Моему дорогому воину

Огонь в костре давно угасал, оставляя за собой лишь тёмные угли и редкие всполохи искр. Ночь стояла тягучая, холодная, и только где-то вдалеке слышались тихие шаги новобранцев. Ульвар сидел на камне, откинувшись спиной к деревянному столбу, и вытирал кровь с меча. Он устал. Не от битвы — от того, что кипело внутри. Цвии больше не было рядом. Но вместо облегчения внутри него поселилась пустота. Рука машинально скользнула к поясу, где висел маленький мешочек — привычный, потрёпанный, пропитанный запахом кожи и дыма. Внутри обычно были только мелкие вещи, кусочек угля, складенная тряпица… но пальцы нащупали что-то новое. Тонкая складка бумаги. Он нахмурился, развернул её. Неровные, но уверенные буквы. Почерк, который он видел, когда она оставляла метки на пергаменте, врезала слова в древесину кинжалом, писала коротко, но точно. Это была Цвия. «Моему дорогому воину» Его пальцы крепче сжали листок. Он читал, а сердце билось так, будто он снова стоял в гуще битвы. «Мой воин, мой север, мой бурный поток, Ты пламя, что в битвах не знает оков. Я знала тебя по клинку и по стали, По взгляду, что жёг, но не предавал. Ты клялся, что честь — это только мечи, Что сердце — лишь слабость в груди у мужчин. Но если бы смерть унесла тебя в вечность, Я б выбрала Хель, лишь бы быть там с тобой. Ты помнишь, родной, как руны звенели, Как вместе мы шли по тропе без имен? Как боль за тебя мне была слаще чести, Как в битве мой меч заслонял твой поклон? Но я — только ложь, тень в ночной тишине, Я пала, я скрылась, дрожала в огне. Я каюсь, мой воин, за тайну, за страх, Но выбора, веришь, не ведала я. Ты смотришь сквозь пламя — и в сердце мне стынет, В глазах твоих холод, как снег на камнях. Я знаю, мой воин, что рана глубока, Но боль эту, веришь, делю я с тобой. Ты скажешь: «Обман — это клинок без ножен», Но, Ульвар, мой воин, ты знай лишь одно: Я пала не в битве, не страхом сожжённая, Я выбрала смерть, но тебя — всё равно.» Твоя Цвия. Ульвар сжал листок так, что пальцы побелели, но не порвал. Сердце билось глухо, тяжело. Ну почему мне не плевать на неё? Ну почему?! Глубоко внутри Ульвар знал ответ. Потому что рядом с ней его сердце билось иначе — не яростным ритмом воина, а тихим, томным эхом. Потому что он ловил себя на мысли, что тоскует по её голосу, низкому и мягкому, что согревал его холодными ночами. Потому что её смех, звонкий и дерзкий, был единственным звуком, способным заглушить его боль. Потому что воин нуждался в ней, как волк в дичи. И это пугало. Он не мог разобраться в себе. Слишком многое свалилось снежным комом. Он боялся уйти. Боялся остаться. Но ещё больше боялся причинить неаккуратными словами боль. Но, Хель дери, как же он хотел её коснуться. Мягко очертить аккуратный нос, который едва не сломал. Поцеловать в щёки, которые она любила набивать медовыми лепешками. Умолять простить за грубость… Но между ними росла невидимая стена. И с каждым мгновением она становилась только выше. Словно мир отчаянно пытался разорвать их. А между ними было всего одно слово, которое он не смог произнести вовремя: «Прости». Он больше не мог терзаться чувством вины, не мог не смотреть, не мог не желать её касаться. Ульвар резко поднялся на ноги. Ему нужно было видеть её, говорить с ней, быть рядом. Он шагал быстро, почти не осознавая своих движений. Его сердце гулко билось в груди, а в руках он всё ещё сжимал её письмо. Цвия стояла у стены казармы, скрестив руки на груди, но внутри неё всё сжималось. Она ждала. Она хотела увидеть его. Она чувствовала его шаги ещё до того, как услышала их. И сразу поняла, что он идёт к ней. Жаркая волна прокатилась по телу, но это был не страх. Ожидание. Тревога. Надежда. Она стиснула пальцы на ткани рукава, сердце сжалось в предчувствии. Но она боялась обернуться. Ведь если она ошибалась? Если он просто проходил мимо? Но он не остановился. Шаги приближались, гулко отдаваясь в её груди. Она медленно подняла голову. И всё же обернулась. Он стоял перед ней. Луна серебрила его тёмные волосы, взгляд был напряжённым, в пальцах он всё ещё сжимал листок бумаги. Она знала, что он прочитал её письмо. Он смотрел на неё так, что у неё перехватило дыхание. Но ничего не говорил. Она хотела что-то сказать, но язык не слушался. И вдруг… Он не дал себе времени на сомнения. Он сжал бумагу в руках, сделал шаг вперёд и, почти сорвавшись, нервно выпалил: — Цвия, я хотел сказать…

***