Попаданец против клишированного сюжета: fight!

༶•┈┈⛧┈♛ ✩ ♛┈⛧┈┈•༶

      В пафосных фильмах и многих книжонках часто твердят, что, когда смерть, нарушив личное пространство, приближается слишком близко к человеку, то перед его/её глазами непременно проносится вся собсвенная никчёмная жизнь в виде калейдоскопа из постыдных моментов, несбывшихся надежд или мечтаний и лиц школьной любви, от которой ты так и не добился/-ась взаимности. Знаете, этакий «интимный» предсмертный кинопоказ на единственного зрителя.       Так вот, спешу разочаровать: всё это чушь, если грубо, то — пиздёшь, беспардонное враньё и самая что ни на есть гнусная провокация со стороны мироздания. Потому что, вот например, перед прекрасными глазами Феликса пронеслась отнюдь не панорама воспоминаний, а вырви-желательно-с-корнем-глаз розовая табличка. Такая, знаете, кричаще-гламурная, будто её спёрли из салона красоты, где делают маникюр с накладными стразами, что блестят не хуже отполированного алмаза. Они обильно усыпали поверхность таблички, переливаясь настолько вульгарно, что даже сороки бы застеснялись взять их в свою коллекцию блестяшек. Жирные, выпуклые буквы, щедро залитые блёстками, беззвучно, но от этого не менее истерично, орали текст, складывающийся в ебейшее послание всего человечества: «Поздравляем! Вы были избраны на почётную роль главного страдальца очередного клишированного сюжета. Приступайте к мучениям согласно графику».       Просто — что, блять?       Грамматическая конструкция рассыпалась быстрее, чем его рёбра под колёсами того злополучного грузовика. Какая, нахрен, «почётная роль»?! Почёт — это когда тебе вручают грамоту под аплодисменты коллег, а не когда тебя, словно персонажа очередной манхвы, пинком отправляют в сюжетную мясорубку. Что ещё за «приступайте к мучениям»? Профсоюз хотя бы в курсе таких условий труда? Где, спрашивает Феликс, пояснительная записка? Где регламент, инструктаж по технике безопасности или, на худой конец, постскриптум в виде сиротливых буковок P.S., набранных хотя бы восьмым кеглем?!       Что, чёрт вас дери, произошло?!       Тут внутренняя истерика, дремавшая где-то в подсознании, решила, что настало её звёздное время. Она не захотела по-простому робко постучаться в дверь или вежливо приоткрыть окошко. Она ворвалась, а точнее, к херам разъебала дверь, разнеся её на такие мелкие щепки, что даже самый отчаянный и профессиональный бойскаут не смог бы развести из них маленький костёр, чтобы поджарить зефирку. И, эффектно возникнув на импровизированном пороге, с торжествующей ухмылкой человека, который припёрся без приглашения, заявила: «Вы не ждали — я припёрлась!». После чего начала бомбить всё и вся с методичностью энтузиазта, достойного лучшего разрушителя. Да так, что любой титулованный разрушитель миров, случайно заглянувший на огонёк, тихонько забился бы в угол и делал вид, что он тут просто шкаф, лишь бы его самого не тронули и не втянули в этот локальный апокалипсис.       Так, спокойно. Нужно взять себя в руки и собраться…       Собраться?! Как тут, мать его, собраться, когда, блять, ничегошеньки не понятно? Вокруг одна лишь розовая вязкая неизвестность и ощущение, что тебя только что обманули самым наглым образом. Ни инструкции, ни карты местности — только непонятная пустота и чувство глобальной подставы.       И всё же нужно попытаться разобраться в случившемся, хотя бы на уровне «куда я попал и с чего вообще начать».       А чё тут разбираться-то, если разобрали, собственно, самого Феликса? Шёл себе человек по пешеходной дороге, никого не трогал, наслаждался серым денёчком и даже мысленно не думал о высоких материях или попаданческих трендах. А тут — БАЦ — и сбили. Он, конечно, понимает, что жизнь — не сахар, но чтобы сразу в пиздец с вывеской на розовом фоне? Это уже не судьба, это издевательство с турбонаддувом и подсветкой. Где его адекватный психотерапевт или хотя бы тревожная кнопка с надписью «Верните меня обратно под колёса — там было лучше»?       