Рядом Саша, контейнер в руках. – Вы тоже? – Эрен. – Саша выиграла билеты на радио, – Конни. – Гуглила ответ прямо во время звонка. Ведущий слышал, как она печатает. – Но ответ был правильный! – Саша. – Наггетс хочешь? – Домашние? – Из полуфабрикатов, но я перепанировала. – Она перепанировала полуфабрикаты, – Конни. – Полтора часа. Жан берет наггетс, жует. – Она права. Они лучше. Микаса тихо Эрену: – Они вместе? – Никто не знает. Они сами не знают. Разогрев заканчивается. Свет гаснет. Зал гудит – низко, утробно, три тысячи человек выдыхают одновременно. Потом – первый бас. Глубокий, тяжелый, от которого вибрирует грудная клетка, и не где-то на поверхности, а внутри, в ребрах, в позвоночнике. Massive Attack начинают играть. Эрен не фанат в том смысле, в каком фанат Армин – он не знает дискографию наизусть, не читал интервью, не может назвать год каждого альбома. Но он чувствует. Звук заполняет зал, как вода заполняет ванну – медленно, неотвратимо, и через минуту ты уже в нем, по горло, и не сопротивляешься. Басы такие низкие, что перестаешь слышать и начинаешь ощущать – кожей, костями, всем телом. Армин рядом – с закрытыми глазами, с лицом человека, который нашел свое место во вселенной и не собирается его покидать. Микаса стоит чуть в стороне, скрестив руки, и на ее лице то самое редкое выражение, которое Эрен видел, может, раз пять за все годы – она забыла, что нужно контролировать ситуацию, и просто слушает. А Эрен – Эрен двигается. Не танцует – он не умеет танцевать, – а двигается, раскачивается, как будто музыка ведет его за ребра, и ему некуда деваться, кроме как подчиниться. Толпа вокруг делает то же самое – единый организм, который дышит в такт барабанам. Жан появляется с двумя пинтами, одну сует Эрену, вторую оставляет себе. Пиво теплое и дерьмовое, но Эрену плевать – он делает глоток, и еще один, и музыка продолжает литься, и все остальное уходит куда-то на дно.

* * *

Паб – «The George Canning», за углом. Старый, темный, пол липкий. Стол находят не сразу. Саша перехватывает место у уходящей компании – садится, раскладывает куртку, ставит контейнер. Жан возвращается с подносом. – Четыре пинты, джин-тоник и сидр. Бармен пытался взять за шесть, я сказал что сидр – это сок. Первые глотки молча. Потом Конни: – У нас Шадис задал проект «национальная идентичность в дизайне». Я сделал плакаты про британскую еду. Fish and chips, Marmite. – И? – Саша. – «Спрингер, вы свели национальную идентичность к меню Wetherspoons.» – А мармайт – культурный раскол нации, – говорит Саша. – Те, кто любит, и те, кто ненавидит. Две Англии. – Я ему так и сказал! Он ответил: «Если увижу еще одну банку мармайта, отчислю.» Эрен допивает первую пинту, не заметив. – Так вы двое, – Жан указывает пинтой на Конни и Сашу. – Она только что вытерла тебе соус с подбородка пальцем. Конни и Саша переглядываются. – Мы дружим. – С сентября ты это сказал четырнадцать раз, – Армин. – Ладно. Мы дружим. И иногда целуемся. – И иногда спим в одной кровати, – добавляет Саша. – САША. – Жан и так знает. Посмотри на его лицо. Жан пьет пиво, не удивлен. – Мы – это мы, – говорит Конни. – Без названия. Армин улыбается в пиво. Жан ловит его взгляд. Армин отворачивается. Второй раунд покупает Эрен. Бармен смотрит на него оценивающе – Эрен выглядит на восемнадцать, а не на двадцать, и бармены в Брикстоне это чуют. – Тебе сколько лет? – бармен. – Двадцать. – Документ есть? Эрен достает студенческий. Бармен смотрит. Потом на Эрена. Потом на студенческий. Наливает. – Он думал, тебе пятнадцать, – говорит Жан, когда Эрен возвращается. – У меня есть борода! – У тебя есть три волоска на подбородке. Это не борода, это недоразумение. – У тебя тоже не борода. – У меня щетина. Это стиль. – Это лень. – Лень и стиль – одно и то же, если ты француз. Микаса заказывает начос на всех. Саша набрасывается первой. – Кто-нибудь знает, что будет на модуле у Аккермана после Рождества? – спрашивает Эрен. – Рендеринг, – говорит Жан. – Я слышал от Энни. Говорит, Аккерман в прошлом году заставил их рендерить одну сцену