фигура умолчания

Хотелось смеяться. Хотелось плакать. Хотелось танцевать, крутиться вокруг своей оси. Хотелось петь любимую песню, неважно, что у нее был тупой своей бессмысленностью текст. Хотелось оттанцовывать эту тупую чечетку, разбившую жизнь еще лет в 8. Хотелось быть всем и ничем одновременно. Этот раз не отличился от предыдущего. Мысли было приятно произносить вслух, особо этим заговорщическим тоном, словно он был рассказчиком истории; — ...и в этом мире не было бы других деревьев, кроме яблонь. Люди бы там ходили в шапках, в... как они называются?... Люди бы там ходили в... панамах! И это лишь меры предосторожности, вдруг яблони бы ударили их по башке своими яблоками?! — Восторженно вдохнув, набираясь воздуха для важной речи, он затараторил с новой скоростью, — а еще были бы «ядерные» сезоны, когда... э-э... зимой была бы очень сильное такое лето, прям пекло! А люди бы в это время загорали на пляже, с галькой! Галька была бы холодной, а не теплой, и они бы лежали на ней... Ребенок, или, давайте назовем его «Баттерсом», зажмурился. Глаза болели от напора, однако Баттерсу было плевать, — он полетел. Расправив крылья, как опытная птица, встал на носочки и закрутился, закрутился, закрутился, — троекратно прокрутился вокруг своей оси, пока на лице натянулась улыбка, происхождение которой стало огромным сюрпризом, ведь она появилась непроизвольно, но казалась такой правильной в тот момент. Голова кружилась, а ноги теряли землю, путались сами друг с другом, ссорились, будто чего-то не поделили, имели схватки друг с другом, переплетаясь. И, наконец, пока сердце стучало так быстро, что отдавалось эхом в ушах, раздался звук поражения. Мир вновь обрел свою привычную повседневность, опять преобразился в скучный. Остатки наслаждения растворялись в воздухе тяжелым дыханием Баттерса (ныне его будем звать еще и Леопольдом, не запутайтесь!). Блаженная улыбка сползала, ртом хватался воздух, а глаза, к сожалению, открывались. И перед Лео предстал не тот мир, придуманный еще часа три назад, — нет, перед ним, во всей красе, показалась собственная комната в доме Стотчей, город Саут-Парк, планета Земля. Пока идея не ускользнула из головы, пока глупые феи-воровщицы (которых мальчик выдумал недели четыре назад) не украли у него оригинальность, Баттерс решительно вскочил, и от этой резкости перед глазами начали расползаться черные круги. Но уже спустя пару секунд в дрожащей от волнения руке Леопольда уверенно лежала ручка черного цвета, коим он решил сотворить зарисовки чудесного мира, в то время, как в голове уже витали возможные названия. И, прямо так, уперевшись левой ладонью в поверхность стола, Баттерс начал свои первые штрихи, старательно выводя округлое яблоко. Игольчатым наконечником вывелась кривая линия, слишком длинная и прямая для яблока. Желая исправить, художник тут же нагнулся ближе, словно это могло как-то помочь, и закусил язык. Но рука словно не слушалась; непослушная, она вдруг стала не своей, и вместо округлой фигуры узнаваемого яблока на белоснежном холсте бумаги начала появляться новая линия, параллельная данной. — Эй! Ты чего? — Залепетал Баттерс, недоумевая, затараторил он это непонятно кому: холсту, ручке, своей руке или чему-то другому. Вскоре, две линии уже были соединены одной закругленной, а на другом конце, где было соединение поперечной, зарождалась фигура прямоугольной формы с обведенными тонкими краями. Затем, когда та наконец появилась во всей красе, финальный штрих настал — с середины застежки квадрата была проведена перпендикулярная линия ровно к поперечной линии тех параллельных. — Нет... нет... нет-нет-нет! — Лицо мальчика было искажено в чистой панике; зрачки сузились, нездоровая бледность то и дело льнула к лицу — даже губы, привычно бывшие розоватыми, теперь окрасились в побелевший оттенок. Рот залило сладким металлическим вкусом — язык, кажется, прокусился, выпуская наружу красную жидкость. Но рука продолжала. Ей было плевать на каких-то маленьких мальчиков, начавших свои трагедии. На холсте, вернее, на самой фигуре, отсутствовали дырочки. Ручка, снабженная уверенностью в движениях и чернилами, смело вспомнила об этой "художественной ошибке", потому и продолжила круговые движения. Круг. — Нет!... Что ты... Круг. — Хватит-хватит!... Круг. — Хватит! ...хватит! Круг. — Прекрати! Хватит, прекрати!... Круг. На лице не осталось сухого места. По щеке стекали слезы, которые горько отдавались в горле, до боли блокируя проход воздуха, — простыми словами, он задыхался. Пока рыдания давили грудь, мальчик бессчётное количество раз старался набрать в себя воздух, но тот не поддавался, получалось лишь издавать звуки, похожие на те, что издают люди, которых душат. Сопли тоже сочились по подбородку, где скопились и слюни, и сопли, и слезы. Взгляд фокусировался лишь на фигуре ремня. Трясущееся тело не соображает вовсе, ведь перед глазами вспыхнули воспоминания, и они, поверьте, не из приятных. Лео скулил и откровенно орал, наплевав на то, что это еще сильнее ухудшит положение. Впрочем, о том, что будет дальше, он не волновался абсолютно — каждая секунда для него проживалась, как минута или более, он был полностью поглощен горем в моменте, ломавшем его напополам. Внезапно ручка в его сведенной судорогой руке хрустнула. Пластик треснул, и из него, как из истекающего кровью воина, полилась чернющая липкая жидкость, заливая руку, стол, рисунок, пальцы ....