За что, грузовик-сан?! Вся твоя блестящая кабина — это фасад бездушной машины кармического возмездия, приехавшей за жертвой по абсолютно ложному адресу!       Ведь Феликс, положа руку на сердце, всю свою жизнь жил, да не тужил. Был образцом тихой, отчасти монашеской праведности, если не считать периодических словесных баталий пятой категории сложности. Никого не убивал (если, конечно, не считать за убийство целенаправленное истребление всякой отвратительной многоногой мелочи вроде юрких жучков, волосатых паучков, от одного вида которых хочется принять огненный душ, и бесячих комаров с их ночными серенадами прямо над ухом), наркотой не промышлял (только чистый, незамутнённый адреналин в виде трёх банок энергетиков, выпитых залпом. И как только его многострадальное сердце раньше времени не разорвалось, устроив внеплановый фейерверк?), людям не хамил направо и налево (только в тех исключительных случаях, когда собеседник реально оборзел, перейдя все границы дозволенного. Вот тогда в глазах Феликса загорался огонёк праведного гнева, и остановить его словесный поток не мог уже никто), да и в принципе был сущим ангелом!       Упустим, что ангелом, поднявшимся прямиком из глубин Преисподней, чтобы методичной точностью выносить всем грешникам мозг. Но это так, мелкие, ничего не значащие мелочи биографии.       Вернёмся к нашим баранам, которые, судя по всему, уже дружно выстроились в очередь на жертвоприношение во имя чужого сценария. Так за что же многострадальному Феликсу выпала сомнительная честь такого «возвышения», больше напоминающего пинок под зад с обрыва в бездну клишированности?! Его, блин, как последнего лоха, избрали главным козлом отпущения всея этого балагана! — Если кто-то наивно полагает, — процедил он сквозь зубы, обращаясь то ли к небесам, то ли к тому ублюдку, что сидит наверху и крутит рулетку человеческих судеб, — что я буду разыгрывать перед кем-то сопливые драмы в духе дешёвых дорам, покорно брать на себя роль боксёрской груши и терпеть хамское, пренебрежительное ко мне отношение, то он глубоко, прямо на тектоническом уровне глубоко ошибается. Вы меня сбили, превратив моё бренное тело в фарш для пирожков, — ну и хуй с этим, бывает. Я просто встану, деловито отряхну пыль с плеч и пойду своей дорогой, насвистывая любимый мотивчик. И буду жить так, как сам захочу, игнорируя любые попытки загнать меня в рамки чужого повествования. И знаете что? Я с превеликим удовольствием и душевной щедростью насру всем в карму, если понадобится. Потому что я — Ли Феликс, а не чей-то там грустный пиздюк, специально выведенный для сюжетного пиздеца. Я сам себе хозяин, режиссёр и спонсор этого личного театра, и пусть весь этот клоунский цирк, который мне распланировали по минутам, катится к хуям бычьим, спотыкаясь о собственные разукрашенные башмаки. Я разнесу весь этот написанный грёбаный сценарий в бумажную труху, которую даже самый лучший бюрократ не сможет склеить обратно скотчем. И, может быть, даже приду к тебе, судьбинушка, с бокалом мартини в руке, украшенного оливкой на шпажке, и, глядя прямо в твои бесстыжие глаза, с улыбкой спрошу: «Ну чё, тварь, не ожидала?». — Ты какого хрена лыбишься, как пациент, сбежавший из палаты для особо буйных? — неожиданно разрезал пространство незнакомый хлёсткий голос. — Я тебя не настолько сильно ударил, чтобы ты всем умом тронулся. Так что брось это дешёвое притворство, пока я не решил добавить тебе для убедительности ещё пару синяков.       Этот раздражённый, пропитанный высокомерием окрик бесцеремонно выдернул Феликса из розовой пелены, что всё ещё крайне едко разъедала взор, словно в глаз плеснули коктейль из блестящего лака для ногтей и шипящего шампанского. Потребовалось несколько мучительно долгих секунд, чтобы сфокусироваться на источнике шума.       