неделю. Одну. Сцену. –  Энни вообще справилась? – Армин. –  Она сказала, что после модуля Аккермана начал разговаривать со своим компьютером. Вслух. Говорил ему «пожалуйста» перед каждым рендером. – Она и сейчас так делает, – говорит Конни. – Я видел. Сидит, жмет кнопку и шепчет «давай, малыш». – Малыш?! – Эрен. – Малыш. Своему компьютеру. Перед рендером. – Это ненормально. – Это моушн-дизайн, – говорит Армин. – Тут все ненормальные. – А вы кем хотите быть? – спрашивает Саша. – Ну, после выпуска. Серьезно. Тишина. Все смотрят в пиво. – Я хочу работать в студии, – говорит Жан. – Нормальной. С белыми стенами и хорошим кофе. И чтобы мне платили за то, что я делаю, а не за то, что я сижу. – Я хочу работать с Ханджи, – говорит Армин. – Над статьей. Может, над диссертацией. Если получу грант. – Я хочу, чтобы мой плакат висел где-нибудь, – говорит Конни. – На стене. В метро. Где угодно. Чтобы я шел и видел, и знал, что это мое. Все смотрят на Эрена. – Я не знаю, – говорит он. – Честно. Месяц назад я думал бросить. Серьезно. Устроиться в Pret на полную ставку и забыть. – А сейчас? – Армин. – Сейчас я хочу научиться делать то, что делает Аккерман. Когда он открывает проект и вся комната замолкает. Вот это. Я хочу, чтобы от моей работы замолкали. Тишина. Не неловкая – нормальная. Пьяная, теплая. – Красиво сказал, – говорит Жан. – Я пьяный. – Пьяные говорят правду. – Это не доказано. – Это доказано шестью пинтами. Ешь начос. Саша показывает фотки еды со своего телефона. Сто двадцать фотографий за последний месяц. Только еда. – Вот это я готовила на прошлой неделе. Лазанья. Ну, типа лазанья. Тесто порвалось, и я заклеила его другим тестом. – Ты заклеила тесто тестом, – Микаса. – И было вкусно! Вот, смотри, это карбонара. А это – провал. Не спрашивайте, что это было. – Что это было? – Конни. – Я сказала не спрашивайте! – Это выглядит как каша. – Это был тирамису. – Тирамису?! – Эрен. – Он растаял. Или расплавился. Или сбежал. Я не знаю, что произошло, но в итоге это стало кашей, и я съела его ложкой, и было нормально. – Вкус важнее формы - говорит Кирштайн.

* * *

Третья пинта. Мир мягкий по краям. К столу подходит мужик в футболке Massive Attack. – Извините, это ваши оливки? – Мои, – Саша. – Можно одну? – Нет. Мужик моргает. Отходит. Конни давится. – Ты отказала двухметровому мужику в оливке. – Мои оливки, мои правила. Конни рассказывает про дядю в зоопарке Бирмингема. Забыл закрыть вольер с пеликанами. Один сел на директорский Мерседес. – И нагадил. Директор вызвал полицию. На пеликана. Полиция приехала: «Мы не занимаемся птицами.» Директор: «Это не птица, это стихийное бедствие.» Полицейский посмотрел на пеликана: «В этом он прав.» – Что стало с дядей? – Жан. – Уволили. Взяли обратно – больше никто не хотел работать с пеликанами. – Это пятая, – Армин тихо. – Через два часа – проблема будущего Эрена. Настоящий Эрен в порядке. Саша предлагает «никогда не». – Никогда не целовалась с кем-нибудь из присутствующих. Конни пьет. Саша пьет. Все смотрят. – Никогда не врал преподавателю, чтобы не сдавать работу, – Конни. Все пьют. Все. Включая Микасу. – Микаса?! – Эрен. – Один раз. Первый курс. Сказала, что бабушка умерла. Бабушка жива и прислала мне носки на Рождество. Армин идет к бару за водой. Один – потому что Армин не пьет пятую, Армин пьет воду между каждой пинтой, и это единственная причина, по которой он до сих пор формулирует предложения. Эрен видит это боковым зрением. Трое мужиков у стойки – здоровые, пьяные, в одинаковых куртках, какая-то спортивная команда. Один из них – квадратный, красный, с шеей шире головы – поворачивается к Армину. – Привет, красавчик, – говорит квадратный. – Один тут? Армин не отвечает. Берет стакан воды. Поворачивается уходить. Квадратный кладет руку ему на плечо. – Эй, я с тобой разговариваю. – Я не заинтересован. Спасибо, – Армин спокойно. – А ты подумай, – квадратный сжимает плечо. Его друзья ржут. Жан встает первым. Стул скрипит по полу. Эрен – за ним. Конни – за Эреном. Жан подходит к стойке. Встает между Армином и