То, что я загадал

Прошла неделя. Семь дней, которые Арсений запомнил как череду маленьких катастроф и ещё более маленьких счастий. Антон научился пользоваться микроволновкой и теперь разогревал себе пиццу в два часа ночи, когда ему казалось, что Арсений спит. Но Арсений не спал. Он лежал в кресле, слушал, как Антон ходит по кухне босиком, открывает холодильник, тихо ругается, когда печенье заканчивается, и снова засыпал уже под утро — с улыбкой, которую сам не замечал. Антон перестал пугаться тени. Вместо этого он начал с ней разговаривать. — Привет, — говорил он своей тени на стене. — Ты скучала без меня? А я нет. Я был занят. Арсений делал вид, что не слышит. Но внутри что-то трепетало — смешное, тёплое, почти забытое. Они смотрели фильмы. Антон обожал старые чёрно-белые комедии и ненавидел ужасы — потому что, по его словам, «вселенной и так страшно, зачем её пугать ещё больше». Арсений включал Чаплина, и Антон хохотал так громко, что соседи снизу стучали по батарее. — Ты слишком шумный. — ворчал Арсений. — А ты слишком хмурый. — парировал Антон. И это был их лучший спор. Который заканчивался всегда одинаково — Арсений сдавался, качал головой и шёл заваривать чай. Где-то на пятый день Арсений заметил странность. Антон перестал светиться по ночам. Сначала он подумал, что ему показалось. Но следующей ночью он специально встал в три часа, заглянул в комнату — диван был тёмным. Ни голубого свечения, ни золотых искр под кожей. Антон лежал в темноте, свернувшись калачиком, и дышал тихо-тихо, как будто боялся кого-то разбудить. — Антон? — позвал Арсений шёпотом. Ответа не было. На следующее утро Антон не проснулся до одиннадцати. Это было не похоже на него — обычно звезда вскакивала в восемь, чтобы успеть схватить печенье к первому чаю. Арсений заглянул в комнату. Антон лежал с открытыми глазами, смотрел в потолок и не двигался. — Ты живой? — спросил Арсений, стараясь, чтобы голос звучал бодро. — Не знаю, — честно ответил Антон. — Кажется, я перестал быть звездой. Но и человеком ещё не стал. Я просто… есть. И всё. Арсений сел на край дивана. Потрогал лоб Антона — холодный. Слишком холодный. Как у человека, который давно стоит на морозе. — Ты заболел? — Звёзды не болеют, — напомнил Антон. — Но они могут угасать. Это называется… ну, как твоё слово. Когда лампочка тухнет. — Перегорает, — машинально поправил Арсений. И в этот момент его сердце ухнуло вниз. *** Мешочек с пылью лежал в ящике кухонного стола. Арсений высыпал немного в ладонь — золотые крупинки мерцали даже при дневном свете. Мария сказала: «Когда начнёт исчезать». Но что значит «начнёт»? Сейчас? Уже? Или это только начало, и есть время? Он позвонил ей. Трубку взяли не сразу. — Да, милый, — голос Марии звучал устало. — Я знаю, почему ты звонишь. Он перестал светиться? — Да. И он сказал, что угасает. — Это нормально. Чем дольше звезда на Земле, тем быстрее она теряет свою сущность. Через месяц он станет обычным человеком. Если, конечно, дотянет. — А если нет? — Если он вспомнит желание раньше — сгорит. Если ты не дашь ему достаточно тепла — погаснет. — Мария помолчала. — Ты должен быть рядом. Постоянно. И дать ему то, чего ему не хватало на небе. — Что ему не хватало? — спросил Арсений. — Тишина. Ему не хватало шума. Живого шума. Твоего голоса. Твоего дыхания. Твоих рук. — Мария тяжело вздохнула. — Звезды одиноки, милый. Они смотрят на нас сверху, но сами никогда не знают, каково это — быть с кем-то. Дай ему это чувство. И, может быть, он останется. Арсений повесил трубку. Постоял у окна, глядя на серое октябрьское небо. Потом достал из шкафа плед, заварил чай, взял пачку печенья и пошёл в комнату. — Антон, — сказал он. — Давай сегодня не вставать с дивана. — Зачем? — удивился Антон. — Будем лежать и смотреть дурацкие фильмы. И есть печенье. И разговаривать. Хочешь? Антон посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. Потом кивнул. — Хочу. Они включили Чаплина. Антон смеялся, но уже не так громко, как раньше. Арсений сидел рядом, чувствуя плечом холодное плечо звезды, и думал о том, что он никогда в жизни так не боялся. *** На шестой день Антон попытался выйти на улицу. — Я хочу увидеть дождь, — сказал он. — Настоящий. С неба. Чтобы капли падали на лицо. — Ты замёрзнешь, — возразил Арсений. — Может быть, тогда станет