Феликс по-птичьи дёрнул голову в сторону, отчего его многострадальная шея несогласно и крайне осуждающе хрустнула — мол, «ты бы ещё на 180 градусов её вывернул, дружок». Перед ним, материализовавшись из мутной дымки чужого мира, стоял обладатель того самого голоса — типичный представитель породы «умеренно красивых мужиков с непомерно раздутым эго». Одет этот экземпляр был в синий костюм явно от какого-то пафосного бренда, ткань которого, казалось, тихонько нашёптывала: «Я стою больше, чем твоя годовая аренда жилья».       Но самым примечательным в нём было лицо — с настолько надменной, самодовольной и прямо-таки аристократически выведенной мордой кирпичом, что кулак Феликса непроизвольно дёрнулся, зажив собственной жизнью и страстно мечтая проделать в этой скульптурной композиции несколько демократичных отверстий. Рука буквально завибрировала от предвкушения, но Феликс, проявив чудеса выдержки, достойные отдельной медали «За сдерживание порывов перед лицом мудачества», кое-как осадил свой праведный гнев.       Так, сначала — разведка словесным боем и выявление всех улик, а уж потом, тщательно всё обмозговав, можно будет с чистой совестью (и с огромным удовольствием) разочек (или чуть больше, кто ж считает в такие моменты) от души въехать по этой скукоженной, словно печёное яблоко, физиономии. — Тск, язык прикусил что ли? — недовольно цыкнул этот лощёный пингвин элитной породы, чьей главной и, кажется, единственной отличительной чертой было завышенное до небес ЧСВ, проглядывающее даже в том, как брезгливо он кривил губы. Казалось, ещё немного, и он начнёт откладывать золотые яйца с монограммой.       Он, по-любому, привыкший к тому, что все вокруг падают ниц от одного его аристократического взгляда, решил, что молчание Феликса — это приглашение к физическому контакту. Он потянулся своими холёными культяпками, унизанными перстнями, которые, вероятно, стоили как небольшая квартира в центре, чтобы то ли ущипнуть, то ли ухватить всё ещё никак не реагирующего Феликса за подбородок.       Но не успели его наманикюренные пальцы преодолеть и половины расстояния, как рука наглеца была молниеносно перехвачена железной хваткой, бесцеремонно заломана за спину под неестественным углом, а всё его бренное тело с чётким пинком по наглой заднице отправилось в скоростное путешествие на деревянный пол, чья стреча с поверхностью вышла громкой и больной. — Мой язык как раз-таки на месте, — Феликс, брезгливо, будто коснулся не свежего костюма, а склизкого мусора в переполненном баке, отряхнул ладони друг о друга. — А вот твоё чувство самосохранения, кажется, взяло внеплановый отпуск и укатило куда-то в закат, даже записки не оставив. Говорю в первый и исключительно в последний раз: если хоть ещё одна драгоценная частичка тебя, будь то палец, волос или даже твой надменный взгляд, коснётся меня, я обещаю тебе незабываемый сеанс психоанализа. Я терпеливо, слой за слоем, как с паршивой луковицы, сниму с тебя всю эту шелуху напускной бравады, оголю твои жалкие страхи и буду играть на них, как на расстроенном, дребезжащем пианино в прокуренном баре, пока ты не взмолишься о пощаде, захлёбываясь собственными слезами и соплями. Я достаточно ясно выразился? — Вот же ты сука! — взвизгнул с «лёгкой», откровенно бабской истерической ноткой этот внезапно взмыленный индюк (Феликс попросил мысленного прощения у всех индюков мира. Те хотя бы выглядят величественно в своей ярости, а этот был просто комично барахтающимся на полу клоуном в синем шёлке) в дорогом оперении, от ярости растерявший весь свой напускной лоск. — Смеешь мне угрожать?! Встать на колени и молись о прощении!       Видимо, всё-таки не ясно выразился. До некоторых особо одарённых доходит только через болевые рецепторы.       Что ж, видимо, придётся перейти от словесной дипломатии к более насильственным и крайне наглядным методам обучения хорошим манерам. Феликс тяжело вздохнул, разминая костяшки пальцев с красноречивым хрустом, звук которого разнёсся по помещению, как первый аккорд симфонии возмездия. — Ну, мужик, — произнёс он с обманчивым спокойствием, глядя на барахтающееся на полу недоразумение, — ты сам на это напросился. Пеняй теперь исключительно на своё генетическое отсутствие инстинкта самосохранения.