квадратным. Близко. Смотрит снизу вверх – квадратный на голову выше. – Убери руку. – А ты кто? – Тот, кто сломает тебе эту руку, если не уберешь. Квадратный убирает руку. Смотрит на Жана. На Эрена за его спиной. На Конни. – Три задрота? Серьезно? – он поворачивается к друзьям. – Парни, тут три задрота хотят... Жан бьет первым. Кулаком, коротко, в челюсть. Квадратный шатается – не падает, здоровый, но шатается. Его друзья вскакивают. Второй – длинный, с бородой – хватает Жана за куртку. Эрен врезается сбоку, бьет в бок, попадает по ребрам, больно – себе, не ему, потому что Эрен не умеет бить, и костяшки хрустят, и рука горит. – Ебаный... – длинный разворачивается и бьет Эрена в лицо. Кулак прилетает в щеку, голова дергается, во рту – металлический привкус, и мир на секунду белый. Эрен отлетает к стойке. Хватается за край. Не падает. Конни – маленький, быстрый – прыгает на третьего сзади. Буквально прыгает, как обезьяна, повисает на спине и держит. Третий крутится, пытается скинуть, роняет стул. – ДЕРЖУ! – орет Конни. – ЙЕГЕР, БЕЙТЕ! Бармен орет из-за стойки: – НА УЛИЦУ! ВСЕ НА УЛИЦУ! СЕЙЧАС ВЫЗОВУ ПОЛИЦИЮ! Микаса встает. Спокойно, медленно. Подходит к квадратному, который замахивается на Жана, перехватывает его руку и заворачивает за спину. Одним движением. Квадратный воет. – Мы уходим, – говорит Микаса квадратному в ухо. – И вы уходите. И мы забываем, что это было. Да? – ДА! БЛЯТЬ! ДА! ОТПУСТИ! Микаса отпускает. Квадратный хватается за руку, смотрит на нее дикими глазами. Его друзья уже у двери. – Сумасшедшие, – бормочет квадратный и уходит. Тишина в пабе. Все столы смотрят. Бармен стоит с телефоном в руке. – Вон, – говорит бармен. – Все. Сейчас. Выходят. На улице Эрен прислоняется к стене и трогает щеку. Болит. Опухает. – Дай посмотрю, – Армин берет его за подбородок, поворачивает к фонарю. – Не сломано. Синяк будет. – Красивый? – Эрен пытается улыбнуться. Больно. – Уродливый. Как и ты. – Спасибо, Армин. Жан трясет рукой – костяшки красные, кожа содрана. – Я ему врезал, – говорит он с удовлетворением. – Прямо в челюсть. Чувствовали, как хрустнуло? – Это твои пальцы хрустнули, Жан, – Конни. – Неважно. Я врезал. Конни потирает колено – ударился, когда его скинули. – Я держал его! Я реально его держал! Он весил раза в два больше меня! – Ты висел у него на спине, как рюкзак, – говорит Саша. – Боевой рюкзак! Микаса стоит рядом и осматривает свою руку – запястье красное от захвата. – Микаса, – говорит Эрен. – Ты только что заломала мужика, который весит сто кило. – Сто десять, – поправляет Микаса. – Максимум. Техника важнее веса. – Где ты этому научилась?! – Три года дзюдо. Пока ты играл в приставку. Армин стоит чуть в стороне. Тихий. Жан подходит к нему. – Ты в порядке? – Он просто положил руку на плечо. Ничего страшного. – Он положил руку на твое плечо, и я ему врезал. Это нормальная реакция. – Это чрезмерная реакция. – Это единственная реакция, Армин. Армин смотрит на него. На красные костяшки. На куртку, которая порвалась по шву. – Спасибо, – говорит он тихо. – Не за что. Куртку жалко. Она была винтажная. – Она была из Primark. – Заткнись. Саша достает из рюкзака салфетки и пластырь (она носит пластырь в рюкзаке, потому что «никогда не знаешь»). Заклеивает Жану костяшки. Дает Эрену мокрую салфетку на щеку. – Спасибо, Саша. – Не за что. Драка была красивая. Особенно момент, когда Конни повис как обезьяна. – Боевой рюкзак! – повторяет Конни. – Не обезьяна! Рюкзак! Все расходятся по домам. Эрен стоит один на ночной улице Брикстона. Пьяный, счастливый, с бутылкой воды и гулом Massive Attack в ушах. Идет домой. Путь от Брикстона до Бетнал Грина – долгий, если пешком. Часа полтора, может два. Но Эрену плевать. Он идет, вставляет наушники, и ночной Лондон раскрывается перед ним как отдельный город – тише, темнее, с другими людьми и другими правилами. Фонари отражаются в лужах, автобусы проезжают полупустые, светясь желтыми окнами, как аквариумы. На мосту через Темзу он останавливается и минуту смотрит на воду – черную, блестящую, в которой плавают размытые огни Сити.

