Максимализм

Он мог понять и принять многое, почти всё. Его не пугала ложь и манипуляции — он научился жить и мириться с этим. Напротив, с его переменчивым характером и льстивыми словами Фасцин становился намного привлекательнее. Он всегда мог надавить на нужные точки с помощью сладкой лести, нежными поглаживаниями по спине и тихим шепотом, от которого у Баранова постоянно шли мурашки по телу, заставляя согласиться на любую аферу, которую ему только предложат. Он думал, нет, он слепо верил в то, что его уважают и ценят, почитают и ставят выше других людей, поэтому каждый раз при встрече он кидался ему в объятия, как щенок, который наконец дождался хозяина после долгой разлуки с той же радостью, тем же доверием и той же глупой готовностью простить всё заранее, не замечая, как в спину уже который раз входил нож в те места, где находились еще незажитые кровоточащие раны. Наконец-то можно было забыть обо всём, на миг ощущая беспомощного себя таким защищённым в этом огромном лживом мире. Миша много раз видел, как Андрей обращается с другими, что делает и как врёт о мелочах, бесстыдно смотря прямо в глаза, а вечерами задавал сам себе вопрос, не обходится ли Фасцин и с ним также, на что от себя же получал ответ "нет, со мной не так, я для него особенный". Особенным он действительно был, особенно тупым и особенно наивным, как думал Андрей. Его особенно легко можно было провести, даже не раздумывая над сложными запасными планами для запасных планов, на случай, если нажива догадается о чем-нибудь чуть раньше. Миша никогда не догадывался. Он вспоминал прикосновения, от которых становилось трудно дышать, ради которых он готов был не замечать всё, что происходит у него под носом. Фасцин знал, что для простых манипуляций совершенно необязательно показывать признаки привязанности и проводить ночи вместе, но он настолько привык к этому режиму, что не видел в этом ничего криминального и яро отбрасывал любые мысли о том, что питает к Баранову не только презрение, замечает в нем не только удобного друга детства. После операции у него вообще больше никого не осталось. Люди в жизни не задерживались дольше, чем на два дня, а женщины так и вовсе, не дольше чем на ночь. В какой-то степени это Фасцина успокаивало. Но в состоянии сильного опьянения он всё-таки мог проронить пару слов о том, насколько сильно скучает.