༶•┈┈⛧┈♛ ✩ ♛┈⛧┈┈•༶

— Боже, сынок, что с твоим лицом?! — взвился под своды обеденного зала неприятный, высокий голосок, который по частоте и громкости мог бы соперничать с пожарной сиреной, если бы та внезапно решила говорить по-человечески. Этот звук, больше похожий на визг перекормленной болонки, которой прищемили хвост дверью «Майбаха», принадлежал даме в преклонном возрасте, облачённой в блестящее чёрное платье, которое, к слову, обтягивало её фигуру с таким же успехом, с каким наволочка обтягивает диван: всё, что нужно подчеркнуть, было позорно скрыто, а всё, что хотелось бы задрапировать, — выпукло кричало о своём существовании всему миру. Ни грамма вкуса, зато килограммы амбиций. — Кто это сделал, а?! Кто?! Я его немедленно уничтожу! В пыль сотру! Распылю на атомы! — Вы, простите, ракетный истребитель последнего поколения, чтобы кого-то уничтожать? Или, может, у вас в клатче, помимо просроченной пудры и таблеток от давления, завалялась переносная орбитальная пушка? — скептически изогнул бровь Феликс, окидывая взглядом не только саму расфуфыренную матрону, но и весь семейный состав, чинно рассевшийся за роскошным обеденным столом.       Сам стол, кстати, размерами и убранством напоминал взлётную полосу для небольшого частного джета: приборы сияли так, что можно было пускать солнечных зайчиков, а еды было столько, что хватило бы накормить до полной несознанки целую ораву профессиональных бойцов сумо. У них в этой семейке олигархов так принято набивать пузо, причём в самом в прямом смысле?       Пока шёл воспитательный процесс того мужика, чей аристократический нос видел открытый космос и мечтал пробить озоновый слой, потому что был задран куда-то за линию горизонта, в голове Феликса, словно заставка на древнем DVD-плеере, начали неспешно и дёргано всплывать всякого рода воспоминания. Только вот незадача: принадлежали они не ему, а, как нетрудно догадаться по содержимому, предыдущему владельцу этого многострадального тела, который оставил ментальный багаж в наследство вместе с синяками.       Если вкратце пересказать эту душещипательную Санта-Барбару, то папаня с маманей этого бедолаги, недолго думая и вытерев скупую слезу умиления пачкой свежеподписанных купюр, сплавили своё чадо богатой семейке. Цель — заключение мегавыгодного для бизнеса брака, где вместо любви фигурируют годовые отчёты, а вместо клятв верности — график поставок. И, помахав на прощанье белым платочком (который, вероятно, тоже был от какого-то элитного бренда), сладкая парочка тут же упорхнула жить на Бали, потягивать кокосовую водичку и делать вид, что никакого сына у них отродясь не было.       Ну а дальше — классика жанра, старая как мир: в семейке один персонаж тираничнее другого, уровень внутрисемейной грызни сравним с сезоном большой политической игры, с твоим мнением не считаются от слова «совсем», вокруг тебя и всех остальных плетутся такие интриги, что Томас Харрис нервно курит в сторонке, а главным злодеем в этой пьесе клишированности почему-то всегда оказываешься именно ты, даже если просто молча пил чай и никого не трогал. Впрочем, истина здесь никого не интересует: всем похуй.       Ещё короче говоря, ровным счётом ничего нового и интересного. Скукотища, покрытая слоем позолоты.       Феликс уже где-то раз сто закатил глаза, пока этот неинтересный сериал старательно прокручивался в его светлой головушке, занимая драгоценные нейроны всякой ерундой. Н-да, сценарий — полный шик и блеск. Прямо хоть сейчас пой и танцуй чечётку от радости на этом самом столе, от души разбивая чужой пафосный фарфор…       Все же поняли, что это был сарказм?       