Или ему это только почудилось?

***

Очередное облако воспоминаний и фантазий лопнуло, стоило лишь женскому голосу спокойно потревожить сон привычной фразой. — Сейчас уже семь, — приговаривал голос тихо-тихо, но, к сожалению, уже рушил сновидение, — вставай-вставай, в школу опоздаешь же! Ночник, оставленный еще с ночи включенным, работал так упорно, что выхватывал из темноты растрепанные светлые волосы, захлопнувшиеся ресницы, глядевшие вниз, принт на домашней футболке (какой-то странный, кажется, с нарисованными котиками, усыпающими весь "холст") и штаны розовые, где белый цвет рисовал различные хаотичные линии, плетущиеся друг за дружком. Это, несомненно, была фигура Леопольда, — здесь, в этом доме, он не имел стеснения, сковывающего выбор одежды, — как вы видите, одевался он абсолютно невпопад, не сочетаемо, плохо, грубо говоря. — Сейчас, мамочка... — Простонал сонным голосом тот, вертясь с бока на бок, словно не решаясь никак прекратить ту приятную минуту, когда часы говорили бежать, а кровать же укутывала в пушистые одеяла, будто облака, и просила мягко лишь остаться и лежать, отдыхать. В голове все еще витали остатки кошмара, который мучил ночью. Воспоминания оставались лишь вспышками, возвращаясь и ослепляя своими яркими картинками резко и без предупреждения. Но Баттерс, потирая глаза, словно смывал с себя остаточные фрагменты, а те оставались в воздухе, ища новую жертву.