легче. Арсений не нашёл, что ответить. Он надел на Антона свою куртку (слишком большую, рукава болтались), свои носки, свою шапку. Антон выглядел как чучело, но улыбался. Они вышли во двор. Дождь моросил мелкий, противный, но Антон подставил лицо и закрыл глаза. — Помнишь, — сказал он, — я в первый раз увидел дождь из окна. Ты тогда сказал, что я больной. — Ты и есть больной, — буркнул Арсений, но без злости. — Я теперь понимаю, почему люди любят дождь. — Антон открыл глаза. — Он тоже падает сверху. Не спрашивает, хочешь ты этого или нет. Просто падает. — Ты слишком философствуешь для человека, который неделю назад не умел включать кран. — Я быстро учусь. — Антон повернулся к нему. В его глазах не было прежнего прозрачного света — они стали темнее, человечнее. И от этого Арсению стало страшно. — Слушай, Арсений. Если я исчезну… ты не вини себя. Хорошо? — Не исчезнешь, — твёрдо сказал Арсений. — А если? — Я сказал — не исчезнешь. — Он взял Антона за руку. Холодную, тонкую, почти невесомую. — Я не дам тебе исчезнуть. Понял? Антон улыбнулся. Но ничего не ответил. *** Ночью Арсений не спал. Он сидел в кресле, сжимая мешочек с пылью, и смотрел на дверь комнаты. Антон уснул сразу — устал после прогулки. Но спал беспокойно, ворочался, иногда вздыхал. Арсений несколько раз вставал, поправлял плед, проверял, дышит ли он. В три часа ночи он услышал странный звук. Будто кто-то плакал. Тихо, надрывно, беззвучно. Он заглянул в комнату. Антон сидел на диване, обхватив колени руками, и трясся. Слёз не было — звёзды не умеют плакать, — но всё его тело дрожало мелкой дрожью. — Что с тобой? — Арсений подбежал, сел рядом. — Я вспомнил, — прошептал Антон. — Частично. Не всё желание. Но одну фразу. — Какую? Антон поднял на него глаза. В них больше не было космоса. Только страх. — «Чтобы кто-нибудь меня увидел», — сказал он. — Ты прошептал это. Я помню твой голос. Ты был маленький. И ты плакал. Арсений замер. Комната поплыла перед глазами. — Я… я не помню, — выдавил он. — А я помню. — Антон схватил его за руку. Его пальцы были ледяными. — Если я вспомню всё… я должен буду исполнить. Сгорю. Арсений, я не хочу сгорать. — Не вспоминай, — Арсений обнял его. Прижал к себе, чувствуя, как колотится под рёбрами чужое сердце — слабо, неровно, как последний лист на ветру. — Не вспоминай, пожалуйста. Забудь опять. Спи. Просто спи. — Я не могу забыть, — прошептал Антон в его плечо. — Оно само приходит. Каждую ночь. Всё ближе. Они так и сидели — обнявшись, в темноте. Арсений гладил его по голове, чувствуя, как волосы пахнут озоном и чем-то сладким, почти забытым. Антон постепенно перестал дрожать. Его дыхание выровнялось. — Не уходи, — сказал он спросонья. — Не уйду, — пообещал Арсений. И остался. Сидел на диване до утра, сжимая в кармане мешочек с пылью, и думал о том, что он никогда в жизни никого так сильно не хотел спасти. *** Утром Антон проснулся нормальным. То есть — весёлым, болтливым, с вечным «а что это?» и «а почему?». Но Арсений заметил, как он побледнел. Как круги залегли под глазами. Как руки дрожали, когда он подносил кружку с чаем. — Ты должен есть больше, — сказал Арсений, пододвигая тарелку с печеньем. — Я ем, — удивился Антон. — Много. Ты сам говорил, что я обжираюсь. — Это не твоё. Это для тебя. Ты должен набирать вес, становиться тяжелее. Иначе… — Арсений запнулся. — Иначе ты станешь слишком лёгким. — Лёгким — это плохо? — Для человека — плохо. Для звезды — нормально. Но ты больше не звезда. Ты почти человек. Антон задумался. Взял печенье, откусил кусочек, прожевал. — А ты знаешь, — сказал он, — я, кажется, начинаю понимать, почему люди едят не только ради вкуса. Это даёт… силу? Да? — Что-то вроде того. — А что ещё даёт силу? Арсений посмотрел на него. Хотел сказать «любовь», но язык не повернулся. Слишком громко. Слишком страшно. — Время, — сказал он. — И компания. Антон кивнул. Улыбнулся. И съел ещё три печенья. *** На седьмой день случилось то, чего Арсений боялся больше всего. Он проснулся в кресле от странного чувства — будто в квартире стало слишком тихо. Даже холодильник, казалось, замолчал. Он вскочил, забежал в комнату. Антона на диване не было. — Антон? — позвал Арсений. Голос сорвался на хрип. Тишина. Он оббежал квартиру. Кухня — пусто. Ванная — пусто. Балкон — пусто. Только окно на кухне