Первым и самым очевидным пунктом в списке неотложных дел, который Феликс мысленно набросал за этим бесконечным столом, значилось следующее: подать на развод. Не просто тихо разбежаться, поджав хвост, а развестись со всеми мыслимыми и немыслимыми пунктами обвинения — моральный ущерб, физический ущерб, ущерб нервной системе, ущерб чувству прекрасного (глядя на местный дизайн штор) и, пожалуй, отдельной строкой — за нанесение душевных травм, несовместимых с желанием вообще находиться в одной галактике с этими людьми. Синяки и ссадины, к великому сожалению, никуда не делись после его внезапного переселения в это новое, слегка поношенное чужими проблемами тело. Да и метаболизм тут работал по принципу «что упало, то пропало, а что набили — то цветёт и пахнет». Но с другой стороны, это же просто шикарные улики! Каждый синяк — маленький абзац в исковом заявлении, а ссадина — веский аргумент в суде.       И с каких это пор он, спрашивается, стал таким неисправимым, просто до тошноты правильным оптимистом, ищущим плюсы даже в собственных-чужих гематомах? Ах да, с тех самых, как умер. Забавно, как одна маленькая смерть меняет мировоззрение. — Что ты только что сказал? — выдохнула «дорогая» свекровушка, и её голосок дал такого петуха, что стекло чуть не лопнуло от напряжения. Она картинно, словно актриса провинциального театра в сцене коронного обморока, прижала унизанную перстнями руку к тому месту, где теоретически должно было находиться сердце. Будто её, бедную, поразило молнией, выпущенной лично Зевсом за компанию с Перуном. — Ах ты хам бессовестный! Наглец! Да как ты вообще смеешь открывать свой рот в этом доме?! — Вау, да вы просто виртуоз оскорблений, маэстро словесной дуэли, — без единой яркой эмоции, с интонацией диктора, зачитывающего прогноз погоды на позавчера, лениво протянул Феликс. Он с абсолютно невозмутимым видом преспокойненько разрезал сочный, истекающий ароматным соком стейк, не удостаивая остальных даже мимолётным взглядом. Его спокойствие достигало таких космических величин, что позавидовал бы сам Будда, достигший просветления аккурат в тот момент, когда за его спиной горит монастырь, с неба падают горящие метеориты, а кто-то истерично орёт в мегафон о конце всего сущего. — Ходите на какие-то специальные, элитные курсы для оттачивания этого мастерства? «Оскорбления для чайников: от А до Я»? Дадите номерок администратора? Я тоже, пожалуй, хочу записаться на пробный урок.       Не дожидаясь ответа, первый, аккуратно отрезанный кусочек ароматнейшего мяса отправился прямиком в рот, и вкусовые сосочки, истосковавшиеся по чему-то новому, блаженно взорвались фейерверком переливающейся вкусовой палитры. Пряный, дымный, чуть сладковатый — симфония, а не еда. Давненько же он не пробовал такой божественной вкуснятины. Последний раз, кажется, в прошлой жизни, когда ещё не знал, что грузовики — это кармический общественный транспорт. — М-м-м, как вкусненько, — Феликс от искреннего гастрономического восторга даже глаза прикрыл, словно веки могли усилить восприятие вкуса и отсечь фон в виде разгневанной фурии напротив. Не иначе, как лаженство в чистом виде. — Да ты… ты… — возмущённое клокотание женщины, начисто лишённой чувства стиля и, очевидно, чувства меры, внезапно было прервано чьим-то весёлым, но неуместным смешком.       