* * *

К часу ночи он уже в Бетнал Грине. Ноги гудят, хмель почти выветрился, но голова все еще легкая, приятная. Он проходит мимо своего дома и понимает, что хочет пить. Не воду – что-нибудь с сахаром, потому что он не ел с обеда. Ночной магазин на углу. Один из тех, которые работают до двух – с мигающими лампами, стеллажами, где рядом стоят молоко и стиральный порошок, и продавцом за стеклом, который смотрит на каждого покупателя как на потенциального грабителя. Эрен заходит. Берет с полки бутылку колы. Идет к кассе. И в проходе между стеллажами – между макаронами и консервированной фасолью – стоит Леви Аккерман. В черной футболке. В тех самых серых штанах, которые Эрен видел на пробежке. В белых кроссовках. Без пальто, без очков, без всего, что делает его профессором Аккерманом. Просто мужик в магазине в час ночи. С корзинкой, в которой лежат пачка эрл грея, лимон и рулон бумажных полотенец. Эрен останавливается. Леви поднимает голову. Три секунды тишины, если не считать гудения холодильника с молоком. –  Сопляк, ты меня преследуешь? – – НЕТ!! Профессор Аккерман, я с концерта– говорит Эрен, и его голос звучит громче, чем нужно, потому что пьяный Эрен не умеет регулировать громкость. – Вы покупаете чай в час ночи. – Ты покупаешь колу в час ночи, – парирует Леви. – У каждого свои пороки. – Да, но мой порок стоит фунт двадцать, а ваш – культурная традиция целой нации. Леви смотрит на него. На его мокрые волосы, на расстегнутую куртку, на глаза, которые блестят чуть больше обычного. – Ты пьяный. – Немного. – Ты очень пьяный. И у тебя синяк на пол-лица. – Это не синяк, это... украшение. – Это кулак. Кто? – Мужик в баре. Лез к Армину. Мы заступились. – Мы – это кто? – Я, Жан и Конни. И Микаса заломала одного. Три года дзюдо. Леви смотрит на его щеку. Потом на руку – костяшки красные. – Ты бил кулаком. – Да. – Большой палец снаружи? – Что? – Когда бьешь – большой палец снаружи кулака. Не внутри. Внутри – сломаешь. – Откуда вы знаете, как бить? – Так тебе я все и рассказал. Что за концерт? – Massive Attack. Brixton Academy. Микаса купила билеты. Пауза. Что-то неуловимо меняется в лице Леви – не мягчеет, нет, но сдвигается. Как стрелка, которая дрогнула на полградуса. – Massive Attack, – повторяет он. – И как? – Офигенно. Вы бы оценили. Там такие басы, что ребра вибрируют, – Эрен прижимает ладонь к груди, показывая. – Вот тут. Прямо внутри. Как будто музыка не в ушах, а в костях. – Я знаю, как звучат Massive Attack, – говорит Леви сухо. – Вы были на их концерте?! – Я из Берлина, там все были на их концертах. – Я тоже оттуда. Ну, мама. Под Штутгартом. Мы переехали, когда мне было шесть. – Я знаю. – Откуда? – У тебя акцент проскакивает, когда ты считаешь. Ты бормочешь «eins, zwei, drei» под нос и думаешь, что никто не слышит. – Вы слушаете, как я считаю?! – Я слушаю все, Йегер. Считай профессиональная деформация. – Вы были на концерте! – Эрен тыкает в него пальцем, и Леви отступает на полшага, глядя на этот палец как на оружие. – Профессор Аккерман ходит на концерты! Наверное, стоите в первом ряду с идеальной осанкой и анализируете звукорежиссуру. – Я стою там, где хочу, – Леви убирает его палец из своего пространства двумя пальцами, аккуратно, как убирают грязную тряпку. – И не тычь в меня. Ты не знаешь, где были эти руки. – На бутылке колы и на поручне автобуса. – Именно. Рассадник