Ветка сирени

Каникулы наступили внезапно — как всегда, впрочем. Последний звонок отгремел, коридоры опустели, и школа погрузилась в летнюю спячку. Для Арсения это означало свободу — относительную, конечно, потому что отцовский контроль никуда не девался, — но хотя бы не нужно было каждый день сидеть за партой и делать вид, что ему есть дело до формул и дат. Серёжа уехал с родителями на дачу и оттуда бомбардировал друга сообщениями в духе: «Тут скука смертная, одни комары, спасите». Арсений читал, хмыкал и отвечал короткими «терпи, казак». Но настоящая перемена была в другом. За прошедшие двенедели они с Антоном виделись почти каждый день. Сначала это были «случайные» встречи во дворе, потом — осознанные прогулки до магазина за мороженым, потом — совместные вечера на качелях, где Антон рисовал, а Арсений читал, и тишина между ними была уютной, как старое, разношенное пальто. Они не говорили громких слов, не давали обещаний, но что-то между ними определённо росло. Как трава сквозь асфальт — медленно, упрямо, неудержимо. А потом Антон предложил обменяться номерами. Это случилось буднично, без всякой романтики. Они сидели на скамейке, ели пломбир из пластиковых стаканчиков, и Антон вдруг сказал: — Слушай, я тут подумал. Ты мне напиши, если что. Ну, если захочешь погулять или... просто так. У меня экзамены скоро начнутся, я, наверное, буду из дома меньше выходить. Но на сообщения отвечу. Если ты напишешь. В общем... Он запнулся и уставился на своё мороженое с таким видом, будто оно только что раскрыло ему тайну мироздания. Арсений заметил, как кончики его ушей порозовели, и почему-то от этого стало тепло в груди. Этот здоровенный альфа, который мог бы раздавить его одним взглядом — в их мире так было принято, — смущался, как школьник перед первым свиданием. И это было... мило. До отвращения мило. — Ладно, давай, — Арсений пожал плечами с наигранным равнодушием, хотя внутри всё трепетало. — Диктуй. Они обменялись номерами. Антон записал его как «Арсений», и Арсений, заглянув в его телефон, фыркнул: — Можно было просто «Попов». — Мне так больше нравится, — ответил Антон. Арсений, в свою очередь, сохранил его как «Шастун». Без эмодзи, без сердечек — просто фамилия. Но каждый раз, открывая список контактов и натыкаясь на это имя, он чувствовал, как внутри что-то ёкает. Глупое, неуместное, совершенно не альфье. Их переписка началась с ничего. Антон написал первым: Шастун: Ты как? Арсений уставился на экран, лёжа в кровати и глядя на выцветшие звёздочки. Сердце колотилось. Он перевернулся на живот, набрал «норм», стёр, набрал «а ты?», стёр, набрал «чего не спишь?» и, подумав, отправил. Ответ пришёл почти мгновенно: «Не спится. Рисую всякое. Думаю».

Арсений:

О чём?

Шастун: О разном. О школе. О лете. О тебе Арсений выронил телефон на подушку и уткнулся в неё лицом, чтобы заглушить глупую улыбку. Перечитал сообщение трижды. «О тебе». Два слова, а сердце колотится, как после стометровки. Он чувствовал себя идиотом. Счастливым идиотом. «Обо мне нечего думать», — написал он наконец. Шастун: Есть. Ты интересный.

Арсений:

Я скучный.

Шастун: Ты спорный. Арсений фыркнул. Набрал: «Ты странный». Шастун: Ты это уже говорил :)

Арсений:

Значит, это правда.

Так и повелось. Они переписывались каждый вечер — иногда парой фраз, иногда засиживаясь далеко за полночь. Говорили о книгах (Антон любил фантастику, Арсений — мрачную классику), о музыке (Антон играл на гитаре, чему Арсений страшно завидовал ведь сам играл на нелюбимом фортепиано), о фильмах, о звёздах, о будущем. Антон хотел стать дизайнером. Арсений... Арсений не знал, чего хочет. Ему никогда не позволяли хотеть. — Ты должен быть лидером, — говорил отец. — Ты должен быть сильным. Ты должен продолжить род. Должен. Должен. Должен. Но никто никогда не спрашивал, чего хочет он сам. И вот, лёжа в темноте и переписываясь с альфой из соседнего подъезда, он впервые задумался: а чего он хочет на самом деле? И ответ пугал своей простотой. Он хотел, чтобы его принимали. Таким, какой он есть.