Феликс с видом крайней незаинтересованности медленно, словно делая огромное одолжение, перевёл взгляд на человека, издавшего данный звук. И так же незаинтересованно, будто разглядывал не живое существо, а скучноватый экспонат в музее, прошёлся глазами по его фигуре. Где-то на задворках сознания он был вынужден отметить вполне себе ничего такую красоту незнакомца. Где-то это лицо уже мелькало — в обрывках чужих воспоминаний, сваленных в кучу, как хлам на чердаке, но настолько редко и отрывочно, что система не смогла распознать файл. Даже жалкого намёка на имя нет. Мол: «справочная служба памяти временно недоступна, попробуйте позже».       Однако одна довольно-таки запоминающаяся, жирная и крайне значимая деталь всё же всплыла из этого информационного болота, словно пузырь метана.       Этот красавчик, посмевший засмеяться в разгар семейного скандала, — из семьи чеболей. А это значит, что перед ним сидит не просто симпатичная мордашка, а ходячая корпорация с зубами акулы и банковским счётом размером с ВВП небольшой страны. Ну просто вишенка на торте этого безумного дня. — Простите, господин Ли, умоляю, не обращайте внимания, — тут же засуетилась женщина, буквально стелясь шёлковой скатертью перед важным гостем, но исключительно с одной целью: выставить себя и своё змеиное гнездо в роли несчастных, ни в чём не повинных страдальцев. Её тон приобрёл те самые слащаво-приторные интонации, какими обычно разговаривают консультанты элитных бутиков, когда пытаются впарить тебе бракованную, но жутко дорогую сумочку. — Этот мальчик ещё не успел полностью освоиться, поэтому у него такое, безусловно, неправильное и абсолютно возмутительное поведение. Я приношу глубочайшие извинения от его имени и от имени всей нашей скромной семьи! — Дорогая, прекрати выставлять нас какими-то невежами, — раздражённо, словно отмахиваясь от назойливой мухи, пожурил жену грузный мужчина лет сорока с залысинами и заметной проседью в некогда чёрных, а теперь напоминающих припорошенный пеплом уголь волосах. Ему бы, конечно, уже давно заглянуть к хорошему парикмахеру и закрасить эту соль с перцем, а то выглядит лет на десять старше своего реального возраста и тянет на роль дедушки-пенсионера, который ворчит на всех с лавочки у подъезда. — Феликс всегда был неуправляемым, неблагодарным и не умеющим ценить то, что ему дают на блюдечке с золотой каёмочкой.       «Нихуя себе предъявочка», — мысленно присвистнул Феликс. Прямо целый обвинительный акт на пустом месте.       Все головы за столом, словно по команде невидимого кукловода, синхронно повернулись к Феликсу. Тот даже не сразу сообразил, в чём, собственно, дело, пока до него не дошло с запозданием на пару секунд: фраза, оказывается, была произнесена не в благополучной тьме сознания, а вслух. — Ой, — совершенно без тени смущения или хотя бы минимальной неловкости отреагировал блондин, невинно похлопав пушистыми, как у мультяшного оленёнка, ресницами. — Случайно вырвалось. Ну, знаете, бывает: думаешь внутри себя, а рот, эдакий предатель, уже озвучивает это. — Обведя взглядом вытянувшиеся физиономии родственничков, он продолжил уже совсем другим, обманчиво-мягким тоном, от которого веяло арктическим холодом: — Однако, раз уж слово не воробей, и вылетело оно прямиком в ваши уши, то касательно ваших слов, «дорогой» свёкр, у меня возникла парочка уточняющих вопросов. Буквально штуки три-четыре, не больше. Итак, по-вашему, «драгоценнейший» вы мой, я должен ценить и с благодарностью принимать оскорбления, которыми меня поливают с утра до ночи, побои, от которых у меня до сих пор рёбра просят пощады, и тотальное неуважение по отношению к моей, не побоюсь этого слова, прекрасной и крайне чувствительной натуре? Нет уж, упасите меня боги от такой чести. Я вам не какая-то там бесхарактерная, безвольная жертва, не умеющая связать и двух слов в свою защиту. Как вы, «уважаемые», будете