бактерий. Эрен смеется – громко, запрокинув голову, и продавец за стеклом смотрит на него с подозрением. Леви бросает взгляд на продавца, потом на Эрена, и в его глазах мелькает что-то похожее на «боже, за что мне это». – Ты как добрался? – спрашивает он. – Пешком. – От Брикстона. – Ага. – Пешком. Пьяный. Через пол-Лондона. – Через красивый пол-Лондона! Я шел через мост, там Темза, огни, вообще красотища. Вы бы тоже пошли. Вы же любите дождь. – Я люблю смотреть на дождь, а не мокнуть в нем посреди ночи, как бродячий пес. У тебя вообще есть инстинкт самосохранения? – Есть. Просто он не очень развит. – Это я заметил. Еще на первом занятии. Эрен привалился к стеллажу – плечом, небрежно, по-пьяному расслабленно. Полка за его спиной слегка скрипит. Леви косится на нее с выражением «если это рухнет, я уйду и сделаю вид, что незнаком с этим человеком». – А знаете, что я подумал на концерте? – говорит Эрен. – Страшно представить. – Я подумал, что вы бы там стояли с закрытыми глазами и слушали так, как вы слушаете вообще все. Полностью и вот прям вообще без остатка. Мне кажется, вы вообще все так делаете – целиком или никак. Леви молчит. – Это было наблюдение, не комплимент, – добавляет Эрен и ухмыляется. – Видите, я учусь. – Ты пьян и несешь чушь, – говорит Леви, но не уходит. Стоит с корзинкой, в которой чай и лимон, и не уходит. – Может, и чушь, – соглашается Эрен. – Но это честная чушь. Пьяные люди не врут. Это научно доказано. – Это не научно доказано. – Армин бы подтвердил. – Армин – ученый. Он бы подтвердил только то, что алкоголь снижает контроль префронтальной коры, и ты сейчас – живое доказательство. – Вы знаете Армина? – Я знаю Ханджи. Ханджи знает всех. Это неизбежно. Эрен хочет спросить еще что-то – что-то важное, что крутится на кончике языка и почти вырывается, – но Леви перехватывает: – Заплати за колу. Иди домой. Ложись спать. И ради всего святого – выпей воды перед сном, иначе утром будешь чувствовать себя так, как сейчас выглядишь. – Да не так уж все и плохо! – Спокойной ночи, бестолочь. Леви идет к кассе. Кладет корзинку на стойку. Продавец пробивает чай и лимон. Леви расплачивается, берет пакет. Поворачивается к выходу. – Профессор, – говорит Эрен. Леви останавливается. Не оборачивается. – Спасибо, что не сделали вид, что меня не заметили. Пауза. Длинная. Гул холодильника. – Тебя сложно не заметить, Йегер, – говорит Леви тихо. – Ты занимаешь слишком много пространства для одного человека. Выходит. Дверь за ним закрывается с мелодичным звоном. Эрен стоит в проходе между макаронами и фасолью, с бутылкой колы в руке, и улыбается так, что продавец за стеклом начинает нервничать.

* * *

Дома он стаскивает кроссовки, падает на кровать, достает телефон. Микасе: «дошел живой» Микаса: «Хорошо. Ложись.» Потом открывает чат с Армином. «встретил аккермана в ночном магазине» «Скоро он подумает,что ты сталкер» «уже!!!» «Что ты ему наговорил пьяным?» «да про то как концерт прошел, про драку, он показал как правильно бить кулаком, а еще он сказал, что меня сложно не заметить» «это же ничего не значит да» «спокойной ночи Эрен» «АРМИН» «спи» Эрен роняет телефон на подушку. Смотрит в потолок. Пятно от протечки в темноте выглядит как карта неизвестного континента. Снится бас, от которого вибрируют ребра, и чьи-то руки, которые держат пластинку за края, аккуратно, не касаясь поверхности.