***

Однажды вечером, когда солнце уже клонилось к закату, — Антон позвал его на крышу. — Куда? — не понял Арсений, получив сообщение. Шастун: На крышу моего подъезда. Тут люк открыт, я часто сюда прихожу рисовать. Поднимайся на девятый этаж, потом по лестнице наверх. Не бойся, я тут. Арсений колебался ровно минуту. Потом натянул толстовку и вышел. Крыша встретила его простором и ветром. Город с высоты девятого этажа казался игрушечным — маленькие машины, маленькие деревья, маленькие люди. Небо было огромным, розово-оранжевым, с первыми проблесками звёзд. Антон сидел на старом пледе, постеленном прямо на бетон, и что-то рисовал в своём вечном блокноте. — Ты пришёл, — сказал он, поднимая глаза. И улыбнулся так, будто Арсений только что вручил ему подарок. — Ты сомневался? — Немного. Арсений сел рядом — не слишком близко, но и не так далеко, как раньше. Теперь между ними помещалось всего пол-ладони. Прогресс. Они долго молчали, просто глядя на закат. Потом Антон отложил блокнот и сказал: — Можно тебя спросить кое-что? Серьёзное. — Валяй. — Почему ты так боишься быть омегой? Вопрос ударил под дых. Арсений напрягся, плечи сами собой поднялись, пальцы вцепились в край пледа. Старый инстинкт — защищаться. Но бежать было некуда, да и Антон смотрел не с осуждением, а с тихой, спокойной заботой. — Я не боюсь, — глухо ответил он. — Я просто... это сложно. — Я слушаю. Если ты готов рассказать. Арсений долго молчал. Слова застревали в горле, как кости. Он никогда никому этого не говорил — даже Серёже. Но сейчас, на крыше, под огромным небом, рядом с альфой, который пах яблоками и никогда не делал больно, он вдруг почувствовал, что может попробовать. — Мой отец хотел альфу, — начал он тихо, глядя в горизонт. — С первого дня. Когда я родился и врачи сказали ему, что я омега... мама говорила, он неделю не подходил к кроватке. Просто не мог смотреть. А потом решил, что это ничего. Что он «исправит» меня. Будет воспитывать как альфу, и я стану альфой. Антон молчал. Его пальцы, державшие карандаш, побелели от напряжения. — В детстве я не понимал, — продолжал Арсений. — Думал, все так живут. Всех бьют за проступки. Всем говорят «не ной, ты же мужик». Всем запрещают плакать. Я старался. Правда, старался. Хорошо учился, ходил на музыку, занимался спортом. Думал: вот сейчас я докажу, вот сейчас он увидит, что я достоин... — он запнулся. — Но он никогда не видел. Для него я всегда был браком. Ошибкой природы. Омегой. Ветер трепал его волосы. Где-то вдалеке лаяла собака, играла музыка из открытого окна, гудели машины. А здесь, на крыше, было тихо. — И теперь, когда кто-то говорит, что быть омегой — это нормально, я не верю, — закончил Арсений почти шёпотом. — Потому что всю жизнь мне доказывали обратное. Что это стыдно. Что это слабость. Что я должен быть другим. Повисла пауза. Антон отложил блокнот. Снял очки и повернулся к Арсению всем корпусом. Его зелёные глаза в закатном свете казались почти золотыми. — Можно я скажу кое-что? И ты просто выслушаешь, не перебивая? Арсений кивнул. — Твой отец — дурак. Арсений вздрогнул. Открыл рот, чтобы возразить — всё-таки это был его отец, его кровь, его семья, — но Антон поднял руку: — Ты обещал не перебивать. Так вот: он дурак. Не потому, что он жестокий. Не потому, что он альфа. А потому, что он не увидел того, что вижу я. Ты — один из самых сильных людей, которых я знаю. — Я не сильный, — хмыкнул Арсений. — Я плакал на качелях. — И что? Сила — это не отсутствие слёз. Сила — это когда ты плачешь, а потом встаёшь и идёшь дальше. Ты каждый день живёшь в доме, где тебя не принимают. Ты каждый день слышишь, что ты неправильный. Но ты всё равно здесь. Всё равно дышишь. Всё равно пытаешься. Это и есть сила. Арсений молчал. В горле стоял ком. — И ещё, — Антон чуть смутился, но продолжил, — быть омегой — это не слабость. Вообще не про это. У меня мама — омега. И она самый крутой человек, которого я знаю. Она врач, она спасает жизни, она держит всю семью, и никто — слышишь, никто — никогда не посмеет сказать, что она слабая. Потому что сила не в том, альфа ты или омега. Сила — это то, что внутри. Он замолчал, будто сам испугался того, что сказал. Потом тихо добавил: — Я не знаю, как тебя убедить. Наверное, нужно время. Но я хочу, чтобы ты знал: для меня ты — не ошибка. Ты — Арсений. И этого достаточно. Арсений сидел, глядя в горизонт. Внутри что-то ломалось — старые, ржавые конструкции, выстроенные отцом за четырнадцать лет, трещали по швам. Это было больно и страшно. Но вместе с тем — освобождающе. — Ты правда так думаешь? — спросил он глухо. — Я правда так думаю. И если хочешь, я буду повторять это каждый день, пока ты не поверишь. Арсений повернулся и впервые за весь вечер посмотрел Антону прямо в глаза. Долго. Серьёзно. А потом уголки его губ дрогнули: — Ты правда странный, Шастун. — Снова ты про это, — Антон улыбнулся, и ямочки на щеках проступили отчётливее. — Может, тебе просто нравится это говорить? — Может. — Тогда говори. Я не против. Арсений не ответил, но его пальцы, лежавшие на пледе, чуть сдвинулись — ближе к пальцам Антона. Почти касаясь. Почти. Они просидели на крыше до темноты, и в эту ночь Арсений впервые за долгое время чувствовал не стыд за свою природу, а что-то похожее на... принятие. Слабое, хрупкое, но всё же. Словно Антон своим спокойствием и теплом проращивал в нём семена того, что он сам в себе уничтожал годами.