ко мне относиться — ровно так зеркально и я буду относиться к вам. Всё просто, как таблица умножения на единицу. — Мелкий молокосос! — взревел глава семейства так, что, казалось, где-то в Альпийских горах сошла лавина. От ярости он с силой, пропитанной концентрированной дурью, долбанул своим мясистым кулачищем по столу, отчего ни в чём неповинная посуда подпрыгнула, испуганно задребезжала и едва не отправилась в суицидальный полёт на мраморный пол. — Да как ты смеешь, щенок, с таким пренебрежением разговаривать с нами?! С теми, кто тебя приютил, кормил и терпел твои выходки! — Отец, матушка, он совсем потерял ко мне и к вам всякое уважение! — вклинился в разгорающийся скандал третий участник, решив, видимо, что в этом костре определённо не хватает ещё парочки поленьев и канистры бензина для полного счастья. Сей вклин принадлежал не кому иному, как ошибке природы, которую боги явно создавали в неудачный понедельник, но зачем-то упаковали в люксовую дизайнерскую обёртку от дорогого кутюрье, перевязали шёлковой ленточкой и выдали за подарок судьбы. Особый шарм этому «шедевру» придавали «чуть-чуть» окрашенные в ядовитые сине-фиолетовые тона окрас. — Его необходимо проучить, причём самым строжайшим образом, пока он окончательно не распоясался! — Знаете, что самое забавное в вашем пламенном спиче? — хищно осклабился Феликс, про себя перекатывая мысль, словно леденец за щекой: «Ну и драму же они тут развели. В телевизоре за этим наблюдать ещё нормально, а вот в режиме реального времени, где ты ещё и главный герой — кринжовее раз в сто. У меня сейчас уши завянут, ей-богу». — Единственные, кто в данный момент безвозвратно потерял всякое уважение и заодно связь с реальностью, — это вы. Вы вообще задумываетесь, как сейчас выглядите в глазах нашего многоуважаемого гостя? Ни стыда, ни совести, ай-йя-яй, — с театрально разочарованным вздохом, позаимствованным прямиком из репертуара трагического актёра на пенсии, покачал он головой, скорбно прикрыв веки. — Правда же, мистер чеболь? — М-м-м, признаться, и вправду, я никак не ожидал столь… ярого, экспрессивного и, я бы даже сказал, незабываемого приёма, — задумчиво почесал подбородок красавчик с внешностью, за которую акулы модельного бизнеса продали бы собственные плавники. Его длинные пальцы скользнули по безупречно очерченной линии челюсти, а губы тронула лёгкая тень усмешки.       Вслед за этим со стороны дурацкой семейки тут же посыпалась целая лавина жалких, перемежающихся фальшивым придыханием извинений. Слова текли бурным потоком, ударяясь друг о друга, словно обезумевшие рыбы в переполненном аквариуме, но весь этот поток был по-королевски проигнорирован гостем. Его пронзительно тёмные, почти чёрные карие глаза — такого насыщенного оттенка, какой бывает у только что сваренного эспрессо — не отрываясь, с гипнотическим интересом смотрели исключительно на невозмутимого Феликса. А затем, словно вспышка сверхновой звезды, на его аристократическом лице расцвела откровенно обворожительная улыбка, от которой у любого на месте Феликса подкосились бы ноги. И бархатным, чуть мурлыкающим голосом он озвучил крайне заманчивое, совершенно неожиданное и крайне далеко идущее предложение: — Не хотите ли развестись с этим… м-м-м, недоразумением, и выйти замуж за меня, Феликс-щи? Обещаю, со мной скучно не будет, а условия контракта обсудим лично и без посторонних ушей.       А вот это уже становится действительно интересно. Феликс мысленно навострил уши, прикидывая возможные расклады и последствия.       Скучный обед внезапно превратился в партию в покер с крайне любопытными ставками.