было приоткрыто, и ветер колыхал занавеску. Арсений высунулся наружу. Внизу, на асфальте, никого. Во дворе — никого. Сердце колотилось где-то в горле. Он уже хотел бежать на улицу, как вдруг услышал — из ванной. Тихий всхлип. Он вернулся. Толкнул дверь. Антон сидел на полу, прижавшись спиной к ванне. Обхватив колени руками. Его трясло. Но не от холода — от чего-то другого. Глаза были красными, хотя слёз всё ещё не было. — Я вспомнил, — прошептал он. — Всё. Арсений рухнул на колени перед ним. — Что ты вспомнил? — Всё, — повторил Антон. — Твоё желание. Твой голос. Ту ночь. Ты сказал: «Я хочу, чтобы кто-нибудь увидел меня настоящего и остался навсегда». Воздух в ванной стал тяжёлым. Арсений не мог дышать. — И теперь, — Антон поднял на него глаза — пустые, почти прозрачные, — я должен его исполнить. Он начал светиться. Сначала слабо — как лампочка в коридоре. Потом ярче. Свет шёл из груди, из пальцев, из-под век. Голубой, холодный, неземной. — Антон, нет! — Арсений схватил его за плечи. — Ты не будешь ничего исполнять! Слышишь? Не будешь! — Я не могу выбирать, — голос Антона звучал отстранённо, будто издалека. — Не делай! — Если не сделаю, я погасну. Ты хотел, чтобы тебя увидели. Я тебя вижу. — Антон улыбнулся сквозь свет. — Я всегда тебя видел. Даже когда падал. Пятнадцать лет. Ты был единственным человеком на Земле, на которого я смотрел. — Тогда останься! — закричал Арсений. — Не уходи! Я не хочу, чтобы ты исполнял моё желание! Оно уже сбылось! Антон моргнул. Свет замерцал, но не погас. — Слишком поздно, — прошептал он. Его кожа стала прозрачной. Сквозь грудь было видно рёбра — и внутри, где должно быть сердце, горел маленький золотой огонь. Звезда. — Нет! — Арсений выхватил из кармана мешочек, высыпал пыль на ладонь и дунул в лицо Антону. Золотые крупинки вспыхнули, облепили его кожу, и свечение на секунду погасло. Антон вздохнул — глубоко, судорожно, как человек, который тонул и вдруг вынырнул. — Что… что это было? — прошептал он. — Пыль. Мария дала. Она сказала, замедлит процесс. — Арсений тяжело дышал. — Но не остановит. — Значит, у нас есть время, — тихо сказал Антон. — Сколько? — Не знаю. День. Два. Может быть, неделя. Арсений закрыл глаза. Прижался лбом к холодному лбу Антона. — Я не дам тебе исчезнуть. — Ты не сможешь меня спасти. — А если я скажу, что люблю тебя? — выдохнул Арсений. Слова вырвались сами. Без спроса. Без подготовки. Просто вырвались и повисли в воздухе — тяжёлые, страшные, настоящие. Антон замер. Свет внутри него вздрогнул, полыхнул золотом — и стал теплее. Голубой оттенок уступил место янтарному. — Повтори, — попросил он шёпотом. — Я люблю тебя, — сказал Арсений. Громко. Чётко. Как на исповеди. — Люблю твои дурацкие вопросы про вилки. Люблю, как ты спишь, свернувшись калачиком. Люблю, когда ты смеёшься над Чаплиным. Люблю, когда ты пахнешь грозой. Люблю, даже когда ты съедаешь всё печенье. Люблю и не хочу тебя терять. Антон долго молчал. Потом протянул руку и коснулся щеки Арсения. Пальцы были холодными, но уже не ледяными — живыми. — Я тоже, — сказал он. — Я не знаю, как это называется у людей. Но у звёзд это называется «светить для одного». Только для одного во всей Вселенной. Ты — мой один. Арсений поцеловал его. Неловко, со стуком зубов, с дрожащими руками. Но это был поцелуй человека, который только что видел смерть и успел её обмануть. Антон ответил. Его губы были холодными, но мягкими — как первый снег. И пахли всё той же грозой. Когда они отстранились, свечение внутри Антона уже не было болезненно-ярким. Оно стало тёплым, спокойным, как свет от камина. — Кажется, — прошептал Антон, — пыль сработала. Или… или ты сработал. — Я просто сказал правду, — ответил Арсений. — Звёзды не прощают лжи. Мария предупреждала. — А люди? — Люди — да. Но я не хочу врать тебе. Никогда. Они так и сидели на полу ванной — обнявшись, в темноте. Антон больше не светился. — Арсений, — позвал он. — М? — А печенье ещё осталось? Арсений рассмеялся. Впервые за много дней — по-настоящему, громко, до слёз. — Осталось. Я специально купил три пачки. — Ты хороший человек, — сказал Антон. — Я просто влюблённый идиот. — Это одно и то же? — Наверное. Они пошли на кухню. Заварили чай. Открыли печенье. За окном всё ещё шёл дождь, но Арсению казалось, что за этим дождём — скоро будет солнце.