***

Спустя пару мгновений мальчик уже восседал на стуле, сидя за столом и ковыряя вилкой аппетитные блины, приготовленные мамой. Мать сложила их в огромную тарелку, поставив рядом банку со сгущенкой, как любил Лео. Тот же был рад завтраку, принимал трапезу, строго держа спину прямо. На ковре рисовались геометрические фигуры светом, проходящим сквозь окна. Баттерс, отломив вилкой кусок, уронил взгляд на пол и движения его замедлились, пока и вовсе не остановились. Вилка застыла в ожидании, крепко сжатая в руке, но Леопольд уже не видел ни блинчиков, ни маму, чьи руки хозяйско намывали посуду и гремели, добавляя некий уют кухне, ни часов, которые строго показывали бегущее время. Не забывая хлопать ресницами, Стотч рассматривал светящиеся фигуры, наконец продолжив хотя бы делать вид, что руки заняты нарезанием блина. Взгляд бежал по граням, останавливался на вершинах, обдумывая и высчитывая количество линий, а потом продолжал то же уже с другой гранью, переходя медлительно на последующую фигуру. Квад-рат. Квадрат распластался по ковру, сталкиваясь одной гранью, — вернее будет сказать, — пересекая своим острым углом с начерченной коричневым цветом окружности на ковре. Он отметил мысленно точку пересечения, а потом... — Баттерс, опять в облаках витаешь? — Раздался раздраженный женский голос над ухом. Родной, но оттого поистине пугающий, он звучал привычным упреком. — Извини, мам... — Последовал неуверенный ответ. Лео опустил взгляд на завтрак, нахмурив бровки. Последовала тишина, пока Баттерс отправил кусок блина в рот и принялся жевать, практически не чувствуя вкуса. — Ты точно не опоздаешь? — Спросила женщина, выдохнув от напряжения. Непонятно было — волнуется ли она иль подыскивает причину оставить на домашний арест лишний раз. — Точно! — Ответил Баттерс с набитым ртом, ведь не хотел расстраивать мать. Линда покосилась на сына, прежде чем взять в руки телефон и приняться за какие-то важные дела, которые тревожили ее намного больше. — Результаты SAT не пришли все еще? Баттерс поперхнулся. — Не знаю... Нет, кажется... — Ответил тот, находясь под надзором осуждающего (как ему казалось) взгляда матери. — Но ты же не хочешь расстраивать нас с папой, верно? — Лео кратко кивнул, понимая, к чему она ведет, — Ты ведь не хочешь потом всю жизнь жить, как Маккормики? Услышав знакомую фамилию, Леопольд встрепенулся и начал слушать еще более увлеченно, а лицо выражало крайнюю заинтересованность и некую настороженность, ведь про семью его друга в доме говорили либо плохо, либо никак. — Кэрол эта — это просто ужас. Пыталась я с ней общаться, необразованней людей не видала. И муж тоже весь такой же. — Линда тяжело вздохнула, голос ее чуть смягчился, — Помню, ты с их сыном общался, да? Сердце Баттерса забилось сильнее. Да, общался, конечно общался. В младшей школе Лео отправился в путешествие в огромный мирок под названием Гавайи, — но нет, не один, вы не подумайте. Как раз таки этот «оборванец» и сопровождал его в поездке. На душе почему-то стало теплее, а в голове появились воспоминания дальше Гавайев. Леопольд вспомнил во всех красках, как они играли в игры с одноклассниками, он помнил, как изображал паладина, а «нищий» был принцессой в королевстве Купа Кип. Помнил и то, как друг привлекательно выглядел в женском платье, как парик, идиотский, шел ему и даже красил лицо. Баттерс испытывал смутные чувства к этому образу, но можно было заявить, что тот его привлекал побольше одноклассниц. — Да, общался. А чего спрашиваешь? — Баттерс тепло улыбнулся, отчего с голоса спала та тревога, бывшая в нем еще минуту назад. Про завтрак благополучно забыли — тарелка остывала на столе, никому не нужная и брошенная. — А сейчас общаетесь что ль? — Ну... — Баттерс замялся, взгляд упал вниз, а пальцы цепляли край голубого худи. Он не мог выбрать — врать матери, сказать, что он с тем мальчиком уже не общается, что испытывает к нему даже легкое презрение, или же сказать правду, но потом за семейным ужином выслушивать оскорбительные слова, посвященные как раз таки другу? — ...эм... Линда застыла в ожидании ответа. Ее взгляд сфокусировался на часах, покинув встревоженное лицо Баттерса, в глазах которого плескался страх. Она ахнула. — Баттерс! На часы взгляни-ка! — Затараторила женщина. — Ой-ой... — Разочарованно ойкнул тот, прежде чем спрыгнуть со стула и отправиться в прихожую, предварительно крикнув в спешке «я побежал!».