༶•┈┈⛧┈♛ ✩ ♛┈⛧┈┈•༶

      Всё сложилось как нельзя лучше, словно сама Вселенная, обычно подкидывающая исключительно гнилые помидоры, внезапно расщедрилась и швырнула в руки Феликса целый букет свежайших роз, правда, с шипами, но это не проблема — их всегда можно отрезать.       Сначала ебанутая семейка или по-человечески — эксклюзивный набор олигархов с мозгами размером с грецкий орех и амбициями величиной с орбитальную станцию — принялась с надрывом и брызжущей через край слюной, пытаться отговорить мистера чеболя (или просто Минхо, если отбросить пафосные церемонии и сократить до уютно-домашнего) от столь опрометчивого, на их взгляд предложения. Они кудахтали, как всполошившиеся куры, узревшие лисицу в курятнике: мол, Феликс — это ходячее бедствие, позор семьи, не справится, опозорит вас, и вообще, посмотрите на его дерзкое лицо! А оно вообще-то у него очень красивое!       Однако Минхо даже бровью не повёл — лишь один его тяжёлый, как многотонный пресс, взгляд тёмно-карих глаз скользнул по этим скандалистам, и те чуть не рухнули, как костяшки профессионально выставленного домино, подкошенные этой убийственной аурой. Вот что значит сногсшибательная харизма. Наверняка он её где-то прокачивал на специальных закрытых тренингах «Как заставить людей замолчать одним взглядом: уровень Грандмастер».       А что же наш герой Феликс? Он не стал бросаться на первое же заманчивое предложение, словно голодный пёс на сочную кость, истекая слюной от перспектив.       О нет.       Сначала он со следовательским упорством выяснил абсолютно все детали: что, зачем, почему, на каких условиях, какие подводные камни, кто выигрывает, кто проигрывает и кому достанется милые тапочки с котиками. И, тщательно проанализировав полученные данные, пришёл к следующему выводу: упустить такой шанс — это всё равно что собственноручно подписать себе приговор на пожизненное отбывание в концлагере под названием «тираническая семейка».       Конечно, Феликс мог бы и дальше героически отбиваться, бодаться рогами, словно упрямый баран, и стоять на своём, но если всё время находиться в перманентном состоянии бойкота, круговой обороны и параноидальной подозрительности к каждому чиху окружающих, то так и до нервного истощения недалеко. Можно раньше времени покрыться благородной сединой, как перекормленный стрессом хомячок, или, что гораздо хуже и значительно непоправимее, улечься в твёрдый, обитый дешёвым бархатом гроб, даже не достигнув тридцати лет и не успев толком насладиться вкусом жизни.       Ни за что! Он не для того перерождался, чтобы его опять загнали в могилу раньше срока.       Благодаря обширным, явно не совсем легальным, но чертовски эффективным связям Минхо, Феликс провернул развод с местным мажором на минималках с такой скоростью, что юристы только успевали перебирать бумаги, а судья — недоумённо моргать, не поспевая за ходом процесса. Но просто тихо свалить через чёрный ход — это было не в его стиле. Чтобы уйти красиво, оставив после себя выжженную землю и незабываемое послевкусие, он подготовил финальный удар. — Вот ваш счёт за абьюз, — уверенно, с видом судебного пристава, вручающего повестку в особо циничный суд, заявил Феликс, с глухим стуком швырнув на полированный стол стопку листов, толщиной способную соперничать с телефонным справочником. Затем он эффектно, как в слоу-моушене, мотнул головой, заставив свои светлые волосы взметнуться и перелиться в свете хрустальных люстр, словно жидкое золото, и одарил напоследок эту троицу — теперь уже официально бывшего мужа и его родителей-наседок — взглядом, который без слов говорил: «Схавайте, сучки. Подавитесь и не обляпайтесь своим же ядом».       Минхо, всё это время простоявший в элегантной позе чуть поодаль, походя статуя божества, уважительно зааплодировал. Затем, грациозно, будто приглашая на вальс, он подставил локоть своему новоиспечённому — и уже можно сказать — любимому мужу. И Феликс, не раздумывая ни единой лишней секунды, с величественной небрежностью принял этот локоть, вложив свою ладонь в дорогую ткань его пиджака.       И таким образом они красиво удалились в распахнутые настежь двери, шагая прямо в объятия слащаво-розового, будто сахарная вата, заката. Там, за порогом этого змеиного гнезда, их ждала совместная, «слегка» взбалмошная и абсолютно непредсказуемая жизнь.       Потому что Минхо, при всём своём интеллекте, связях и отточенной харизме, ещё до конца не осознал, какую именно блондинистую бурю он только что приютил у себя в пентхаусе. И ещё не понял, что подписался на совместное проживание с крайне неординарным человеком, в черепной коробке которого маршируют не совсем обычные тараканы. Нет, эти тараканы носят крошечные цилиндры, пьют по десять листрлв бабл-ти и замышляют революцию, как выяснится позже.       И это, поверьте, только начало.